Вероломство

Фубуки никогда не встревала в споры о религии. Не потому что боялась задеть чьи-то чувства — ей было просто всё равно. Неинтересно. Не нужно. Она не верила ни в Будду, ни в Иисуса, ни в Аллаха, ни в кого бы то ни было. Дома у неё не было ни статуэток, ни икон, ни крестов. Не хранились ароматические палочки в хрустальных подставках, не висели священные тексты, не читались мантры или молитвы на ночь. Молитвенника, коврика или чёток у неё тоже не было. Она не носила хиджабов, платков, юбок в пол. На её лице никогда не появлялся ритуальный макияж — разве что тот, что подчёркивал скулы на совещаниях. И не соблюдался ни один пост — только интервальное голодание ради фигуры. Она не нуждалась в вере. Фубуки в целом считала, что век веры давно прошел. Ибо, черт возьми, люди живут в эпоху, где наука заменяет чудо, где информация важнее откровений! И вы смотрите, как развивается наука через экраны телевизоров — с каждым разом становящиеся все тоньше и больше. Книги больше не пахнут бумагой — вы читаете с металлических планшеток, где одним свайпом можно переключиться с научной статьи на порнушку в 4К. Какие боги? Высшие силы? Избавьте. Хочешь сделать мир лучше — вложись в науку. Пожертвуй копейку на исследование рака. Воспитай сына, который станет учёным. Или дочь — вдохновением для великого инженера. Ну или наоборот, там разницы не особо. Мир ведь держится не на чудесах. Мир держится на расчётах. И всё же… Когда она смотрела на Псайкос — особенно в те моменты, когда та улыбалась уголком губ, медленно, ядовито, — что-то в груди ёкало. Она напоминала Фубуки древние фрески — языческие, жестокие, завораживающие. Не Иисуса на кресте — нет. Скорее Лилит, пропащую в глубине ада. Или деву, что прятала нож за складками белых одежд. Божественная — в жестокости. Святая — в безумии. Красота, от которой хочется пасть ниц. Или спрятаться. Но Фубуки не делала ни того, ни другого. Она оставалась, смотрела, вдыхала, терпела. Словно на медленном, страшном, но неотвратимом восхождении — будто бы карабкалась по ступеням древнего храма, где богам приносили в жертву лучших. С годами Псайкос изменилась. Не сильно внешне — та же грация хищной кошки, та же змеистая походка, всё тот же взгляд сквозь людей, будто они ниже, чем пыль на её каблуках. Но что-то в ней стало… глубже. Словно взросление превратило её не просто в женщину, а в нечто ритуальное. Она больше не казалась просто подругой. Позже — просто врагом. Она была явлением. Эпифанией. Как дитя греческой богини Афродиты — не в смысле любви и роз, нет. А в смысле крови, вина и истеричного смеха. Плод безумного культа. Та, ради которой люди бы ломали себе пальцы о каменные алтари. Та, чьё имя бы произносили перед смертью — с надеждой или страхом. Пускай Псайкос была падшей. Поверженной. Пускай её колени коснулись земли — это ничего не меняло. Даже упав, она не теряла величия и даже в крови была выше. Как языческая богиня, которой приносят жертвы не потому, что она добра, а потому, что иначе погибнешь. Даже когда она легла в руки Фубуки — легко, словно ей там было место, — она всё равно оставалась величественной в своей красоте, в своих чертах, в своей грации равномерного дыхания. И даже тогда — особенно тогда — Фубуки ощутила, как внутри неё что-то смолкло. Затихло. Преклонилось. Она касалась плеч Псайкос, будто святыни. Смотрела в её лицо, будто в икону, нарисованную сумасшедшим. Прислушивалась к её словам так, словно за каждым могла скрываться истина — последняя, изречённая не человеком, а чем-то древним, бессмертным. Фубуки не верила ни во что. Но сейчас — готова. И сейчас — она смотрела на её пальцы — длинные, тонкие, изогнутые — и целовала их. Сначала осторожно, затем с нажимом, будто ища искупления, которого никто не требовал. По коже поднималась дрожь, в теле отзывалась молитва — без слов, без формы. Она спустилась на колени вниз — впервые ниже, впервые — перед кем-то. И задохнулась. Её губы коснулись кожи чуть выше щиколотки. Плавно. Почтительно. Почти молитвенно. Дыхание цеплялось за чужое тело, как последняя надежда за смысл. Выше. К колену. По икрам. Целуя медленно, почти благоговейно — как паломница, как последняя из слепо верующих, нашедшая своего языческого идола в облике женщины. Фубуки ощущала, как внутри неё поднимается то странное, дрожащее чувство, которое она никогда не могла назвать. Оно жгло грудную клетку изнутри, как чужое солнце. Она поднималась медленно, губами по ноге, словно читая стихи на коже. Молитву, составленную не в церквях — но в темноте между страхом и страстью. «Боже мой,» — подумалось ей, и тут же — отрезвляющий удар по разуму: — «Какой, к черту, бог?» Она опустила взгляд. Её лоб почти касался бедра Псайкос. Пальцы дрожали. Горло пересохло. Впервые за всю жизнь Фубуки хотелось не говорить — а молиться. И она не знала, к какому культу принадлежала теперь, но знала одно: если и поклоняться чему-либо — то пусть это будет она.

Псайкос.

Смертоносная. Прекрасная. Ужасная. Её смысл. Её любовь. Её богиня.