Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

— Готовка — хуйня для одарённых, — провозгласил я, с грохотом усаживаясь на стул, который под моим напором жалобно скрипнул. Стол ломился от еды: тут и салат оливье, и тарелка с румяными голубцами, источающими пар, и карбонара — любимое блюдо сестры. Но моё внимание принадлежало лишь тому, что сейчас аккуратно доставалось из раскалённой духовки. Я уже улавливал сладковатый, ванильный запах творожной запеканки — моего личного кулинарного наркотика. Нос сам собой задёргался от предвкушения. — Хочешь сказать, у тебя одарённая сестра? — усмехнулась сестрёнка, ловко ставя передо мной священный грааль. В её глазах мелькнула та самая, знакомая с детства, смесь усталости и задора. Я перестал раскачиваться на стуле и потёр ладони в предвкушении. — Ну должно же в тебе быть хоть что-то хорошее! А то только и делаешь, что ругаешь! — парировал я, вспоминая нашу недавнюю ссору из-за двенадцатичасового сидения за компьютером. — Ну спасибо, — с лёгким сарказмом протянула она, сбрасывая полотенце на свободный стул и усаживаясь напротив. Лена спокойно положила себе в тарелку пасту карбонара и пару голубцов, демонстрируя разумный подход к пищевому разнообразию, который был мне абсолютно чужд. Я, игнорируя её притворно-недовольный взгляд, сразу набросился на главную цель. Ловко орудуя ложкой, залил квадрат пышной, слегка подрумяненной запеканки обильным количеством сгущёнки. Первый кусок отправился в рот, и мир сузился до взрыва вкуса. Тёплый, нежный творог, тающий сладковато-ванильный крем, хрустящая корочка… Я непроизвольно вытянулся в струнку, глаза закрылись от блаженства. — Сестра, ты богиня готовки, — выдохнул я, снова открывая глаза и начиная настойчиво подлизываться. — Это лучшее, что я когда-либо ел! Лена наблюдала за моей пантомимой. Хмурые, сведённые от усталости брови медленно расправились, в уголках губ заплясали довольные искорки. Она кивнула, приняв дань как должное. — Хвалишь? Правильно. Хоть какая-то польза от моего маленького братца. — Прежде чем я успел среагировать, её рука настигла мою голову, безжалостно взъерошивая и без того не поддающуюся дисциплине копну тёмных волос. — Ну что за дурная привычка?! — возмутился я, судорожно приводя пальцами подобие порядка. Не то, чтобы до её атаки моя прическа была образцом стиля, но теперь она наверняка напоминала гнездо птеродактиля. — Я уже завидую твоему жениху, сестрёнка, — вздохнул я, снова вдыхая божественный аромат и продолжая уплетать запеканку с космической скоростью. — Чур, на моей свадьбе ты отвечаешь за меню для гостей. — Без проблем, — легко согласилась она, с ехидной ухмылочкой. — Но заметь — я буду просить двойную оплату. За моральный ущерб от общения с заказчиком. — Она, в своей женственной манере, отрезала маленький изящный кусочек голубца ножом и отправила его в рот, демонстрируя разительный контраст с моим пиршеством. — Думаю, я смогу потянуть, — важно протянул я, представляя себя будущим магнатом. И в этот момент меня накрыло волной такого острого, безоблачного счастья, что дыхание перехватило. Сестра здесь, живая, реальная, дразнящаяся. На столе — целая гора нашей, домашней, безумно вкусной еды. В квартире пахло чистотой, ванилью и чем-то ещё уютным, а солнечный свет заливал комнату, выхватывая из воздуха кружащуюся пыль. За окном, в унисон моему настроению, трещали птицы. Все страхи позади — экзамены сданы, впереди только долгие каникулы и поступление в колледж. Всё было идеально. Казалось, жизнь — это вот этот стол, этот свет, этот смех сестры. Но вдруг, будто кто-то пригасил солнце на полтона, что-то щёлкнуло внутри, на периферии сознания. Лёгкая, едва уловимая тень скользнула по настроению. Я оторвался от тарелки, взгляд сам потянулся к Лене. И я увидел. Это было не от окна. Это было из ниоткуда. Сгусток густой, живой темноты, похожий на чёрное масло или клубящийся дым, беззвучными волнами опускался с потолка прямо к её затылку. Он пульсировал, холодный и абсолютно чужой в этом тёплом, солнечном мире. Из этой тьмы, у двери, возник высокий и массивный силуэт. Он не двигался, стоял словно тень за её спиной. Спустя мгновение я увидел его лицо — то самое, с приплюснутым носом и низким лбом, изрезанным глубокими морщинами. Скалился своими кривыми зубами, и пристально смотрел на меня. Ледяная адреналиновая игла вонзилась мне в сердце. Голос сорвался с самого дна лёгких: Сестра, берегись! Но звука не последовало. Только беззвучный выдох. Паника, острая и тошная, ударила в виски. Я попытался дёрнуться, оттолкнуть её, вскочить — и понял, что не могу. Совсем. Моё тело будто налилось свинцом, каждый мускул онемел и не слушался. Я был парализован, заточён в собственном теле, и мог только смотреть, как эта чернота, медленно и неотвратимо, продолжает свой путь к самому дорогому, что у меня есть. — Что такое? — Лена подняла на меня глаза, вилка с нанизанной на неё пастой замерла на полпути ко рту. В её взгляде не было ничего, кроме лёгкого недоумения. Она не видела. Не чувствовала того ледяного шлейфа пустоты, что струился у неё за спиной, не видела того лица. — Эта карбонара такая вкусная! — снова улыбнулась она, и этот простой, бытовой восторг от еды резанул по сердцу острой бритвой. — Нужно обязательно включить её в меню на моей свадьбе! Её голос прозвучал так чётко, так ясно в наступившей вдруг звенящей тишине. Я осознал это с запозданием. Пение птиц за окном — исчезло. Шум машин, дальний гул города — растворился. Остались только приглушённые, утробные звуки здесь, за столом: звонкий удар металла о фарфор, когда сестра положила вилку, и тихое, беззаботное чавканье. Эти звуки казались теперь чудовищно громкими, жуткими. Я пытался кричать, но горло было стиснуто невидимой петлёй. Пытался хотя бы пальцем шевельнуть, отшвырнуть стул — но моё тело было не моим. Оно стало могильным камнем, под которым томилось моё сознание. Я мог только смотреть. Смотреть, как пространство за спиной Лены начинает… портиться. Свет не гас. Он выедался. Стена с семейными фотографиями, солнечный квадрат на обоях — всё это начинало терять цвет, насыщенность, будто выцветая на глазах. Но это была не просто блёклость. Это была тьма. Плотная, бархатистая, абсолютная. Она не имела источника — она просто проявлялась, как клякса на промокашке, медленно и неумолимо поглощая комнату. Она пожирала шторы, книжную полку, окно с его бессмысленно ярким, но теперь беззвучным светом. Встань! Чёрт возьми, встань! Тьма добралась до контуров её фигуры, а чужие пальцы моего убийцы легли на её плечи. Сначала это была лишь лёгкая дымка по краям, но в мгновение ока она сгустилась. Лена, всё ещё с лёгкой улыбкой, собиралась поднести ко рту новую порцию пасты. Она моргнула. И в момент, когда её веки сомкнулись, чернота сделал последний, стремительный рывок. Убери от неё руки! Я не могу её потерять! Не снова! Она не исчезла резко. Она растворилась. Сначала пропали края, потом силуэт стал прозрачным, расплывчатым, и через секунду на её месте осталась лишь пустота, подёрнутая колеблющейся, живой темнотой. Вилка с кусочком пасты с глухим стуком упала на чистую, теперь уже пустующую, тарелку. А потом тьма двинулась на меня. Она накатила волной — бесшумной, ледяной, плотной. Свет побежал, сжимаясь вокруг меня в маленький островок. Последнее, что я видел — это наша половина стола, ещё освящённая: моя тарелка с недоеденной запеканкой, лужица сгущёнки, её бокал с водой. Потом тень накрыла и это. Она влилась в глаза, в уши, в лёгкие. Не было ни звука, ни света, ни ощущения тела. Только всепоглощающая, бездонная чернота и парализующий, немой ужас. Я остался в ней. Заживо погребённый в полном одиночестве и тишине. Я резко открыл глаза. Резкий вдох заполнил лёгкие, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Свет. Не та всепоглощающая тьма, а мягкий, рассеянный свет из большого окна. Пахло старыми книгами, воском и… спокойствием. Библиотека. Мой взгляд метнулся по сторонам, цепляясь за знакомые очертания: высокие стеллажи, груды фолиантов в потёртых переплётах… И рядом — Анхель. Он сидел над бумагами, перо в его руке скользило беззвучно и быстро, оставляя за собой ровные строчки. Отчёт. Работа. — Проснулся? — его голос прозвучал ровно, без интонации. Он даже не поднял на меня взгляд, продолжая выводить буквы. В его тоне не было ни раздражения от моего внезапного пробуждения, ни досады. Только холодное, аналитическое любопытство. Я сглотнул ком в горле. Голос звучал хрипло, чужим: — Где мы? — Анхель тяжело, устало вздохнул. Звук был красноречивее любых слов. — Прекрати сидеть до утра и восстанови уже режим, — его перо зависло на мгновение, чтобы поставить точку. — Я уже всё сделал, пока ты спал. Поэтому выступать с отчётом перед Долором будешь ты. Он аккуратно сложил исписанные листы, постучал их торцами о стол, выравнивая, и протянул мне. Механическое движение. Безупречное. Взял их слегка трясущимися руками. Под пальцами шуршал качественный, плотный материал. Взгляд скользнул по тексту. Буквы, выведенные с необычайной чёткостью, стояли ровными рядами, как будто отпечатанные. Заглавные — с изящным, почти каллиграфическим завитком, строки — безупречно прямые. Это был почерк Анхеля. Строгий и безупречный. Мой собственный почерк всегда был похож на следы паука, упавшего в чернильницу и пытающегося из неё выбраться — понятный лишь мне одному. — Ничего не понимаю, — устало протянул я. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в чёрные каракули. Мысли после того… после сна были тяжёлыми, вязкими. Текст не собирался в смысл, оставаясь просто красивым узором на бумаге. И тут на мою голову опустилась рука. Не удар, не толчок. Мягкое, почти невесомое давление. Пальцы бесцеремонно взъерошили мои волосы. Я замер. Каждый мускул напрягся, ожидая… чего? Насмешки? Раздражения? Но затем медленно, будто преодолевая сопротивление, я перевёл взгляд на, уже стоявшего рядом, Анхеля. Он смотрел на меня. Его глаза, обычно острые и оценивающие, сейчас были… Равнодушными. Ни тени злости, ни привычной ему едкой усмешки. Только странное, леденящее спокойствие. Абсолютное и неестественное. — Ляжем сегодня пораньше, — произнес он тем же ровным, будничным тоном. Что-то внутри меня сжалось в холодный комок. — Что с тобой? — голос прозвучал глухо, почти шёпотом. Он медленно наклонил голову. Уголки его губ дрогнули. — Со мной? — Лёгкий, воздушный смешок, лишённый всякой теплоты. Затем он наклонился ниже. Медленно. — Это с тобой что? — О чём ты? — но ответа не последовало. Расстояние между нами сокращалось, я видел каждую ресницу, бледную кожу, холодные, пустые глаза. Его дыхание коснулось моего лица. Казалось, ещё мгновение, … Резко открываю глаза. Сердце бешено колотилось. Я сидел в кровати, пальцы впились в шёлк простыней. Грудь вздымалась, ловя воздух, который сейчас казался непригодным для дыхания. Моя комната. Утро. Слабый солнечный свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры. Осознание возвращалось обрывками. Сон. Сестра. Дом. Библиотека. Анхель… Его лицо, его взгляд. Стук в дверь прозвучал неожиданно и громко, заставив вздрогнуть всем телом. — Войдите, — еле выдавливаю из себя хриплым голосом. Надеюсь, мне показалось, что он звучал жалобно. Дверь скрипнула. Вошёл слуга, почтительно склонив голову. — Генерал Райс, прошу прощения за беспокойство в столь ранний час. Повар желает узнать ваши предпочтения касательно меню на сегодняшний званый ужин. Что?.. Слова повисли в воздухе, лишённые смысла. Я уставился на мужчину преклонного возраста, пытаясь заставить мозг работать. Повар? Ужин? Потом, будто сквозь туман, всплыло: сегодня должны прибыть знатные гости с соседних территорий. Важные переговоры. Театр приличий, за которым будет решаться судьба торговых путей и чего-то, о чём мне бы знать не хотелось; на котором я бы мог вообще не появляться, ведь от моего мнения ничего не зависит. Интересно, Анхель пойдёт? — Да, — наконец отвечаю я, осознавая, что слишком долго молчу. Прочищаю горло и стараюсь быстро придумать подходящий ответ. — Пусть подадут фаршированную дичь под ягодным соусом. И те вина, которые привезли с северных склонов. Остальное пусть шеф-повар решает сам, — говорю я первое, что приходит в голову. Слуга поклонился и бесшумно удалился, а я вновь остался один. Ощущение того двойного сна висело на мне, как навязчивая мелодия, которую не выкинешь из головы. Но странное дело — в теле не было ни капли усталости. Наоборот, какая-то лихорадочная, нервная энергия била ключом, заставляя пальцы слегка подрагивать. Спать? Да ни за что. Мысль снова завалиться в постель, где меня могли поджидать новые такие же «сны», вызывала у меня тихую, но совершенно отчётливую дрожь. Нет уж, лучше что угодно, только не это. Не раздумывая больше, я сбросил одеяло. Холод воздуха заставил кожу покрыться мурашками. Движения были резкими, почти автоматическими. Быстрый ледяной душ, чтобы смыть липкий пот и остатки кошмара. Одежда — простая, тёмная, удобная для движения. Сегодня, в честь званного ужина, дали выходной, так что можно было расслабиться и выйти за пределы дворца. Через несколько минут я уже вышел в сад. Воздух был прохладным, влажным — не холодным, а именно свежим, будто мир только что омыли и оставили сушиться в предрассветной тишине. Звуков почти не было: лишь далёкий, сонный свист где-то в листве да лёгкий шелест моих собственных шагов по дорожке. Я невольно замедлил шаг. Вокруг, в мягком, рассеянном свете раннего утра, просыпалась странная, застывшая жизнь. Роса висела на каждой травинке, на каждом лепестке, превращая клумбы в россыпи крошечных хрустальных шаров. Она серебрила края листьев и тяжёлые головки неизвестных мне цветов, заставляя их склоняться к земле. Сам сад был больше похож на сон ландшафтного архитектора. Возле парадного входа, сложив передние лапы, восседал огромный зелёный пёс, выстриженный из старого, густого самшита. Его крошечные тёмные глазки-камешки смотрели куда-то вдаль с невозмутимым спокойствием стражника. Чуть поодаль, у маленького пруда, притулилась пара фигур: птица с изящно изогнутой шеей и пухлый, ушастый кролик, тоже целиком состоящие из подстриженной зелени. А по бокам от каменной лестницы восседали львы. Свет играл с этой красотой по-особенному. Лучи ещё не набравшего силы солнца были бледными, почти белёсыми. Они едва цепляли верхушки топиарных фигур, скользили по глади пруда, оставляя на ней дрожащие дорожки, но не могли пробиться сквозь нависающую пелену уходящих туч. Это создавало ощущение хрупкости, временности — будто весь этот зелёный, росистый мир вот-вот сменит декорации, и на сцену выйдет что-то другое: яркий день или, быть может, новый дождь. Воздух пах сырой, тёплой землей, влажным гранитом и густым, сладковатым ароматом цветов. Было тихо, странно и невероятно красиво — как в забытой, но живой сказке. Лёгкое напряжение начало отпускать мои плечи в этой прохладной тишине, как вдруг я заметил впереди знакомые фигуры. У маленького фонтанчика, где каменная нимфа вечно льёт воду из кувшина, неспешно прогуливались Адам с Дафной и Арктур со своим сыном. Тихую идиллию нарушила Дафна — завидев меня, она взвизгнула от восторга и, словно пушистый метеор, бросилась ко мне через лужайку, широко раскинув короткие ручки. — Ин-Ин! — её звонкий голосок разрезал утреннюю тишину. Я едва успел присесть на корточки, как она уже вцепилась мне в шею. Я невольно улыбнулся, подхватив её на руки. Арктур, держа за руку своего кареглазого сорванца, широко и искренне улыбнулся. Я невольно задержал на нём взгляд — мальчик был удивительно похож на отца. Та же смуглая кожа, тёмные волосы, и в его детских чертах уже угадывалась характерная чёткость, та же благородная острота линий. — Утречко, Инек! Прекрасный денёк для прогулки, не правда ли? — Голос Аквилла, как всегда, был полон доброжелательности и бодрости. Казалось, в любое время суток он способен сохранять неизменное настроение (даже стало немного завидно). Коротко здороваюсь и подхожу ближе. Адам на моё приветствие лишь сдержанно кивает. Я огляделся по сторонам, инстинктивно ища ещё одну знакомую, чуть более раздражённую фигуру в тени колонн или среди зелёных строений. Но его нигде не было видно. — Анхеля нет? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более обыденно. Лицо Арктура озарилось ещё более яркой, но какой-то… странной улыбкой. Слишком широкой. — О, он скоро должен подойти! — воскликнул он с излишней, показной бодростью. — Я ведь пригласил его и Дафну к себе в гости. Ну, знаешь, мой сын тут на днях хвастался перед ней своими новыми игрушечными рыцарями и тем замком с подъёмным мостом… Ну, она, конечно, загорелась. Уговорила отца в два счёта! — Арктур хитро подмигнул, будто делился секретом великого дипломатического успеха. — Анхель, конечно, сначала ворчал, что у него дел по горло, но против такой дипломатии, — он ласково потрепал Дафну по голове, та только хихикнула, отвернувшись ко мне и крепко обняв меня за шею — не устоять! Согласился. Но вот с самого утра у него возникли какие-то срочные дела. Задерживается, — пожимает плечами мужчина, недовольно скрещивая руки на груди. Затем он переводит взгляд на меня, и его открытое лицо становится воплощением дружелюбного гостеприимства. — А ты как, Инек? Присоединишься к нам? Будет весело, обещаю. Да и у нас выходной сегодня. Надо отпраздновать. — А как же званый ужин? — выпалил я, внезапно вспомнив о своей «официальной» обязанности. Арктур и Адам в один миг перевели на меня взгляд, а затем синхронно закатили глаза. Замираю, ожидая хоть какого-то внятного ответа. — На этих ужинах, — начал Адам с невозмутимостью человека, констатирующего погоду, — крыс и змей больше, чем в любой городской канаве. И те, и другие в платьях и фраках. Я глупо моргнул. — И… интересное сравнение, — выдавил, глядя на ядовитую усмешку, появившуюся на его губах. — И самое точное, — парировал он, будто делал научный доклад о ядовитой фауне высшего света. — Да брось ты! — встрял Арктур, энергично махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху-приличия. — Этот званый ужин никому не нужен. Что нам там делать? Считать, у кого перьев на шляпе больше? Слушать, как старая графиня Шерлин в сотый раз рассказывает, как её прабабка чуть не вышла замуж за короля-предвадителя? Спасибо, нет. Игрушечный замок с подъёмным мостом — это куда веселее. Я неуверенно посмотрел с одного на другого. — А так… можно? Просто… не пойти? — Адам на мой вопрос фыркнул, и в его глазах мелькнул огонёк чистейшего, неподдельного сарказма. — Долор придумал, — сказал он, делая паузу. — Пусть Долор и ужинает. Приятного аппетита. Арктур одобрительно закивал, широко улыбаясь. — Да брось, Инек! — Друг хлопнул меня по плечу так, что я едва не споткнулся о садовую гусеницу из самшита. — Поверь старому грешнику, мы отлично проведём время! Посидим в тесном кругу друзей, поболтаем о своём… выпьем… — он замолчал, заметив, как двое маленьких существ рядом навострили уши. Кашлянул. — …Сока. Да-да, прекрасного, освежающего сока! И ведь он был чертовски прав. После того кошмара, пустой комнаты и давящей тишины мысль о чьём-то шумном, тёплом доме, наполненном детским смехом, а не зловещими тенями, казалась не просто привлекательной, а необходимой. Я поставил Дафну на землю. Её маленькая, тёплая ладонь тут же вцепилась в мои пальцы с силой, достойной профессионального скалолаза. Она смотрела на меня снизу вверх — огромные глаза, полные безоговорочной веры в то, что наше совместное будущее будет состоять сплошь из приключений и сладостей. — Ну, раз вы тут все такие убедительные… — я сделал вид, что сдаюсь под невероятным натиском, и вздохнул. Но это был не вздох уступки, а самый настоящий вздох облегчения, будто я наконец-то смог расправить плечи. — Ладно, ладно, берёте меня в полон. Только чур, я на стороне того, у кого есть стратегический запас имбирного печенья.

***

Мы вошли в город меньше чем через час. И сразу попали в другой мир. Первое, что я ощутил — тишина. Вернее, отсутствие грохота колёс и ржания лошадей. Улицы здесь были широченными, вымощенными гладким тёплым камнем, но на них не было ни одной повозки. Все — от стариков до детей — перемещались пешком, и от этого пространство казалось не улицей, а просторным залом под открытым небом. Дома, низкие, приземистые, стояли так тесно, будто держали друг друга за плечи, образуя сплошную стену из потемневшего дерева и цветного камня. Но это была живая стена. С каждого крошечного балкончика, из каждого окна на меня смотрели цветы. Не просто цветы — огненно-рыжие шапки, похожие на застывшие язычки пламени, синие чаши, в которых, кажется, собралось само небо, и плети нежных стелющихся растений с серебристыми листьями. Воздух был густым и сладким от их аромата. А над всем этим, по обеим сторонам пешеходной улицы, возвышались деревья-стражи. Их стволы были цвета старой меди, а кроны смыкались высоко над головой, образуя живой, шелестящий свод. Сквозь листья пробивался свет, окрашивая камень в подвижные зеленоватые узоры. Я задержал шаг, крутя головой и разглядывая новое для меня место. — Что такое, Инек, так давно не выходил в город? — усмехнулся Арктур, заметив мою остановку. Я резко опомнился. — Д-да, давненько, — нервно потёр затылок, понимая, что веду себя странно. — Столько работы навалилось, что и не помню уже, как город выглядит. Арктур лишь понимающе кивнул, ловко подхватив сына за плечи, прежде чем тот, пытаясь догнать Дафну, едва не столкнулся с прохожим стариком. Бросил ему беглое извинение и снова повернулся ко мне. — Тебе надо почаще отдыхать. А то такими темпами и свихнуться можно. Я лишь усмехнулся в ответ, кивнул, и мы продолжили идти. Снова остановился уже у открытого прилавка с украшениями. Невольно в моей памяти всплыл разговор с Анхелем (невольно, конечно). Я нерешительно переминался с ноги на ногу, пока из-за стойки не раздался приветливый голос: — Подходите, молодой человек, не стесняйтесь! Может, для дамы сердца что-то присмотрите? — Продавец, щуря узкие глаза, поманил меня рукой. — У меня нет дамы сердца, — ответил я сухо, но всё же сделал шаг вперёд, скользнув взглядом по разложенным изделиям. — Скажите, у вас есть заколки? — Как же, конечно есть! У нас есть всё! — Он на мгновение скрылся под прилавком и тут же появился с большой плоской шкатулкой из тёмного дерева, украшенной резным орнаментом. Открыв её передо мной, он широко улыбнулся. Мои глаза разбежались от пестроты и блеска: длинные шпильки, увенчанные искусными цветами, заколки с подвесками в виде золотистых капель… Но всё это выглядело слишком нарядно, вычурно — больше для бала, чем для повседневной носки. — Нет ли чего-нибудь… попроще? — спросил я задумчиво. — Чтобы на каждый день… но при этом не женственно. — Мужчине подбираете? — уточнил продавец, и я смущенно кивнул. Чёрт, я ведь понимал, что здесь никому нет дела до таких условностей, но на душе всё равно стало немного неловко. В этот момент рядом возник Арктур, оглянувшись через плечо на Адама, который остался с детьми поодаль. — Чего застрял? — спросил он, бросая любопытный взгляд на прилавок. Я не успел ответить — продавец уже открыл перед нами другую шкатулку, на этот раз с более сдержанными, лаконичными вещами. Моё внимание мгновенно приковалось к её содержимому. Арктур тоже притих, изучая разложенные аксессуары. — Как думаешь, что могло бы понравиться Анхелю? — спросил, не отрывая взгляда от шкатулки. Я не смотрел на него, но почувствовал, как его взгляд стал пристальным, с хитринкой и лёгким прищуром. — Ну, — Арктур деловито скрестил руки на груди и важно выпрямился, — будь я Анхелем, я бы для начала дал тебе по лицу за такой подарок. — Плохой из тебя советчик, — с тяжёлым вздохом пробормотал я, понимая, что помощи ждать не приходится. Выбор предстояло сделать самому. Среди аксессуаров выделялись две шпильки. Одна — из тёмного, почти чёрного полированного дерева, с завитком на конце, напоминающим то ли язычок пламени, то ли стилизованное перо. Строгая, сдержанная, почти аскетичная. Но мой взгляд сразу же остановился на другой. Она была сделана из матового металла холодного, почти лунного оттенка. Верхушка выполнена в форме вытянутого, идеально ровного треугольника — точь-в-точь как миниатюрный клинок или наконечник стрелы. Линии чёткие, резкие, без единого лишнего изгиба. Это не было просто украшением. Это был инструмент. Красивый, смертельно изящный, но прежде всего — функциональный. — Вот эту, — сказал я твёрдо, указывая на серебристую шпильку. Продавец одобрительно кивнул, его узкие глаза сверкнули. — Мудрый выбор, юноша. «Клинок Ледяного Ветра». Говорят, их ковали в ту эпоху, когда последний бог ветров принёс себя в жертву, воздвигнув ледяную стену против адского пламени. Легенда гласит, что такое лезвие никогда не тупится. Арктур, до этого момента молча наблюдавший, присвистнул. Я уже протягивал руку к кошельку, мысленно представляя, как этот холодный «клинок» будет смотреться в волосах Рапунцель. Это было не про «нравится». Это было про то, что подходит. Идеально.

***

Дом Арктура скрывался в самом конце тихой улочки. Входную дверь скромно охраняли несколько маленьких горшков с растениями, которые, судя по всему, уже давно перешли на самообеспечение и молились только о дождях. Адам, заметив эту печальную картину, бросил Арктуру многозначительный взгляд. Тот лишь виновато пожал плечами, распахнул дверь и широким жестом пригласил нас внутрь: — Чувствуйте себя как дома! — провозгласил он и, как только мы переступили порог, добавил понизив голос: — Если проголодаетесь — холодильник ваш, руки ваши, удача — в ваших руках. Леон тут же увёл Дафну, умчавшись с ней по лестнице наверх — видимо, демонстрировать сокровища своей комнаты. Арктур же растворился в одной из комнат на первом этаже. Мы с Адамом остались в прихожей, переглянулись, и я неуверенно улыбнулся: — Ну что, может, обойдёмся духовной пищей? — Духовная пища не хрустит, — философски заметил Адам, — и напитки ей не закусишь. — Мудрая мысль. Пойдём, тогда, проверим, чем наш хозяин, кроме гостеприимства, ещё щедр. — Вздохнув, предлагаю я, интуитивно направляясь по коридору. Кухня Арктура стала для нас откровением. Его холодильник был не просто бытовым прибором — это был настоящий гастрономический архив, ковчег, спасающий от пищевого апокалипсиса. Полки прогибались под таким разнообразием, что у меня на секунду мелькнула мысль: а не содержит ли он здесь тайный буфет для проголодавшихся домовых? Сыры всех оттенков и консистенций, колбасы, загадочные банки с маринованными овощами всех цветов радуги, несколько видов хлеба и целые заросли свежей зелени… Похоже, голодать нам сегодня явно не придётся. Как по волшебству, в дверном проёме возник сам хозяин, словно почуяв святотатственное внимание к своим запасам. — Ну что, впечатлились? — усмехнулся он. — Это всё наследие няньки. Женщина свято верит, что аппетит Леона — величина непредсказуемая и космическая. Поэтому готовит, как на целый отряд. А что именно он захочет съесть сегодня после полудня, известно, как она сказала, «только богам». Вот и живём в изобилии. Я снова хмыкнул, уже по привычке, и открыл морозильную камеру. Там, среди прочих сокровищ, лежал увесистый пакет с чем-то, сильно смахивающим на мясистую часть какого-то доисторического существа. — А это что, остатки древнего дракона? — поинтересовался я, доставая монолитный кусок. Арктур махнул рукой. — Горный щелкоклык. Вернее, его менее кусачая часть. Мясо, между прочим, деликатесное. Я перевёл взгляд с мяса на его безмятежное лицо, потом на Адама. Тот уже доставал с полки огромную сковороду, будто это было самым естественным делом в мире. — Ну ладно, удачи вам здесь, а я пойду свяжусь с Анхелем, чтобы он нам чего «к столу» принёс, — подмигнул хозяин дома и снова скрылся в соседней комнате. Я повернулся к Адаму. Должно быть, мой взгляд выражал полную беспомощность, потому что брови друга чуть приподнялись — то ли от удивления, то ли от смутной догадки. — Умеешь готовить? — спросил я, и голос прозвучал так жалостливо, что даже мне стало неловко. — Я вот… только резать умею. Уголки губ Адама дрогнули, сложившись в едва уловимую полуулыбку. Не говоря ни слова, он подошёл к холодильнику, извлёк оттуда пучок зелени, несколько луковиц и овощ неизвестного происхождения, аккуратно сложив всё это на столешнице. — Ты режешь, — сказал он просто. — А я буду готовить. Я выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал неминуемой катастрофы, и тут же принялся за работу. Первые минут десять мы трудились в почти полной тишине, нарушаемой лишь мерным стуком ножа о разделочную доску и тихим треском масла в сковороде. Я старательно крошил лук — неровно, разнокалиберно, но с искренним усердием. Когда с гордостью продемонстрировал Адаму результат своих трудов, он замер на секунду, уставившись на моё «творчество». В его глазах мелькнуло что-то среднее между ужасом и раздражением. — Говоришь, резать умеешь? — спросил он без особой интонации. Я лишь виновато хлопнул ресницами, всем своим видом говоря: «Ну посмотри на меня. Я же безнадёжен». — Ладно, — Адам сдался быстрее, чем я ожидал. — Просто помешивай мясо. — Он вручил мне деревянную лопатку, а сам взял новую луковицу и нож. Я робко ткнул лопаткой в сковороду, где уже шипели куски мяса, издавая дразнящий, аппетитный аромат. — А разве сначала не лук кидается, а потом мясо? — поинтересовался, стараясь казаться полезным хотя бы в теории. — Если это мясо щелкоклыка, то оно слишком жёсткое и готовится дольше, — невозмутимо пояснил Адам, тонко и ровно шинкуя лук идеальными полукольцами. — Поэтому всегда сначала обжаривают его и уже потом добавляют лук и овощи. — Ого… — протянул я, впечатлённый. Запах жареного мяса, пряных трав и свежего лука начинал сплетаться в густой, тёплый клубок, наполняя кухню уютом. — Ты любишь готовить? Адам на мгновение задумался, не отрываясь от работы. — Скажем так, это одно из моих умений, — ответил он, и в голосе послышалась лёгкая, едва уловимая нота чего-то вроде удовлетворения. Я наблюдал, как его пальцы двигались быстро и точно — каждый срез, каждый взмах ножа был отточенным, почти механическим. — И много у тебя таких умений? — вновь задаю вопрос, помешивая содержимое сковороды. — Достаточно, — последовал короткий, сдержанный ответ. Я и не ожидал, что он вдруг разговорится. Впрочем, эта молчаливая совместная работа под мерное потрескивание огня и аромат готовящейся еды была куда комфортнее любых пустых разговоров. Тишина между нами была не неловкой, а спокойной, почти созидательной. И всё же мне не хотелось упускать момента. — Знаешь, — начал я, следя за золотистыми кусочками мяса, — моя сестра всё это обожала. Даже на кулинарные курсы ходила. Потом меня, дурака, пыталась научить. Пару рецептов вдолбила, да. — И что, пригодилось? — его голос прозвучал лениво. Я усмехнулся. — Честно? Нет. Но сам процесс обучения мне нравился. — И чем же? — Тем, что она была рядом. — слова сорвались тише, чем я планировал. И вдруг стало очень тихо — стук ножа о доску прекратился. — Где она сейчас? — спросил Адам, и я замер. Чёрт, это была плохая идея для разговора. Ощутив моё напряжение он быстро перевёл тему, задав новый вопрос: — Какие у вас с Анхелем отношения? Я так резко вдохнул, что чуть не поперхнулся. — Я… то есть мы… — голос предательски дрогнул. И тут же в голове воцарилась пустота. Хороший вопрос. Чёртовски хороший вопрос. Что у нас? Союзники по необходимости? Напарники, связанные общим боссом? Нечто большее? Цель-то у меня была ясна, как этот самый растопленный жир на сковороде: довести наши отношения до такого состояния, когда признание в чувствах не закончится для меня немедленной и художественно исполненной ликвидацией. Но как к этому прийти… У меня не было ни карты, ни компаса. Только смутное упрямство и холодок страха где-то под рёбрами. — Честно? Не знаю. Сам не знаю, в каких мы отношениях. Это… сложно. Адам посмотрел на меня — не оценивающе, а с каким-то глубоким, понимающим взглядом человека, который знает толк в сложных, медленно растущих вещах. Он кивнул — один раз, коротко и ясно. — Что ж, раз уж зашла речь об отношениях… — я почувствовал себя немного неловко, словно девочка-подросток, пришедшая сплетничать к подруге, и усмехнулся этой мысли, переводя взгляд в окно. За ним разворачивалась картина тихого, умытого дня. Птицы с синими, будто бархатными, брюшками устроились на подоконнике в ряд, словно любопытные зрители в первом ряду партера. Они наклоняли головы, их чёрные бусины-глаза внимательно следили за каждым нашим движением на кухне, изредка перекликаясь тихими, нежными трелями. Окно было распахнуто настежь. Через него вливался воздух — прохладный, чистый и насыщенный запахами сырой земли, влажной коры и той особенной, звонкой свежести, которая остается только после ночного дождя. Он мягко обвевал лицо, принося с собой ощущение ясности и покоя. В сплетении ветвей играло солнце. Его лучи, пробиваясь сквозь влажную листву, дробились на сотни подвижных бликов — золотых, изумрудных, янтарных. Они танцевали на подоконнике, касались столешницы, ложились световыми пятнами на полу, наполняя комнату тёплым, живым сиянием. Шорох листьев, доносившийся с улицы, сливался с шипением сковороды и нашими приглушёнными голосами, создавая удивительно мирную, почти домашнюю симфонию. Казалось, сама природа затаила дыхание, наблюдая за этим простым днём, пахнущим дождём, жареным мясом и непринуждённой беседой. — …может, тогда расскажешь, что насчёт тебя? — закончил я вопрос. — У меня нет отношений, — ответил Адам тем же ровным, сухим тоном. — А Долор? — не удержался. Пожалуй, это был самый интересующий меня вопрос, но я всегда стеснялся задать его прямо. Это ведь не моё дело, не так ли? Однако мне хотелось прояснить ситуацию и развеять слухи. Адам замер. Сначала удивлённо, а потом посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Ты что, искатель приключений с обострённым инстинктом самоубийцы?» Я немного съёжился под этим взглядом, понимая, что задел серьёзную тему и вряд ли получу развёрнутый… Хоть какой-нибудь ответ. — Мы не в отношениях, — наконец, всё-таки произносит он, и его голос прозвучал особенно чётко. — О… А Долор в курсе? — рискнул я уточнить. Рука друга вновь застыла. Он пару раз медленно моргнул, словно переваривая мой вопрос, а потом взглянул на меня так, будто я был последним идиотом на этой планете. — Не то чтобы я тебе не верил, но… Просто ваши отношения, они… э-э-э… — я запнулся, пытаясь подобрать слова. — Наши отношения, Инек, — перебил он меня твёрдым тоном, и в его позе появилась какая-то внезапная собранность, — сугубо деловые. — Правда? — спросил я, и почему-то голос прозвучал скептически. Что-то в его интонации, в этой мгновенно возникшей дистанции, заставляло сомневаться. — Ты ведь знаешь, что Долор, как и я, подвержен влиянию Хаоса? — Адам снова отвернулся, продолжая методично шинковать овощи. Я, вспомнив о своей задаче, снова взялся помешивать мясо в сковороде. — Слышал, но не уверен, что правильно понял. Вообще, я мало что об этом знаю. Даже как Долор стал Законом понятия не имею. — Адам пристально посмотрел на меня, и я невольно отвел глаза. Не знал, насколько правильно задать этот вопрос, но любопытство было сильнее. Ни в одной книге за время пребывания здесь я не нашёл на эту тему ни строчки. Знал только, что Закон появился лет пятнадцать назад, а до этого материками правили короли-предводители. — Хотя… возможно, эту информацию скрывали не просто так. Так что я пойму, если ты не захочешь рассказывать. — Нет, всё в порядке. Долор стал Законом уже после начала войны, поэтому вписать его в летописи было делом второстепенным. — Вот как… Тогда… расскажешь? — осторожно спросил я. Адам подошёл ближе к плите, оценивающе посмотрел на сковороду, слегка хмурясь, высыпал в неё горсть идеально нарезанного лука и вернулся к разделочной доске. — Ты же знаешь, что в прошлом было четыре семьи королей-предводителей, каждая из которых правила своим материком? Я кивнул. Да, об этом в библиотеке информации хватало. Правитель Севера, Востока, Юга и Запада — в этом мире над названиями особо не заморачивались… — После смерти бога Солнца и начала войны с Кадавром погиб и правитель Юга. Тогда оставшиеся три правителя — Севера, Востока и Запада — объединились. Но действия их были разрозненными, а доверия между ними не было вовсе. Вскоре всплыли все старые разногласия, и в росте армии Кадавра обвинили правителя Севера. Тот отделился от союза, возвёл вокруг нынешней Столицы барьер и полностью отказался участвовать в войне. — Он думал, что Кадавр его стороной обойдёт? — Нет. Но он надеялся, что лучшие маги Севера смогут сдерживать натиск до конца войны. — Адам неоднозначно пожал плечами и продолжил: — Правители Востока и Запада начали бить вслепую, отправляя армии на верную смерть. И в числе таких солдат был Долор. — Я невольно поперхнулся воздухом. — Долор был обычным солдатом?! — Именно. Он даже генералом не был. Просто… пушечным мясом, как их тогда называли. — Но как он… — Я всегда думал, что чтобы дорасти до правителя, да ещё и до статуса выше королей, нужно как минимум родиться с золотой ложкой во рту и быть избранным богами. — Он служил в воздушном войске и принадлежал к расе авакорнов. — Кого, прости?.. — я задумался, перебирая в памяти все известные мне расы, но авакорнов среди них не было. — Ты и о них не знаешь? — удивился Адам. — Откуда ты вообще? — Эм… я жил в маленькой деревне на Юге, на самой окраине. Ну, знаешь, пять домов и две коровы на всё поселение, — быстро отвечаю, усиленно помешивая лук с мясом и чувствуя на себе его подозрительный взгляд. Вскоре он продолжил, кажется, поверив мне: — Эта раса вымерла из-за войны с Кадавром. Вернее, некоторые ещё живы, но… не в том виде, в каком их создала природа. Авакорны — люди с разнопёрыми крыльями и рогами. Крылья позволяли летать, а рога имели особые свойства. Благодаря им они были отличными охотниками и очень ценились в армии… И Кадавр об этом знал. Первым делом он начал истреблять именно их. А как именно — позволил решить своему подчинённому — Валону. И он выбрал самый действенный метод: отрывать крылья, обламывать рога, а после — сбрасывать в Пропасть Дьявола. Если солдата вели к ней — это значило только одно — он не вернётся оттуда ни живым, ни мёртвым. Долора поймали вместе с его отрядом. Ему отрезали крылья, обломали рога до основания… Но прежде чем его успели сбросить вниз, вырвался и убил нескольких безликих, за что было решено скинуть его в пропасть последним — чтобы он наблюдал, как его друзья один за другим умирают. — Адам сделал паузу, хмурясь, и я невольно повторил его выражение лица. — Но ни безликие, ни Кадавр не могли предположить, что произойдёт с пропастью после сотен тысяч сброшенных в неё людей. Их неупокоенные души, обречённые вечно томиться внутри, вырвались наружу и обратились в Хаос. Он уничтожил всех, кто был в тот момент на горе, и мог уничтожить самого Долора. — Но? — Но встретил сопротивление. Хаос притягивается к негативным эмоциям, уничтожая всё светлое в человеке. Но в нём к тому моменту ничего светлого не осталось. Только боль и ярость. Он кормил Хаос внутри себя этой яростью, запер его в своём теле… и Хаос послушался. — Я думал, это невозможно. Разве не сказано, что Хаос подчинить нельзя? — Можно. Если заключить с ним сделку. — Долор заключил сделку? — Верно. Подробностей я не знаю, — я понимающе кивнул. — С помощью Хаоса и армии, которую он силой выбил у двух правителей, Долор быстро отвоевал земли Юго-востока и часть моря. Его тактики работали, а обещания выполнялись. За два месяца он дорос до звания советника правителей, а спустя ещё три — под натиском толпы все короли-предводители передали ему свои полномочия, назвав главным Законом. — Быстрое повышение по карьерной лестнице, — усмехнулся я, стараясь разрядить обстановку. Адам только кивнул, словно погрузившись в свои мысли. — А что было дальше? Как вы познакомились? Адам молчал, глядя перед собой, погруженный в воспоминания о прошлом или, возможно, раздумывая, стоит ли делиться ими со мной. — Ярость не могла жить в нём вечно. Она начала утихать. И тогда Хаос проснулся. Как и со мной, он влез ему в голову, шептал, убеждал, что всё под контролем. Но это было не так, и Долор понимал это. Тогда он начал искать способ «заткнуть» этот голос. И нашёл его. — Тебя? — Верно. В отличие от Долора, который смог подчинить Хаос на время, и Кадавра, который перестал сопротивляться и полностью передал ему контроль, я научился с ним… союзничать. — Но как? — Адам вновь долго молчит, глядя на зелень на доске, прежде чем ответить на вопрос. — Я знал, что Хаос есть, знал, что он пытается внушать мне то, что хочет, и я не мешал ему. За пять сотен лет во тьме я научился отпускать ситуацию и находить лазейки для общения с ним. Именно поэтому сейчас могу использовать его, потому что знаю: пока я контролирую ситуацию и «позволяю», Хаос будет подчиняться. — Я думал, это невозможно ни при каких обстоятельствах. — Инек, ты не можешь подавить негативные эмоции — они будут копиться внутри и однажды приведут к ужасным последствиям. Но ты можешь с ними смириться и просто дать им «быть», понимаешь? Я глубоко задумался, вспоминая моменты из прошлой жизни, когда мне действительно приходилось сдерживать эмоции и к чему это приводило. — Думаю, да. — Хаос — это не только энергия и материя. Он живёт в мыслях и эмоциях. Ты даже не представляешь, как много вокруг тьмы. Но Хаос один. Так же, как я способен контролировать то, что живёт во мне, я способен контролировать и то, что живёт в Долоре. Передавая ему нужные импульсы, я «усыпляю» его на время. — Именно поэтому ты всегда рядом с ним? Чтобы в случае резкого скачка тьмы успокоить её? — Да. На поле боя при резком всплеске мне достаточно прикоснуться к нему, чтобы замедлить влияние Хаоса. Но более действенным способом всё же является… прямой контакт. — Под прямым контактом ты имеешь в виду… — успеваю прикусить язык прежде, чем перехожу на совсем личные темы. Больно, но отрезвляюще. — Я понял. Но почему ты не объяснишь это другим так же, как объяснил мне? Как минимум, к тебе бы стали относиться лучше! — я даже не сразу замечаю, с какой силой сжимаю лопатку в руке от накатывающего раздражения. Адам помогает их правителю не потерять над собой контроль, но вместо благодарности получает ненависть и пустые слухи. И из-за чего? Допущенной однажды ошибки? — Люди не изменят своего мнения, что бы я им ни сказал. Не вижу смысла говорить со стеной. Если им проще думать, что я подстилка Закона — пусть так и думают. — Но ведь ты рассказал об этом мне! Значит, тебе не всё равно? — Стал бы он так распинаться, разжёвывать мне информацию, если бы ему было действительно плевать, что о нём говорят? — Я рассказал тебе, потому что ты спросил. — Пожимает плечами, будто это само собой разумеющееся. Я замираю на мгновение, поражённый таким простым ответом. Не сдерживаю лёгкой усмешки. — Как у тебя все просто… От разговора нас отвлекла открывшаяся в коридоре дверь. Мы с Адамом переглянулись и, убавив огонь под сковородой, направились навстречу гостям. — О-о-о, Анхель! Как я тебя ждал! Ну что, принёс чего-нибудь «к столу»? — Арктур подмигивал так часто и увлечённо, что на секунду мне стало казаться, будто у него нервный тик. — Что с глазом, папаша? Не выдержал натиска двух детей? — усмехнулся Рапунцель, протягивая ему пакет. Мужчина, проигнорировав колкость, тут же засунул в него голову, изучая содержимое. Радость на его лице мгновенно сменилась недовольством. — Анхель, я имел в виду алкоголь, дырявая ты башка! — казалось, ещё чуть-чуть — и Аквила выставит его обратно на улицу. — Правда? А я и не понял, — язвительно протянул, протягивая ему второй пакет, из которого донёсся характерный звон стекла. Лицо Арктура снова расплылось в улыбке. Он забрал пакет, почти благоговейно прижал его к груди и отступил в сторону. — Проходи, гость дорогой!

***

Первый пакет, со сладостями, он без зазрения совести отправил детям, которые тут же с весёлым гамом принялись делить добычу. Прошло около часа, а может, и больше. Время на кухне текло иначе — не минутами, а этапами готовки: от первого шипения масла до густого, насыщенного аромата мяса, от ритмичного стука ножа по доске до тихого, почти музыкального звона расставляемой на столе посуды. Воздух становился плотным, тёплым и невероятно вкусным. Анхель, появившийся где-то в середине процесса, устроился на высоком табурете у барной стойки, словно судья на соревновании. Его присутствие было ощутимым, как лёгкий электрический разряд в воздухе. За всё время он успел семь раз закатить глаза, наблюдая, как я с серьёзным видом учёного пытаюсь определить «точку готовности» и вступить в трёхраундовый, тихий и абсолютно беспощадный спор с Адамом о правильной пропорции розмарина к тимьяну для дичи, оказывая нам таким своеобразным способом «моральную поддержку». Но вот стол накрыт. Усадить Дафну и Леона оказалось задачей уровня укрощения мини-торнадо. И всё же они утихомирились, увлечённые игрой в «кто выше построит башню из хлебных палочек». Мы тоже уселись. Арктур, сияя, как само солнце гостеприимства, уже потянулся к первой бутылке с неизвестным содержимым, шепча что-то загадочное про «послеполуденное послабление». Адам же сидел с тихим, почти невидимым довольством, наблюдая за тем, как дети уплетают приготовленные им закуски. Анхель отодвинул свой стул ровно настолько, чтобы не быть частью общего хаоса, но и не отъединиться от стола полностью — его позиция, как всегда, была безупречно двойственной. — Парни, это божественно! — воскликнул Арктур, с набитым ртом. Даже Анхель, прожевав свой первый кусок с видом дегустатора яда, слегка кивнул: — Приемлемо. — Ожидал, что будет хуже? — усмехаюсь я, поддаваясь слегка вперёд и вглядываясь в лицо Рапунцель. — Скажем так, был наготове. — Говорит и отправляет в рот кусочек нежного мяса, аккуратно отрезав его вилкой, как подобает воспитанным людям. И тут меня накрыло вновь. Не громко, а тихо, как тёплая волна. За окном, в разрыв между домами, лилось яркое солнце. Оно било в стекло, разбиваясь на тысячи пыльных лучей, которые танцевали на краю тарелки. Из открытой форточки доносилось пение птиц — не тревожное, а ленивое, насыщенное, летнее. Смех детей. Звон бокала Арктура о край графина. Сдержанный бас Адама, что-то объясняющего Анхелю про свойства горных трав. И я понял. Понял всем нутром, каждой клеткой, которая ещё утром была сжата в комок после кошмара. Передо мной не сидела сестра. Не пахло её творожной запеканкой. Но то самое чувство — спокойное, глубокое, абсолютное счастье от того, что ты здесь, среди своих, что ты накормлен, что мир в эту секунду прост и ясен — оно было тут. Точно такое же. Только тогда это был миг, выхваченный из прошлого, который вот-вот должен был рассыпаться в черноту. А сейчас… Сейчас Леон что-то громко спрашивал у отца, а Дафна, хихикая, тыкала пальцем в его башню хлебных палочек. Арктур подливал Адаму, тот прикрывал бокал ладонью, игнорируя ворчания хозяина дома. Анхель ловил мой взгляд через стол, и в его глазах читалась не привычная колкая оценка, а что-то другое… Возможно, благодарность. И я осознал с кристальной, неоспоримой ясностью: это — не сон. Это — реальность. Шумная, немного нелепая, пахнущая вкусной едой и свежим хлебом. И она — настоящая.

***

Когда над городом сгущались сумерки, а на столе сменилась уже третья бутылка чего-то огненного и крепкого, я в который раз мысленно поразился выносливости своего нового тела. Вскоре после начала застолья к нам присоединился и Мори, так что к шумным байкам Арктура добавились его собственные, не менее фантастические истории. — А вот этот напиток, Инек, — начал Мори пьяным, слегка заплетающимся, но твёрдым тоном, подняв стопку с золотистой, густой жидкостью, — называется «коняк». Знаешь, кем придуман? — Он сделал драматическую паузу, в течение которой Анхель лишь закатил глаза, а я молча уставился на эльфа. — Не нашими! Этот алко… алкоголь был прямиком с Земли! — заявил он с такой гордостью, будто сам был её уроженцем. — Больше пятидесяти лет назад в Столицу вошёл мужчина, представившись… э-э… как его звали? — Он обвёл всех мутным взглядом, задержавшись на Арктуре, но тот лишь развёл руками, тем временем подливая всем «коняк». — Сергей, — тихо подсказал Адам, сидевший в стороне. — Верно, Сер…гей. Да. Попал он к нам случайно. Кстати, не только он, Инек. — Мори с размаху поставил стакан на стол, так что часть драгоценной жидкости расплескалась, и наклонился ко мне, едва сохраняя равновесие. — Таких случаев было мно-о-ого! Вот Григорий… как его… не помню полное имя. Он дал нам мотоциклы! Сказал, устроил гонки с друзьями по лесной дороге и оказался у нас. Это всё дыры, Ди… — Он громко икнул и тут же поправился, — Инек. Люди с Земли, пропавшие без вести… Думаешь, они просто так пропадают?.. Нет! — Он широко взмахнул руками и чуть не полетел со стула, но сидевший рядом Арктур ловко его подхватил. — Пропавшие люди с Земли… попадают на Радан? — уточнил я, медленно переваривая услышанное. — Если повезёт — да, — спокойно ответил Анхель, подперев голову рукой. Его взгляд был слегка затуманенным, но голос звучал ровно, хоть и с заметной хмельной тяжестью. — Мориарти прав. Многое из того, что мы сейчас имеем, пришло от людей с другой планеты. Хотя коньяк, всё же, — он кивнул в сторону стопки, — мы делаем сами. Тот Сергей лишь принёс образец и идею. Ингридиенты мы подобрали уже свои. Мотоциклы Григория также не подходили для поверхности нашей планеты и были переделаны, хоть и сохранили название и внешний вид с Земли. — Ага! — громогласно подтвердил Мори, снова икнув. — А люди с Радана тоже могут попасть на Землю? — не унимался я. — Конечно, — в разговор вступил Адам. — Земля считается самой близкой к Радану из известных миров, поэтому случаи открытия порталов не сказать чтобы редки. Правда, никто из тех, кто прошёл через такой портал, назад не вернулся. Или не смог, или не захотел. — И это никак не контролируется? — Нет. Почему это происходит — никто не знает. Природа дыр непредсказуема. — Вот как… — протянул я, разглядывая золотистую жидкость в своем стакане. Мысли путались, но одна держалась твёрдо: связь между мирами была реальной. Получается, именно поймав эту «дыру» я смогу вернуться домой? Мори снова завёл свою шарманку о других изобретениях землян. Я слушал вполуха, время от времени поглядывая на Анхеля. Тот, казалось, окончательно утратил интерес к пьяным откровениям. Его взгляд стал отстранённым, лицо — слегка усталым. В какой-то момент он без слов поднялся из-за стола. — Пойду проверю детей, — тихо бросил он в сторону Арктура. — После нашего сахарного подношения они должны уже впасть в кому. И, не дожидаясь ответа, направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где с самого побега из-за стола со сладостями стояла тишина, нарушаемая лишь редким громким смехом. Время шло, а Анхель так и не возвращался. После еще пары бокалов нового огненного пойла решительность во мне окрепла, и я, стараясь не врезаться в стены и не свернуть себе шею на лестнице, медленно направился на второй этаж. В детской оказалось тихо — Дафна и Леон сладко спали в одной кровати, укрытые одеялом. Анхеля не было. Я двинулся дальше по коридору, и в полумраке заметил тонкую полоску света под одной из дверей — она была приоткрыта. Комната оказалась просторной и… уютной. Но взгляд мой сразу притянула не мебель, а стена прямо напротив. Она почти полностью скрывалась под слоем рисунков и фотографий. Их было много — больших и маленьких, в простых или изящных рамах, некоторые уже слегка пожелтели от времени. Они висели не по порядку, а как попало, словно их вешали по настроению, когда в сердце возникала потребность закрепить очередное воспоминание. На них — Арктур с его безудержным смехом и широкой улыбкой. Рядом — женщина с тёплым лицом и добрыми карими глазами, светящимися той же искренней радостью. А между ними, в центре почти каждого кадра, — маленький Леон. То младенец на руках отца, то мальчишка с разбитым коленом, смотрящий в объектив с вызовом, будто хвастается не раной, а наградой. Они были запечатлены в самых обычных моментах: за завтраком на солнечной кухне, в саду, осыпанные лепестками, у моря с мокрыми волосами. Все улыбки здесь были настоящими — не для камеры, а от души, оставляя лучики морщинок у глаз. И среди этого семейного тепла, чуть в стороне, висела одна особенная фотография. На ней Анхель и маленький Леон сидели на полу, оба вымазанные чем-то тёмным — грязью или углём. Их лица были предельно серьёзными, что делало сцену только смешнее. Леон смотрел в камеру как первооткрыватель, а Анхель за его спиной — с каменным выражением, на котором читалось глубокое принятие детского хаоса. Уголки моих губ сами собой дрогнули в улыбке. А потом взгляд зацепился за открытое окно. Лёгкий ветерок колыхал шторы, и оттуда, с улицы, доносились тихие звуки угасающего вечера. Не раздумывая долго, я подошёл и выглянул наружу. Крыша двухэтажного дома находилась прямо над окном — ухватиться покрепче и подтянуться. Сердце (или всё же выпитый алкоголь?) на размышление времени не давало. Осторожно выбравшись на подоконник, я ухватился за край кровли и, собрав остатки координации, подтянулся наверх. Крыша была покатой, но черепица оказалась надёжной. И там, на самом её гребне, спиной ко мне, сидел Анхель. Он смотрел на закат, окрашивавший небо в медные и лиловые тона, и даже не обернулся, когда я, пытаясь к нему подобраться, споткнулся и едва не съехал вниз. — Если решил суициднуться, мог бы попросить. Я бы с радостью тебя подтолкнул, — раздался его спокойный, слегка насмешливый голос. Он всё ещё не смотрел на меня. — В том-то и суть суицида, что человек делает это сам, — отозвался я, наконец устроившись поустойчивее. — Так что если у меня когда-нибудь возникнет такое желание, я справлюсь без помощи. А то, что ты предлагаешь, называется убийством. Анхель лишь тихо хмыкнул, его взгляд по-прежнему был прикован к горизонту. — Упасть с крыши двухэтажного дома… Самая ужасная смерть для генерала, не считаешь? — Тоже верно, — согласился я, наконец усаживаясь на более-менее ровном месте прямо за его спиной. Он настороженно покосился в мою сторону, но промолчал. — Почему ушёл? Надоело? — Я слишком пьян, чтобы переваривать разговоры Мориарти. — Да? А по тебе не скажешь, — я наклонился, пытаясь разглядеть его лицо. Кроме лёгкой дымки в глазах и едва заметного румянца на скулах ничего не выдавало опьянения. — У меня для тебя кое-что есть. — Что же? Новая порция сарказма? — Сейчас сарказм исходит только с твоей стороны, — я устроился поудобнее и достал из кармана шпильку — ту самую, «Клинок Ледяного Ветра». Он попытался обернуться, но я быстро остановил его: — Эй, не поворачивайся. Сиди смирно. — Думаешь, если я выпил, то не смогу тебе врезать? — язвительно спросил он, но голову больше не поворачивал. Я осторожно снял с его волос серебристую резинку — плотную, почти холодную на ощупь. Она легко соскользнула, оставив на моих пальцах лёгкое, почти электрическое покалывание, словно впитав в себя частицу его энергии. Отложив в сторону, я мягко провёл руками по его волосам, расчесывая пряди. Впрочем, в этом не было нужды — они струились между пальцами, как шёлк, идеально гладкие и послушные. Кончики пальцев снова пронзило тем же тонким, приятным током. На мгновение я закрыл глаза, позволив себе насладиться этим ощущением, а затем выдохнул и принялся собирать волосы в аккуратный, плотный пучок, оставив часть волос струиться по спине. — Чем ты занимался до начала войны? — вопрос вырвался сам собой, но мне и правда было интересно. Я видел отрывок его прошлого. Теперь хотелось услышать что-то от него самого. — Путешествовал. — Серьёзно? И много где успел побывать? — Да. — Он сделал небольшую паузу, и я мысленно улыбнулся этому сходству с Адамом — таким же сдержанным и лаконичным. — Века сменялись, и каждый раз я узнавал что-то новое о мире. Пока я изучал Север — менялся Юг. За этим… было интересно наблюдать. — А я в детстве мечтал изучать космос, — проговорил я, ловко управляясь с его волосами. Они красиво переливались в последних лучах солнца. — Тебя интересовали другие планеты? — Да. Как они устроены, чем отличаются от нашей. Какие там существа, что они едят, как живут… Хотя бы одну обитаемую планету увидеть… — Эта мечта всё ещё с тобой? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая заинтересованность. Я задумался на несколько секунд. — Думаю, уже нет. — Очень жаль. Я лишь улыбнулся, хотя он этого и не видел. Этой мечты действительно больше не было. Ведь, оказавшись на Радане, я её исполнил.

***

Тяжёлый, сладковатый воздух в комнате казался осязаемым, пропитанным бессмысленными разговорами, смехом и алкоголем. Адам сидел, откинувшись на спинку стула, пальцы неторопливо крутили в руке бокал с красной жидкостью. Он наблюдал. Наблюдал, как Анхель сбегает на второй этаж, как Инек постоянно поглядывает на освободившееся место брата, а вскоре уходит следом, как оставшиеся Арктур и Мори громко спорят о существовании акронов, постепенно сползая в развязное, громкое веселье. Внутри Адама всё было тихо и пусто. Как зал после представления. Шум доносился будто сквозь толстое стекло — приглушенный, не имеющий к нему отношения. Он отпивал крошечными глотками, больше для ритуала, чем для удовольствия. Лишь лёгкая дымка в глазах, мешающая фокусироваться, выдавала, что тело всё же приняло свою долю яда. Именно эта дымка, наверное, и размочила плотину. Из глубин той внутренней тишины, вопреки всем законам логики и приличия, всплыло одно-единственное имя. Врезалось, горячее и настойчивое, как пульс в висках. Желание увидеть его, прямо сейчас, в эту секунду, обрушилось с такой неистовой силой, что Адам едва не сжал бокал в руке до хруста. Оно было физическим — тошнотворным и восхитительным одновременно, сжимающим горло. Сейчас, видимо, на волне выпитого — а, вернее, перепитого — он решает, что умрёт, если сейчас же не увидит этого человека. Решение пришло мгновенно. Он поставил бокал, движение было плавным, несмотря на начинающуюся качку в мире. Затем он поднялся. Пол, казалось, мягко покачивался у него под ногами. Он произнёс короткое «всего доброго» и пошёл по коридору. Холодный воздух внезапно обжёгся его лёгкие. Как он добрался до дворца — загадка. Память стёрла многие детали пути, оставив только отблески фонарей на тёмном камне и собственные шаги, гулкие и настойчивые. У него были крылья, и он, возможно, даже воспользовался ими, чтобы сэкономить время. Или же он решил пройтись пешком, чтобы привести мысли в порядок и протрезветь. Но даже если это и было так, ему это не помогло. Перед дверями в покои Закона замерла стража. Крепкий мужчина, завидев гостя, инстинктивно съёжился, будто желая втянуть голову в плечи. Губы шевельнулись, выдав заученное, почти рефлекторное: «Господин не принимает…» Адам лишь скользнул взглядом мимо охранника, уставясь в резные панели двери. Он прошел мимо, не удостоив стражника ни словом, ни жестом. Так было всегда. Одна и та же фраза — ритуальная, пустая. Он её игнорировал, а его — никогда не останавливали, позволяя делать всё, что взбредёт в голову. Воздух в покоях Долора встретил его плотной стеной — смесью дорогого, терпкого парфюма, воска для древних деревянных панелей и чего-то неуловимого, глубоко личного. Его. Запах кожи, спокойной уверенности и скрытой силы. От жары и этой удушающей ауры последние островки ясности в сознании Адама окончательно поплыли и растворились. Мозг мягко отключился, сдался, оставив на поверхности лишь одно — первобытное, навязчивое, жгучее желание. Мысль, сведённая к простейшему импульсу: увидеть. Но комната была пуста. Лишь тёплый, маслянистый свет от лампы — той самой, что всегда горела здесь — мягко обволакивал мебель, отбрасывая длинные, неподвижные тени. Острое, колючее беспокойство впилось ему под рёбра. Он не просто пришёл — он проделал путь, а его здесь не было. Несправедливо. Досадно. На автомате, движениями лунатика, Адам побрёл по ковру, вязнувшему под ногами. Кончики пальцев скользнули по прохладной коже спинки кресла, где обычно сидел Долор, по гладкой столешнице, по корешкам книг на полке. Потом он замер перед огромным шкафом из чёрного дерева. Резная дверца поддалась с глухим, неохотным стоном. Волна запаха ударила с новой силой. Не просто фон — целый мир: горьковатый ладан, которым окуривали мантии, мягкая шерсть дорогих тканей, едва уловимый, тёплый запах кожи и, сквозь всё это, тот самый, никогда не менявшийся парфюм — терпкий, холодный, как горный воздух, и навеки врезавшийся в память. Адам зажмурился на секунду, вбирая его лёгкими. Потом начал вытаскивать вещи. Не сбрасывал, а именно вытаскивал — медленно, почти благоговейно. Он разглядывал каждый предмет с сосредоточенностью эксперта, стилиста, которым никогда не был и не стремился быть. Светлый, почти белый бархатный камзол, простая, но тончайшая льняная рубашка, золотой пояс с матовой пряжкой. С лихорадочной, детской тщательностью он скомпоновал наряд, вешая его на дверцу шкафа. И в этот миг за его спиной раздался звук. Тихий, но чёткий — щелчок открывающейся двери. Адам замер. Медленно, очень медленно обернулся. Со стороны двери, ведущей в ванную, стоял хозяин комнаты. Долор. Влажный пар клубился за его спиной, обрамляя силуэт лёгким, почти призрачным ореолом. Его лицо было непроницаемой маской — ни единой морщины удивления, ни тени улыбки. Но глаза… яркие, янтарно-медовые, невыносимо живые на этом каменном лице — были широко раскрыты. Взгляд их метнулся с лица Адама на странную, аккуратную композицию, висящую на дверце шкафа. В них читался немой шок, беззвучный вопрос и та напряжённая, леденящая тишина, что накапливается в воздухе перед тем, как начнётся буря. — Зачем ты роешься в моих вещах, Адамантас? — Тон был ровным, низким, почти бесстрастным. Но каждый слог падал в тишину отточенным, мелким камнем, оставляя царапины на слухе. Адамантас. Имя, от которого на мгновение свело скулы и похолодело в груди. Оно, как крюк, выдернуло из небытия тысячелетний шлейф: холодный мрамор алтарей, дым благовоний, глупый, вечный спор с братом — у кого в этом году больше прихожан, — тепло всеобщего обожания. Теперь это имя не произносили с благоговением. Его выплевывали. Как проклятие. Как диагноз. И он заслужил это. Ошибка, врезанная не в пыльные свитки, а в самую плоть мира, не имела срока давности. Сознание Адама, затуманенное хмелем и жаром, наконец зафиксировало детали. Долор стоял на пороге, и вид его был… непривычно уязвимым. Обыденным. Лишь простые штаны на бёдрах, босые ноги на прохладном паркете. Мокрые, чёрные как смоль волосы были откинуты назад, с тяжёлых прядей стекали капли, оставляя мокрые следы на обнажённых плечах и ключицах. Эта простая, бытовая картина — отсутствие брони, доспехов, слоёв дорогой ткани — была настолько чуждой образу Непоколебимого Закона, что Адам на секунду просто забыл, зачем сюда пришёл. Не для слов. Даже не для дела. Он что-то бессвязно промычал. Сделал шаг. Потом ещё один, приближаясь, чтобы рассмотреть. Увидеть те изъяны, слабости, которые должны быть у всех смертных и которых за столько лет он ни разу не смог найти. Его рука, бледная и холодная, сама потянулась, не спрашивая разрешения. Пальцы коснулись мокрой пряди, упавшей на высокий лоб. Он провел по ней, от виска к кончикам, медленно, почти с научным интересом. И в захлестнувшем его сознании с упрямой, идиотской ясностью зафиксировался только один простой факт, не имеющий отношения к войнам, долгам и прошлому: насколько же волосы, чёрт возьми, приятные. — Ты выпил? — Голос Долора вернул его в реальность. Адам не смотрел ему в глаза, но видел, как сходятся тёмные брови, чувствовал ледяное поле укора. — Почему ты пришёл сюда? Ты что-то хотел? — Да, — ответил Адам, наконец подняв взгляд. Янтарные глаза встретили его безжалостной ясностью. Голова была неподъёмно тяжёлой, и он склонил её набок, позволяя взгляду застрять на красивых чертах. И это, несомненно, мысли не Адама — то, что лицо красивое, было всего лишь констатацией неоспоримого факта, доказанного ещё при первой встречи с этим человеком. — И о чём же ты хотел поговорить, Адаман… — Ладонь легла на тонкие губы, резко оборвав слово. Контраст был завораживающим: тёмная кожа под его бледной рукой. Красиво. Очень красиво. — Не зови меня этим именем, — выдавил он заплетающимся языком, предательски выдавая своё состояние. Долор смотрел на него долго и пристально, будто сканируя. Затем медленно, однократно кивнул. Только тогда Адам убрал руку, чувствуя под подушечками пальцев остаточное тепло. Взгляд его снова беспомощно поплыл по сторонам. — Предателя звали Аморант, верно? — вопрос вырвался сам собой, нелепый и внезапный. Мысленно Адам похвалил себя: вот, уже не плохо, уже диалог. Гораздо лучше, чем признаться, что пришёл только затем, чтобы посмотреть. Даже самому себе в этом признаваться было нельзя. — Верно, — голос Долора стал жёстче, лицо — маской полководца. Да, эта его черта: одно упоминание о войне — и всё личное стиралось, оставался только расчёт и холодная ярость. Адам хмыкнул про себя, пытаясь на ходу додумать, к чему бы мог вести этот дурацкий вопрос. — Ты хочешь его? — Долор удивленно вскинул брови. — Голову, — уточнил, чувствуя, как огнём горят уши. Долор, заметив это, закрыл лицо ладонью и тяжело вздохнул, с трудом сдерживая раздражение, явно вспоминая что-то плохое. — Из-за его предательства мы лишились земель и потеряли генерала Юго-востока. Конечно, я хочу получить его голову на блюдце. — Я тебе её принесу, — Адам сказал это сразу, без тени сомнения. — Исключено, — Мужчина отрезал резко. Увидев растерянность во взгляде ночного гостя, добавил, смягчая тон, но не суть: — Слишком опасно. С момента захвата Восточных земель он ни разу не появлялся на моей территории. Я не позволю тебе рисковать жизнью, пробираясь на закрытую зону, тем более не зная его точного местоположения. — А я не нуждаюсь в твоём дозволении. — В янтарных глазах вспыхнул огонь. Не просто гнев — ярость, которую с огромным усилием сдерживали. Долор ненавидел неподчинение. Его слово было законом, железным и неоспоримым. Никто не смел перечить. Никто. Но Адам делал это слишком часто. — Разве не для этого я здесь? Чтобы делать то, что другим не под силу? — Адам, нет. — Разве не для этого ты вытащил меня из тьмы? Чтобы я помог тебе выиграть войну? Я — твоё оружие. Так используй меня. — Прекрати. — Если боишься, что будет некому успокаивать Хаос в моё отсутствие, я могу создать… — Чёрт возьми, хватит! — Тишина рухнула, расколотая его голосом. Долор почти никогда не повышал тон. Его сила была в леденящем спокойствии. Но сейчас в голосе дрожала тончайшая, опасная жилка. Его самообладание треснуло. — Даже не вздумай лезть туда. Это приказ. «Это приказ» — фраза, которую он говорит, когда хочет закончить неприятный для него разговор. В любой другой день Адам бы молча ушёл и всё равно сделал по своему. Но почему-то именно сегодня ему хотелось получить разрешение. — Этот приказ я проигнорирую, — тихо, но отчётливо произнёс. Он стоял, слегка покачиваясь, но взгляд был неотвратимо прикован к лицу Долора. Закон сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до опасной близости. Адам чувствовал исходящее от него тепло, слышал собственное предательское сердцебиение. — Нарываешься на наказание, Адам? — голос Долора стал шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь и угроза. — Ты хочешь, чтобы я приказал запереть тебя в темнице, пока не остынешь? Думаешь, я не сделаю этого? — Сделаешь, — согласился мужчина, не отводя глаз. — Но это ничего не изменит. Он видел, как сжались челюсти Закона, как напряглись мышцы на плечах. Это была борьба — жестокая, безмолвная борьба между властью, привыкшей к повиновению, и силой, которая никогда не знала подчинения. Наблюдал за божеством перед ним ещё мгновение, вглядываясь в лицо, ища в глазах хоть каплю неуверенности, за которую можно было бы ухватиться и надавить. Не найдя ничего он резко развернулся и отошёл к остывшему камину. Упёрся руками в каменную полку, склонив голову. Плечи поднялись и опустились в глубоком, беззвучном вздохе. — Ладно, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. Голос был лишён всякой интонации, усталый и пустой. — Делай что хочешь. — Обернулся. В глазах не осталось ни гнева, ни раздражения. Только холодная, бездонная усталость. — Но знай: если ты пойдёшь туда, я не пошлю за тобой никого. Ни поискового отряда, ни лекарей. Если ты попадёшь в ловушку, если тебя схватят или убьют, твоё тело будет гнить там, где его оставят. Потому что это будет твой выбор. И я не буду оплачивать его своей кровью или кровью своих людей. Поэтому подумай ещё раз, Адам, нужно ли тебе это. — Хорошо, — выдохнул советник. Казалось, взгляд Долора от его ответа стал темнее, опаснее. — И не забывай о нашем договоре. Нарушишь его и от моего гнева тебя не спасёт даже смерть. — Хорошо. — Вновь произносит, наблюдая за растущим раздражением его господина. К его удивлению, Долор не разразился новой вспышкой гнева. Вместо этого он лишь снова тяжело, почти бессильно вздохнул. Этот звук был не похож на гнев — он был сродни усталому признанию поражения. И прежде чем Адам успел понять, что происходит, мужчина шагнул к нему вплотную. Молча взял бледную руку в свою и приложил к лицу. Он понял мгновенно — Хаос. Его собственный, глухой и буйствующий под кожей, который он принёс сюда, вместе с запахом вина и глупыми мыслями. Или, возможно, тот Хаос, что поднялся в самой комнате от их спора. Он не сопротивлялся. Позволил прохладе ладони и тихому, сосредоточенному присутствию Долора стать якорем. Сделал глубокий, медленный вдох, ощущая, как внутренняя дрожь начинает стихать, как острые края мыслей притупляются, как Хаос в чужом теле засыпает, оставляя после себя лишь остаточный гнев, что вскоре сам утихнет. Они стояли так несколько минут в полной тишине. Наконец Долор отпустил его руку и убрал ладонь с лица. Его взгляд, теперь снова ясный и оценивающий, перевёлся на одежду, всё ещё висящую на дверце шкафа. — Зачем ты вытащил эти вещи? — спросил он ровнее, без прежней резкости, но напряжение между ними не исчезло. Оно лишь сменило форму, став густым, тягучим маревом невысказанного. Адам обернулся к своему творению, снова позволив себе секунду — на этот раз более трезвую — оценить выбранные сочетания. Он молчал, его взгляд скользил по глубокому отливу бархата, по матовому сиянию золотого пояса. — Я хочу увидеть их на тебе в день Летнего Солнцестояния, — тихо ответил он. Слова повисли в воздухе, обнажённые и странные, лишённые логики, которой он так отчаянно пытался придерживаться. — Хочешь? — Долор медленно, как бы с трудом, повернул к нему голову. В глубине его глаз плескалось непонимание. — Адам, ты серьёзно сейчас указываешь, что мне носить? Но мужчина не стал ничего отвечать. Не стал оправдываться или настаивать. Вместо ответа он лишь слегка, почти невесомо пожал плечами. Жест, полный обречённого безразличия, который говорил яснее любых слов: «Делай как пожелаешь. Мне всё равно». Хотя это была ложь, и он это знал. Но признать это сейчас было невозможно. Не глядя больше ни на Долора, ни на составленный торжественный наряд, он развернулся и направился к выходу. Приказ отдан и проигнорирован, абсурдное желание высказано и отвергнуто — на этом разговор закончен.