Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

— Безликие подложили взрывное устройство в сцепку. Я уверен: сами бы они до этого не додумались. — Голос Анхеля звучал ровно, даже сухо. Долор застыл у карты спиной к нам, вцепившись в неё взглядом так, будто мог прожечь дыру в реальности и вытащить оттуда новый вариант пути. Я молчал. Смотрел в одну точку — в пятно на полу, которое расплывалось перед глазами. В ушах до сих пор стоял тот звук. Не грохот — нет. Грохот пришёл позже. Сначала была тишина, а потом… потом вакуум, который засасывает крики тех, кого безликие успели вытащить из вагона до взрыва. — Сколько? — спрашивает Долор, не оборачиваясь. Во рту пересохло. Я попытался сглотнуть — не вышло. Горло сжало судорогой. Внутри что-то оборвалось, когда я заставил себя разжать челюсти. — Пятнадцать, — выдохнул я. Голос прозвучал чужим, сиплым — будто говорил не я, а кто-то, кто уже всё потерял и просто констатирует факт. Пятнадцать. Я помнил каждого. Как они загружались в поезд. Шутили. Один парень со шрамом через пол лица забыл перчатки и громко жаловался на это другим. Я тогда подумал: «Пустяк». Господи, какой же пустяк… Адам закрыл глаза. Всего на мгновение. — Взрывное устройство? — переспросил он, и в его голосе проскользнуло непонимание. — Да. — Я провёл рукой по лицу, пытаясь стереть пыль. — Барьер должен был нас скрывать. Твари не должны были нас заметить! Не то что залезть на поезд и заложить взрывчатку! — Последние слова я почти выкрикнул, но тут же заткнулся, понимая — криком ничего не исправить. — Но они заметили, — кивнул Долор. — Значит, либо барьер дал сбой… — …либо кто-то знал, где нас искать, — закончил Адам. — Безликие не таскают с собой взрывчатку «на всякий случай». Анхель прав — их кто-то навёл. Я посмотрел на карту на стене. Красная линия маршрута — через Перевалы Ветров, через Гиблые Земли, к городу. Самый быстрый путь. И самый секретный. Секретный... Я повернулся к Адаму: — Кто знал маршрут? Он поднял на меня спокойный взгляд. — Мы четверо, Арктур. Совет — примерно. — Он перечислил по пальцам. — И Ларес. Он знал не только маршрут, но и время отправления. — Адам помолчал. — И он единственный, кто сейчас не в этом поезде. Я перевёл взгляд на Долора. Он молчал, глядя на карту. Лицо ничего не выражало. — Ты уверен? — спросил я Адама. — Нет, — честно ответил советник. — Но других объяснений нет. Либо у Кадавра есть провидец, способный вычислить наш путь через барьер — что маловероятно. Либо нас сдал кто-то из своих, знающий слабые места поезда. — Какие слабые места? — не понял я.  — Барьер скрывает поезд от обнаружения, — объяснил Долор, обернувшись к нам. — Гасит тепло, звук, магический след. Но он не делает нас невидимыми. Если смотреть прямо на поезд с близкого расстояния — его можно увидеть. — Почти невозможно в движении, — добавил Анхель. — Почти, — кивнул Долор. — Но если знаешь, куда смотреть, и примерно, во сколько поезд проедет определённую точку… — …можно устроить засаду, — закончил я. — Даже не видя поезда. Долор кивнул и вновь отвернулся к карте. — Маршрут мы не меняем, — сказал он спустя несколько секунд молчания. — Другие пути заброшены, не проехать. Они знают, куда мы едем, и после первой неудачи готовят новую засаду дальше. Поэтому мы не поедем до конца. — В каком смысле? — за всех спросил Анхель. — Выйдем раньше. — Долор ткнул пальцем в карту. — Здесь. Маленький перекрёсток посреди леса, за сотню километров до города. — Там даже станции нет, — заметил я. — Именно. Там ничего нет. Никто не ждёт поезд в заросшем поле. Высаживаемся в темноте, за час до рассвета. Разбиваемся на группы. Идём к городу разными путями. — Он обвёл нас взглядом. — Все помнят план Б? Делим отряд на шесть групп. Первая группа — прикрытие. Теперь, двадцать человек. Идут по самому короткому пути — через южные ворота. Их задача — привлечь внимание. Не вступать в бой, но создать видимость, что основная армия идёт именно там. Шум, дым, несколько ложных целей. Если в городе есть те, кто нас ждёт — они среагируют на эту группу. — Это отвлекающий манёвр, — сказал я. — Почти самоубийственный. — Почти, — напомнил Анхель. — Они не будут вступать в бой. Только обозначат присутствие и уйдут в сторону, затерявшись в предместьях.  —  Отправим с ними магов. – Кивнул Долор на объяснение Анхеля. – Если станет слишком опасно они среагируют сразу.  Вторая группа — груз. Тридцать человек. Основная часть припасов — оружие и медикаменты. Идут кружным путём, через восточные окраины, где меньше патрулей. Их задача — доставить груз в условленное место и закрепиться там. Помощь понадобится не только солдатам, но и людям, что сейчас заперты в городе с демонами. Третья группа — отсечение. Тридцать пять человек. Занимают позиции на северных улицах, блокируя возможные пути отхода Валона. Если что-то пойдёт не так и он попытается бежать — они должны его задержать. Любой ценой. Четвёртая и пятая группы — основные силы. По тридцать человек в каждой. Идут параллельными маршрутами через западный и восточный сектора города. Их задача — очистить подходы ко дворцу, где будет Валон. Убрать патрули, безликих, любого, кто помешает. — Они не вступают в бой раньше времени, — подчеркнул Анхель. — Только тихое устранение.  Шестая группа — ударная. Я и Анхель, плюс сорок лучших солдат — тех, кто не подведёт. Идём через подземные туннели, разделяемся и выходим в разных точках города. — Туннели заминированы? — спросил Анхель. — Были, — ответил Адам. — Ларес докладывал, что часть системы разрушена. Входы завалены. Но есть обходные пути, о которых знают только местные. И о них... — он посмотрел на Долора, — ...Ларес не знал. Я перевёл взгляд на карту. Шесть групп. Шесть маршрутов. Ни один не повторяет другой. Даже если предатель окажется не один — даже если нас сдал кто-то из солдат, которые сейчас в поезде — они не смогут предупредить врага обо всех направлениях одновременно. Адам и Долор отходят от группы практически в самом начале пути, и об их передвижениях будет известно только нам.  — Когда мы выходим? — спросил я после повторения плана. — Через десять часов, — ответил Долор. — Все группы выбрасываются одновременно. Сбор в разных точках города — вот здесь, здесь и здесь. — Он указал на три отметки на карте. — У каждого командира группы — свои координаты и свои пароли. Командиров выбираете самостоятельно. —  Долор обвёл нас взглядом. Тяжёлая тишина повисла в вагоне. — Лареса, если он предатель, я убью сам.

***

Последние десять часов прошли в спешке. План, который мы выверяли днями, рассыпался в прах за одну минуту — ту самую, когда двенадцатый вагон слетел с рельс. Вопрос о случившемся поднимался в каждом вагоне. Солдаты шептались, спорили, строили догадки. Мнения разделились. — Брешь в защите, — уверенно сказал солдат из третьего отряда, низкорослый мужчина с лицом, изрезанным шрамами. — Барьер несовершенен. Безликие нащупали слабое место и воспользовались. На этих «магистров магии» совсем нельзя положиться! — А взрывчатка? — возразил другой — молодой, с горящими глазами. — Откуда у тварей взрывчатка? Они же не куют железо, не варят селитру, не... — Значит, кто-то дал, — перебил третий. — Кто-то, кто среди нас. Или среди тех, кто готовил поезд. Или среди магистров, что ставили барьер. Или... — Хватит, — оборвал я. — Сейчас не время для охоты на ведьм. Выполняем задачу, потом разберёмся. Никто не спорил. Но взгляды, которыми обменивались бойцы, говорили о том, что осадок остался. Долор приказал остановить состав за час до рассвета, в глухом лесном перегоне. Машинист затормозил так плавно, что я почти не заметил — только лёгкий толчок и скрежет тормозных колодок, который тут же заглушил ветер. Поезд замер. Тишина стала полной — без стука колёс, без вибрации. Только где-то далеко в лесу кричала ночная птица и ветер шелестел в траве, что с приближением зимы меняла цвет с зелёного на пожухлый, ржавый, мёртвый. Мы вышли из командного вагона. В коридорах уже строились солдаты — молча, без обычной утренней ругани. Лица напряжённые, но спокойные. Каждый знал свою задачу. Двери открылись одновременно по всему составу. Металлические створки с тихим шипением разъехались в стороны, выпуская нас в темноту. Пахло мокрой землёй, прелыми листьями и хвоей. Небо было низким, без единой звезды — тучи затянули всё, что можно. Хорошо. Нам нужна была темнота. Мы спускались с подножек и тут же расходились в разные стороны — группа за группой, тени среди теней. Никаких приказов вслух, только жесты и короткие шипящие команды. Люди растворялись в лесу, как капли дождя в реке. Я пересчитал отряд — сорок человек. Анхель стоял рядом, проверял снаряжение. В тусклом свете сфер его лицо казалось выточенным из кости — бледное, острое, без тени эмоций. — Готов? — спросил я тихо. Он метнул в меня короткий взгляд и молча кивнул. Мы двинулись первыми. Остальные — за нами.

***

Почти день пути — с рассвета до темноты. Шли отдельными группами. Я держался позади Анхеля — так было легче не думать. Просто ставить ноги. Одну за другой. Левая, правая, левая. Если останавливаться на каждой мысли, можно лечь прямо здесь и не вставать. Короткие привалы — десять минут, не больше. Этого хватало, чтобы перевести дыхание, запихнуть в рот сухой паёк, который не лез в горло, и проверить всё по десять раз. Ни костров. Ни громких разговоров. Тишина, которую мы сами несли с собой, давила на уши физически — как вата, как глубокая вода. В ней рождались звуки, которых не было: шаги за спиной, шёпот, всхлипы. Нервозность ползла по позвоночнику, и я давил её, давил до дрожи в пальцах, пока внутри не оставалась только пустота. Самое опасное состояние — когда уже не боишься, потому что устал бояться. Хотелось уже войти в город. Бегом. Чтобы это всё поскорее закончилось. Чтобы либо бой, либо тишина — что-то одно, потому что это ожидание сводило с ума. Но другая сторона — более трусливая, более честная — молила идти медленнее. Остановиться вовсе. Развернуться и убежать. Я игнорировал обе, позволяя руководить Анхелю. Он шёл впереди, не оборачиваясь. Даже после взрыва — когда я стоял на коленях в пыли, не слыша собственного дыхания, — он просто взял меня за локоть и поднял. Не спросил, как я. Не похлопал по плечу. Просто поставил на ноги и дал время, чтобы мир перестал вращаться. Он удерживал меня от глупостей. От желания вернуться. Разобрать завалы голыми руками. Найти хоть одного живого. — Их уже не вернуть, — сказал он тогда. Без злости. Без жалости. Как факт. Интересно, сколько войн он пережил, чтобы обрести такое спокойствие? Сколько раз смотрел в глаза мёртвым, пока живые проходили мимо? Город чувствовался всё ближе. С каждым часом воздух становился тяжелее. Пахло гарью и дешёвым табаком — кислым, приторным, оставляющим налёт во рту. Лес по краям дороги редел, ломался, уступая место выжженным пустырям, где ничего не росло, даже трава. Потом пошли дома. Покосившиеся, с пустыми глазницами окон. Несколько раз замечали вдалеке патрули. Безликие или местные демоны — не разобрать. Мы замирали, прижимались к земле, ждали. Они проходили мимо, не замечая нас. Пока. К концу дня — за несколько часов до начала праздника — мы наконец подошли к городу, там, где подземные ходы. Люк нашёлся не сразу. Анхель вёл нас вдоль заросшего канавой оврага, пока не остановился у пригорка, густо заваленного сухими ветками и листвой. — Здесь, — сказал он тихо. Мы разгребли мусор — под ним оказалась металлическая крышка, старая, проржавевшая почти насквозь. Анхель откинул её одной рукой; ржавые петли жалобно скрипнули — звук показался оглушительным в тишине. Из темноты пахнуло сыростью, мышами и чем-то сладковато-гнилостным. Кто-то из солдат сзади тихо выругался. — Лестница есть? — спросил я. — Была, — ответил Анхель, спустив вниз маленькую сферу света. Металлические ступени уходили вниз, покрытые слизью и ржавчиной, но вполне крепкие.  — Сначала я. Ты замыкаешь. Он не стал возражать. Кивнул и отошёл в сторону, чтобы дать мне пройти. Я первым начал спускаться по ржавым ступеням, которые так и норовили уйти из-под ног. Чтобы не упасть приходилось крепко держаться за шатающиеся и издающие жалобный скрежет перила. Следом за мной начали спускаться остальные. Анхель спустился последним и, закрыв за собой люк, я услышал глухой удар металла о металл, который в наступившей тишине прозвучал как гром. Туннели встретили нас сыростью и темнотой. Такая темнота бывает только под землёй — плотная, жирная, она давит на глаза, заставляет напрягать зрение до рези, хотя видеть всё равно нечего. Магические сферы, мерно плывущие над нашими головами, давали тусклый голубоватый свет. Не яркий, но достаточный, чтобы не разбить нос о стену. Кирпичная кладка тянулась по обе стороны, кое-где обвалившаяся, покрытая многолетними подтёками. Ржавые трубы тянулись вдоль потолка, с них капало — мерно, назойливо. Таблички нам встречались редко, выцветшие, на непонятном языке, который я даже не пытался прочесть. Воздух был тяжёлым. Смесь гнилой древесины, сырой земли и ещё чего-то металлического — почти неживого. Запах стоял такой, что глаза щипало. Приходилось дышать ртом, чтобы не чувствовать, но запах всё равно просачивался внутрь, оседал на языке горьковатым привкусом. Я вёл нашу группу через подземные ходы. Те самые, о которых Ларес не знал. По крайней мере, мы надеялись, что не знал. Анхель шёл последним, я чувствовал его за спиной — затылком, каждой клеткой. Его присутствие было как маяк: даже в этой дыре, даже с закрытыми глазами, я знал, где он. Стены дрожали. Где-то наверху, в городе, уже начиналось движение — редкие удары, тяжёлые шаги, обрывки голосов, доносившиеся через вентиляционные шахты. Праздник Осени демоны обожали. Две ночи подряд город заливался красным светом фонарей, а маски скрывали лица. Грань между мирами практически стиралась, но не для тех, о ком поют в легендах. Не для чуда. А для того, чтобы насытить демонов энергией — сытой, жадной, втягивающей ноздрями чужую боль. Две ночи подряд они торговали. Рабами, сбившимися в клетках, как скотина. Артефактами, от которых мутило, если смотреть слишком долго. Чужими жизнями — по цене выше золота, потому что золото не кричит. Устраивали представления. Жестокие. Кровавые. С живыми участниками, которых не отпускали даже тогда, когда те переставали кричать. Когда голоса срывались на хрип, а потом стихали совсем. Говорили, что чем громче вопли и чем больше крови — тем удачнее будет следующий год. Мы шли молча. Каждый думал о своём. Я — о леснике. Он действительно мог нас предать? Конечно, мог. За красивые обещания. За вечную жизнь. За собственную шкуру. Почему бы и нет? Я видел, на что способны люди, когда им страшно. Страх — плохой советчик, но лучший палач. Но всё равно не хотелось верить. Я видел его всего один раз. По-хорошему, мы вообще не должны были доверять — чужой человек, разведчик, бывший солдат Аморанта. Но интуиция Инека Райса меня ни разу не подвела. И тогда, в той деревне, я не чувствовал к нему недоверия. Могло ли что-то пойти не по плану уже после нашей встречи? Конечно. Могли перехватить, вытрясти информацию с помощью пыток или магии. Пригрозить ему или его близким, если таковые вообще имелись. Или он и вовсе был двойным агентом с самого начала — просто играл лучше, чем я мог себе представить. Или виноват был не он? Глупая надежда. Я перебирал в голове всё: встречи, доклады, карты. Взрыв на поезде. Заложенная взрывчатка. Безликие, которые сами бы до такого не додумались. Кто-то подсказал. Кто-то знал маршрут. Кто-то, кому мы верили. Подозреваемых не оставалось. Только лесник. Я потряс головой, отгоняя мысли, но они вцепились мёртвой хваткой. Сейчас не время. Потом разберёмся. В одном из туннелей пришлось пробираться через обвал. Кирпичи, куски бетона, ржавая арматура — кто-то когда-то пытался завалить проход. Мы потратили почти полчаса, чтобы расчистить лаз, достаточно широкий для одного человека. Я пролез первым, помогая остальным, подавая руку и вытаскивая наружу.  Туннели разветвлялись, как кровеносные сосуды. Мой отряд свернул налево, к выходу, который по карте вёл в Нижний город. Туда, где обитала самая разная нечисть, где можно было затеряться, смешаться с толпой. Анхель со своей группой ушёл вперёд, даже не оглянувшись. Я хотел окликнуть его, сказать что-то — «береги себя», «не геройствуй». Не сказал. Потому что знал: он либо не ответит, либо ответит так, что я пожалею. Поэтому единственным правильным решением было сохранять молчание и надеяться, что нам удастся пережить эту ночь. Позитивный настрой, ничего не скажешь. С таким только на войну и идти. Люк вывел нас в подвал какого-то заброшенного дома. Лестница скрипела под ногами, как будто предупреждала кого-то наверху. Но там никого не было. Мы вышли на улицу. Нижний город встретил нас тишиной. Не полной — редкие крики доносились откуда-то издалека, где-то били в барабаны, кто-то смеялся пьяным, надтреснутым смехом. Но здесь, рядом с нами, было пусто. Фонари горели тусклым светом. Стёкла в них были красными, и от этого вся улица казалась залитой кровью. Разорванные вывески, закрытые ставни, грязные мостовые. Кто-то выбросил прямо на тротуар сломанный стул — одну ножку оторвало, другая торчала вверх, как копьё. — Тихо… — прошептал Лейф, держась рядом. — Слишком тихо, — ответил я. Мы двинулись дальше, и с каждым новым поворотом наши ряды редели. Солдаты разбивались на маленькие группы, по двое-трое, и растворялись в толпе демонов, сворачивая в боковые улочки или просто отставая, сливаясь с пёстрой праздничной массой. Маски мы надели ещё в туннеле, перед выходом. Моя, например, изображала какую-то длинноклювую птицу — смесь ворона и цапли, разбираться было некогда. Я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть в толпе Анхеля. Интересно, какая у него маска? Вряд ли что-то милое — его лицо под маской котёнка я не мог представить даже ради смеха. Хотя, совру, если скажу, что не постарался. От такой картинки я невольно усмехнулся. Лейф покосился на меня с лёгким недоумением, но промолчал. Наверное, решил, что у его генерала нервное. Мы вышли на широкую улицу, и я задержался на мгновение, оглядывая тех, кто ещё был рядом. Человек восемь. Остальные уже ушли вперёд или свернули в переулки. — В городе держаться вместе, — напомнил я. — Не отсвечивать. Маски не снимать. Отделитесь — точка сбора на главной площади. Вопросы? Вопросов не было. Мы завернули за угол и здесь тишина кончилась. Я слышал подобный шум только в детстве, на ярмарках, куда сестра водила меня за руку. Но там это был весёлый гам — крики зазывал, детский визг, музыка. Здесь всё звучало иначе. Крики, визги, улюлюканье — всё смешалось в единый, многоголосый, почти осязаемый гул. В нём не было радости. Было голодное, звериное ожидание. Небольшая площадь кишела нечистью. Демоны всех мастей — мелкие, юркие, шныряющие между ног, и крупные, возвышающиеся над толпой, с рогами и клыками. Какие-то твари, которых я даже не мог опознать — склизкие, многоглазые, с конечностями не той длины, какой положено. Они толпились вокруг деревянной платформы, напирали, давили друг на друга, чтобы занять место получше. — Что здесь происходит? — спросил Лейф. В его голосе я услышал то, что чувствовал сам: неприятное предчувствие. Я не ответил. Просто пошёл вперёд. Расталкивал локтями мелких демонов — они шипели, скалились, но не сопротивлялись. Слишком увлечены были зрелищем. Слишком хотели увидеть, что будет дальше. Я протиснулся сквозь стену тел и замер. Платформа. Посредине — два грубо отёсанных деревянных столба, врытых в землю и скреплённых перекладиной. Распятие. Я видел такие раньше на картинках, в старых книгах о казнях. Никогда не думал, что буду стоять перед настоящим. К нему верёвками за руки было привязано тело обнажённого юноши. Первое, что ударило в лицо — запах. Гниль, палёное мясо, запёкшаяся кровь и что-то сладковатое, приторное — то, что остаётся, когда тело начинает разлагаться, но хозяин ещё дышит. Я почувствовал, как желудок сжался в тугой узел. Кожа была покрыта волдырями — там, где её не касались ожоги, она была сине-серой, как у мертвеца, пролежавшего в воде несколько дней. На груди и животе — рваные раны. Неглубокие, но многочисленные. Десятки. Сотни. Их наносили медленно — по одному надрезу, по одному уколу, по одной содранной полоске кожи. Пальцы на руках были вывернуты — несколько явно сломаны, суставы опухли до неузнаваемости. Там, где должны быть ногти, зияли чёрные, запёкшиеся лунки. Единственная нога ниже колена отсутствовала. Культя, перетянутая грязной тряпкой — пропитанной, ввалившейся внутрь. Тряпка не останавливала кровь. Она просто собирала её, как губка. Я всмотрелся в лицо. Опухшее. Разбитое. С запёкшейся кровью в уголках губ и треснувшей бровью, из-под которой выглядывал сизый, расползшийся гематомой глаз. Узнаваемое. Ларес. Он уже не кричал. Не стонал. Даже не дышал — нет, дышал, но это нельзя было назвать дыханием. Судорожные, неглубокие толчки грудной клеткой, будто тело забыло, как это делается, и теперь училось заново. Глаза его были открыты, но смотрели в одну точку — пустые, стеклянные, ничего не видящие. Радужка побелела, будто он смотрел сквозь плотный туман. Только эти движения — редкие, хриплые — говорили о том, что он ещё жив. — Ну а сейчас перейдём к самому интересному! — голос резанул по ушам. Существо в ярко разукрашенной маске расхаживало по платформе, разводя руками. В его голосе чувствовалась привычность к таким речам — он делал это много раз. Может быть, десятки. Сотни. — Есть ли желающие использовать этого прекрасного юношу для своих личных целей? Вой одобрения. Сотни глоток. Сотни жаждущих. Демоны тянули вверх когтистые лапы, выкрикивали ставки, пихали друг друга локтями. А я стоял и смотрел на Лареса. На его разбитое лицо. На пустые глаза. На то, как кровь капает на деревянный настил платформы и впитывается в щели между досками. Ставки с каждым новым возгласом росли. Кто-то предлагал раба. Кто-то — артефакт. Кто-то — монеты, которые здесь почти ничего не стоили. А потом... — Божественное ядро! — крикнул голос из толпы. Я узнал его. Узнал бы из тысячи. Толпа расступилась. Не потому, что кто-то приказал. Просто те, кто стоял на пути, вдруг поняли — лучше не стоять. Лучше отойти. Беловолосый мужчина в маске демона-лиса. Белая, с длинными ушами и хищной улыбкой, нарисованной на морде. Он двигался неторопливо, даже лениво, но каждый его шаг заставлял ближайших демонов сжиматься и отступать. — Что он творит? — прошипел я. Пальцы сами сжались в кулаки. Я уже дёрнулся вперёд, чтобы остановить его, вытащить из этой безумной игры — но тяжёлая рука легла на плечо, пригвоздив к месту. Лир. Как всегда, появился из ниоткуда. Молчаливый, невозмутимый, с лицом, на котором ничего нельзя прочитать. — Нельзя сейчас вмешиваться, — сказал он тихо, но твёрдо. — Если вмешаетесь ещё и вы — станет только хуже. Нужно продержаться ещё немного. Он был прав. Отвратительно, до скрежета в зубах, но прав. Я стиснул челюсть, подавляя желание отшвырнуть его и ринуться вперёд. — Божественное ядро? — демон на платформе расправил плечи, его глаза даже сквозь прорези маски заблестели алчно. — За обычную утеху? — Нет, — голос Анхеля был спокоен. Слишком спокоен. — Мне нужен весь этот человек. — Ве-е-есь? — демон почесал подбородок под маской, изображая раздумья. — Как вам, почтенные? Заслуживает ли этот красавчик такой высокой цены? — Толпа взревела. Я не понял — за или против. Да и не хотел понимать. — Скажи-ка мне на милость, господин, — голос существа стал вкрадчивым, почти ласковым, — где же ты возьмёшь ядро? Не в кармане же носишь? — Оно у меня есть, — Анхель скрестил руки на груди. Толпа загудела. Недоверчиво. Враждебно. — Брехня! — Откуда у него божественное ядро? Подделка! — Смотри-ка, тебе не верят! — Демон развёл руками: — Доказательства-то есть? — Конечно. Анхель протянул раскрытую ладонь. Свет ударил по глазам — яркий, невозможный, такой, от которого даже сквозь закрытые веки видно всё. Шар — пульсирующий, живой, ослепительный — завис над его рукой на мгновение. Этого хватило, чтобы все на площади замерли. Ядро. Настоящее. Божественное. Оно осветило площадь, выхватило из темноты лица — уродливые маски, горящие глаза, раскрытые рты. А потом погасло так же быстро, как и загорелось. Оставило после себя лёгкий запах магии и чего-то древнего — такого, от чего волоски на руках встают дыбом, а внутри всё сжимается в необъяснимом страхе. — Достаточно? — спросил он, сжимая ладонь. Толпа молчала. — Это… это и правда божественное ядро, — голос демона дрогнул. — Что ж… мы с радостью совершим обмен! Анхель ступил на платформу. Я наблюдал за тем, как он идёт к распятию уверенным шагом. Но я не мог понять, что происходит. Какой у него план? Какой, чёрт возьми, план? Если он отдаст ядро — он умрёт. Если не отдаст — его убьют здесь и сейчас. А Лареса всё равно продадут кому-то другому. Да и можно ли верить демонам? Однозначно, нет. Парня не отпустят. Анхеля теперь — тоже. Выхода нет. — А, а, а… — протянул демон, перекрывая Рапунцель путь к подвешенному телу и вытягивая раскрытую ладонь. — Сначала пла-а-ата. — Сначала я хочу посмотреть товар, — отказал Анхель. Голос его стал холоднее. Таким холодным, что даже я, стоявший в толпе, почувствовал, как по коже побежали мурашки. Демон окинул его недоверчивым взглядом. Глаза — красные, с вертикальными зрачками — сузились, впиваясь в лицо Анхеля, сканируя, взвешивая. Секунда. Другая. Третья. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Потом демон неуверенно кивнул и отошёл в сторону. Анхель шагнул к Ларесу. Я видел, как он вглядывается в лицо лесника — опухшее, разбитое, с запёкшейся кровью в уголках губ. Как взгляд скользит по волдырям, по рваным ранам на груди, по вывернутым пальцам. Анхель не дрогнул. Ни единым мускулом. Только челюсть сжалась чуть сильнее. А потом я увидел, как шевельнулись губы Лареса. Он выдавливал последние силы — те крохи, что оставались в изломанном теле. Губы дрожали, кровь пузырилась в уголках. И два слова. Без звука. Но я прочитал их. Каждый, кто стоял рядом, прочитал их. Потому что они были написаны на его лице, в его глазах. «Убей меня». И Анхель убил. Меч вошёл в сердце одним резким, точным движением — чисто, почти милосердно. Я не услышал, как выдохнул. Только глухой звук стали, пробивающей плоть. Тело дёрнулось один раз — судорога, пробежавшая от груди до кончиков сломанных пальцев. И обмякло. Голову повело вперёд, подбородок коснулся груди. Лицо Лареса наконец успокоилось. Без боли. Без ужаса. Просто пустота. Демон не успел даже моргнуть. Анхель медленно — подчёркнуто медленно — вынул меч из мёртвого тела. Лезвие скользнуло с тихим, неприятным звуком. Он смахнул капли крови в сторону, и они упали на демона, застывшего рядом — на его грудь, на маску с вечным оскалом. Тишина. Сотни пастей, которые ещё минуту назад вопили от восторга, сейчас не издавали ни звука. Я слышал, как ветер треплет верёвки распятия. Как где-то далеко капает вода. Как стучит моё собственное сердце — бешено, панически. Они смотрели на тело, висящее на верёвках, на меч. На человека, который только что перечеркнул их игру. — Вы, молодой господин, — голос демона стал ледяным. Таким, от которого хочется опустить глаза и сделать шаг назад. — Лишили нас представления. Анхель обернулся к нему. Спокойно. Буднично. Словно речь шла не о жизни и смерти, а о погоде. Смотря прямо в глаза — сквозь маску, сквозь саму суть твари, стоящей перед ним. — Да. А ещё, — сказал он, и в его голосе не было даже тени сомнения, — я не отдам вам ядро. Толпа выдохнула. Тысяча глоток разом. Я почувствовал этот выдох кожей — он обжёг, как пар из раскалённой печи. Демон сложил руки на груди. Медленно. С достоинством палача, который выбирает следующий инструмент. — Тогда вам придётся занять его место. — Он наклонил голову, рассматривая Анхеля, как товар на рынке. — Вы, хоть и не так приятны глазу, как человек, но, думаю, тоже сгодитесь… для потехи зрителям. — Пауза. Улыбка — невидимая под маской, но ощутимая. — Я прав, почтенные? Толпа взревела. Крик. Свист. Улюлюканье. Сотни демонических глаз требовали крови, требовали зрелища, требовали нас — живых, трепыхающихся, ломающихся на их глазах. Я положил руку на оружие. Краем глаза увидел, как Лир и Лейф сделали то же самое. Анхель не шелохнулся. Только улыбнулся — криво, по-своему, той улыбкой, которая говорила: «Ну что ж, поиграем». — Ну попробуйте.

***

Долор и Адам вошли в город с восточной стороны. Здесь пахло жареным мясом — сочным, шипящим на открытых вертелах. Чем-то приторно-сладким, отчего слипались нёбо и горло. Запахи смешивались в густой коктейль, от которого слегка кружилась голова. Демоны торговали, спорили, смеялись — горланили так, что звенело в ушах. Кто-то показывал фокусы: извергал пламя из пустых рук, заставлял светящиеся шары парить над головами зевак. Искры сыпались на толпу, никто не морщился. Кто-то продавал амулеты сомнительного свойства, выкрикивая цены, в которые никто не верил, но торговались из удовольствия. — Неожиданно... мирно, — заметил Адам, оглядываясь. Он вращал головой медленно, впитывая детали: яркие лоскуты ткани, маски из дерева и кости, когтистые руки, отсчитывающие монеты. И ни одного крика о помощи. Ни одного запертого в клетке человека. По крайней мере — на виду. — Это только видимость, — ответил Долор. Коротко. Без пояснений. Адам понимающе кивнул — и внутри него что-то сжалось. За последние пятьсот лет он ни разу не видел такого скопления нечисти в одном месте. И, если честно, ожидал увидеть что похуже. Например, ларёк с человеческим мясом, разделанным по частям, с ценником на каждом куске. Или глаза в баночках, выставленных на продажу для любителей редких коллекций. Или детей в цепях, которых выводят на сцену, чтобы учить послушанию. Ничего этого не было. Они шли молча, лавируя между столиками и толпами гуляющих. Долор двигался плавно, бесшумно, будто нёсся по течению — и Адам, сам того не замечая, подстраивался под его ритм. Он замедлил шаг возле лавки с артефактами. Что-то блеснуло на витрине — притянуло взгляд как магнит. Маленькая брошь в форме паука. Глаза из крошечных рубинов — таких густо-красных, что казалось, внутри каждого пульсирует жидкий огонь. Лапки из чернёного серебра, тонкие, хирургически точные. Казалось, ещё секунда — и брошь оживёт, побежит по стеклу. Советник замер. Ему показалось, что он уже видел подобную брошь. Где? На чьей-то мантии? В руинах храма, на теле одного из богов? Он перебирал память, но она ускользала, пряталась за дымкой времени. Не могли же демоны… Адам поёжился. Мысль была дикой. Но он её додумал: Не могли же демоны нападать на богов? Обворовывать их? Воровать личные вещи, а потом выставлять на продажу, как хлам с барахолки? Или могли? Демон за прилавком тут же широко улыбнулся, заприметив богато одетого господина. Его пасть была полна острых зубов — влажных, блестящих в свете красных фонарей. Глаза горели жадным огнём, пальцы с длинными когтями уже тянулись к витрине, чтобы достать самый дорогой товар. — Молодой господин! — голос скользкий, вкрадчивый. — Для вас у меня есть кое-что особенное… Он не договорил. По коже пробежал неприятный, липкий холодок — такой, будто кто-то провёл лезвием вдоль позвоночника, не спеша, пробуя, с какой стороны удобнее войти. Мурашки взбежали по рукам, волосы на затылке встали дыбом. Одно неверное движение — и голова полетит с плеч. Он не понимал, откуда пришла эта уверенность. Не слышал угроз. Не видел оружия. Но она была железной — абсолютной, как закон тяготения. Взгляд торговца заметался. Сначала на Адама — богатый, спокойный, ничего не понимающий. Потом дальше. И зацепился. Мужчина. Тёмная маска. Тёмная одежда без единого украшения. Он почти сливался с толпой — в отличие от своего спутника, одетого не хуже знатных особ: не вычурно, но дорого. Ничего примечательного. Ничего, что могло бы вызвать страх. Но вызывало. Именно взгляд этого неприметного человека заставлял демона забыть, как дышать. Спокойный. Равнодушный. Смотрящий сквозь — как на вещь. Как на мебель. Как на пятно на сапоге, которое сотрётся само собой через пару шагов. Желание говорить исчезло мгновенно. Демон просто закрыл пасть, щёлкнув зубами. Медленно опустил глаза в столешницу, делая вид, что ему вдруг безумно интересно раскладывать амулеты по местам. Адам, заметив перемену в лице торговца и абсолютно не чувствуя изменившегося настроения своего повелителя, удивлённо вскинул брови. Перевёл взгляд на Долора. Тот стоял совершенно спокойно — плечи расслаблены, дыхание ровное. Только глаза за маской чуть сузились. — Что-то понравилось? — спросил он. Губы чуть изогнулись — не улыбка, а лишь намёк на неё. Адам лишь помотал головой. — Увидел знакомую вещь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Долор потянул его аккуратно вперёд — и они продолжили путь по оживлённой улице. — После того, как Кадавр занял Юг, — начал Долор, не оборачиваясь, — многие демоны осмелели. Начали пробираться на территории Богов, обворовывать их. Более слабых брали в рабство. Артефакты, реликвии, личные вещи продавали на аукционах, вместе с хозяинами вещей. Адам слушал молча и, к своему сожалению, даже не удивлялся такому раскладу. Он знал Кадавра. Когда-то они были почти друзьями. Бог Хитрости всегда считал себя выше других богов. Самолюбивый, язвительный, невыносимый. Но с умом. И с «прямой речью», как любил Адам — они оба предпочитали высказывать мнение в лицо, без поддавков и намёков. Их знакомство началось плохо. Кадавр с первого слова задел Адама, Адам ответил — и они проговорили три часа, до хрипоты споря о природе власти. А потом выпили. И поняли, что друг без друга, кажется, совсем заскучают. Так и подружились. А теперь это существо — тот, с кем Адам когда-то смеялся за одним столом — устроил Ад на земле, позволяя демонам грабить его же сородичей. Он не заметил, как погрузился в воспоминания. Улица плыла мимо — пятна красного, пятна масок, крики, смех. Прохожий в толпе что-то передал Долору — Адам не увидел что, только короткое движение рук, как у фокусника, прячущего карту в рукав. — Идём, — тихо сказал он. Рука легла на локоть советника — мягко, но настойчиво. Они свернули в узкий проход между двумя домами. Здесь было тесно, темно — красный свет сюда почти не пробивался, только рваные полосы падали на землю, как следы от когтей. Никто не шатался без дела. Тишина стояла плотная, непривычная после ярмарочного гула — и от этого звон в ушах стал только громче. Долор отпустил его локоть. Повернулся. И в полумраке его глаза казались единственным живым, настоящим. — Мне нужно тебе кое-что отдать, — сказал Долор, не глядя Адаму в глаза. — Здесь? Сейчас? — Адам нахмурился, чувствуя неладное. — Да. — Долор достал из-за пазухи маленькую чёрную шкатулку — деревянную, с тусклой серебряной инкрустацией. Открыл. Внутри, на бархатной подушке, лежало кольцо. Чёрное, с полосами тьмы, которые пульсировали, как живые вены. — Кольцо Хаоса, — хрипло объяснил он. — Я выкупил его у магистра, который посвятил свою жизнь изучению Хаоса. У меня есть кристалл, у тебя пусть будет кольцо. Оно не даст тебе выпустить больше тьмы, чем необходимо. И не позволит ей завладеть твоим разумом, если ты будешь… не в себе. Адам нахмурился сильнее. В голосе Долора звучало что-то, чего он не слышал уже давно — неуверенность. — Что значит «не в себе»? — Если ты испытаешь сильное потрясение… оно… — Долор. — Голос Адама стал серьёзным, почти жёстким. — Ты ведь не намекаешь на что-то плохое, что может быть связано с тобой? Закон молчал. Смотрел на кольцо, на тёмные полосы, пульсирующие в такт чему-то неизвестному. Потом взял руку Адама, осторожно, будто боялся сломать. Надел кольцо на безымянный палец — оно село идеально, словно было сделано специально для него. И на мгновение прижался губами к тыльной стороне его ладони. — Всё будет хорошо. — Адам открыл рот, чтобы ответить. Но не успел. Долор выпрямился. Лицо его стало каменным. Маска — прежняя, спокойная, непроницаемая — снова встала на место. — Давай разберёмся с этим поскорее и вернёмся домой.  И шагнул в толпу первым. Адам — следом, сжимая на пальце чёрное кольцо и чувствуя, как внутри разрастается тяжёлое, холодное предчувствие.

***

Я сносил головы. Одну. Вторую. Третью. Демоны падали, разбегались по городу, стараясь спасти свои шкуры, но на их крики сбегались твари похуже — безликие. Я пробивался к Анхелю, чувствуя, как каждый удар отдаётся в плечи, в спину, в рёбра. Это была не стратегия «вместе – легче». Не тактика. Это был рефлекс — такой же естественный, как дыхание, как биение сердца. Я должен был дойти до него. Всё остальное — не важно. Астеро́т менял форму каждые несколько ударов — меч, топор, секира, снова меч, но длиннее, острее, с лезвием, которое рассекало плоть, как горячий нож — масло. Я не контролировал эти изменения. Он сам решал, каким оружию быть в следующую секунду, подстраиваясь под мои движения, предугадывая удары раньше, чем я успевал о них подумать. Мы с ним сработались. Наконец-то. Но даже этого было мало. Безликих было слишком много. Они лезли со всех сторон — с крыш, из переулков, из выбитых окон домов. Город превратился в муравейник, который разворошили сапогом. Красный свет фонарей отражался от их шкур, от их когтей. Я слышал предсмертные крики солдат, лязг стали, рычание тварей перед атакой. Где-то справа взорвалось что-то магическое — один из бойцов использовал артефакт. Я должен был дойти до него. Каждое движение — автоматическое, отточенное сотнями тренировок. Шаг — уклон — удар. Разворот — блок — ещё удар. Астерот свистел в воздухе, разрубая позвонки, перерубая сухожилия, разбивая черепа.  Ошмётки плоти. Чёрная кровь… её было столько, что я скользил по земле, как по льду, теряя равновесие, но каждый раз удерживаясь на ногах — потому что падение здесь означало смерть. А я не мог сейчас умереть.  Я прорубился сквозь последнюю стену тел и оказался рядом. Он сбросил маску — она валялась где-то под ногами, растоптанная безликими. Где-то там валялась и моя. Лицо его было бледным, на скулах горели следы Кандалы — белые, почти сияющие узоры, которые я уже видел. Твою мать. Твою мать твою мать твою мать. Они были ярче. Гораздо ярче тех, что были после той ночи.  — Долго тебя ждать? — бросил он, даже не повернув головы, отбивая удар слева. Безликий с костяными шипами на спине взмахнул конечностью, по форме напоминающей косу. Анхель ушёл вниз, пропустил лезвие над собой, и в то же мгновение его меч вошёл под мышцу твари — туда, где брони не было. — Извини, что не бегаю так быстро, как ты! — съязвил я, врубаясь в ближайшего противника. Астерот выбрал форму длинного, чуть изогнутого меча — идеального для рубящих ударов. Я всадил его в живот твари. Тот рухнул, цепляясь за мою ногу раззявленной пастью — я добил его ударом каблука. Ярости хватило на то, чтобы размозжить череп. Бой продолжался. Казалось, ему не будет конца и единственное, на что оставалось надеяться – это на то, что у Долора и Адама всё идёт по плану и «представление» Анхеля не порушило наш план полностью. Я крушил. Рубил. Уничтожал. Анхель рядом работал точнее — каждый его удар был выверен до миллиметра. Ни одного лишнего движения. Ни одной потраченной впустую капли силы. Но я видел — он устал. Дыхание стало чаще. Удары — резче, отрывистее. Кандала пульсировала всё ярче, и каждый её всплеск заставлял его губы сжиматься в тонкую линию.  В этот момент трое бросились на нас одновременно — один спереди, два с флангов. Анхель взмахнул рукой. Ледяная волна прошла сквозь толпу. Она ударила во все стороны, превращая всё живое в радиусе двадцати шагов в ледяные статуи. Я едва успел пригнуться. Ледяное дыхание прошлось по спине, заставив зубы заломить от холода. Десяток безликих замерли в предсмертных позах — с раскрытыми ртами, с вытянутыми в последнем ударе когтями. А потом их собратья, несущиеся сзади, влетели в эти хрупкие фигуры — и осколки льда разлетелись во все стороны, как шрапнель. Крупные куски пробивали шкуры, мелкие секли лица.  Тварей становилось только больше. Я видел, как дрожат руки Анхеля. Как Кандала пульсирует ярче с каждым ударом. Как кожа под ними наливается красным от ожогов. — Анхель! — крикнул я, пробиваясь ближе. — Хватит, блять! Ты себя угробишь! Он не слушал. Или не слышал. В его глазах что-то зажглось — что-то древнее, нечеловеческое.  Свет. Сначала просто свечение — слабое, едва заметное, как первый луч на рассвете. Потом — ярче. Ещё ярче. Ослепительное, белое, невозможное — такое, от которого плавились камни и лопались барабанные перепонки от невидимого звука.  Я бросился к нему, но меня отбросило — не физической силой, а чем-то другим, что не имело названия. Волна света ударила во все стороны. Я зажмурился, прикрывая лицо руками, и всё равно видел её — сквозь веки, сквозь пальцы, сквозь саму плоть. Она была везде. А потом — тишина. Та же самая, что была в деревне в нашу первую встречу.  Я открыл глаза. Вокруг —  пустота. Ни одного демона. Ни одного безликого. Только обугленные пятна на камнях там, где они стояли. Только запах жжёной плоти и солдаты, которых так же, как и меня, свет не затронул. Анхель упал на колени, свернулся на земле, схватившись за грудную клетку. Спина его ходила ходуном от частого, прерывистого дыхания. Кандала горела багровым. Там, где были белые линии, сейчас пульсировали открытые раны — глубокие, как порезы, сочащиеся кровью. Ожоги. Символы выжгли себя на его коже изнутри. — Анхель! — Я опустился на колени перед ним. Протянул руку — но не посмел коснуться. Потому что его тело было горячим — неестественно, смертельно горячим. — Анхель, твою мать... — прошептал я. Он не ответил. Только дышал. Часто. Поверхностно. Сквозь сжатые зубы. — Инек! — крикнул кто-то сзади. Я обернулся. Безликие снова наступали. Десятки. Из переулков, из подворотен, из щелей между домами. Те, кто не успел к основному сражению. Те, кто прятался, выжидал. Они шли медленно, но неумолимо, уверенные в своей победе. И глядя на их количество, я понимал — они правы. Я встал над Анхелем. Встал так, чтобы заслонить его собой. Астерот дрожал в моей руке, меняя форму каждую секунду — меч, топор, копьё, цепь, снова меч. Он не мог определиться. Как будто сам не знал, какое оружие нужно сейчас, чтобы убивать быстро, убивать много, убивать без остановки. Десять шагов. Пять. Три. Когти, клыки, шипы. Я чувствовал их дыхание — вонючее, гнилостное, с примесью серы. Я убью. Любого, кто приблизится. Первый прыгнул — я рубанул по касательной, вскрыл брюхо, разрубая пополам, отошёл. Второй зашёл слева — я пропустил его когти в миллиметре от лица и вогнал лезвие в шею, снося голову. Третий... Замер.  Остановился на месте, пошатнулся, словно дезориентированный, осматривался по сторонам, что-то искал. Другие последовали его примеру – оглядывались пустыми глазницами, пошатывались и позволяли солдатам разрубать себя.  Солдаты — те, кто ещё стоял на ногах, — озирались по сторонам. На их лицах было одно и то же выражение: непонимание. Недоверие. Надежда, которой они боялись поверить. А потом в голове у каждого зазвучал голос. Не громко. Не пафосно. Спокойно, буднично — как если бы он сообщал погоду на завтра. «Генерал демонов уничтожен. Восток снова принадлежит Закону». Как только до меня дошел смысл этих слов, я почувствовал ту самую тяжесть в ногах, что снилась мне на протяжении всего того времени, что мы готовились. Только теперь эта тяжесть была почти приятной. Не той, что тянет вниз, в могилу. А той, что возвращает на землю — живую, твёрдую, настоящую. После недель полёта в пустоте, после бессонницы и вечного цокота собственных мыслей — просто упасть и понять: я там, где должен быть. Я рухнул на колени, даже не почувствовав, как камни впились в кожу сквозь ткань. Боль пришла позже — тупым напоминанием, что я ещё жив. Осторожно положил руку на плечо Анхеля. Жар утихал. Я чувствовал это кончиками пальцев — как спадает температура, как тело перестаёт гореть изнутри. Он сидел, шатаясь. Держался дрожащей рукой за сердце. Дышал часто, с хрипом, со свистом. Кандала медленно угасала — последние искорки пробегали по запястью и исчезали, оставляя после себя багровые ожоги. Как следы от клейма, на которое положили раскалённое железо слишком надолго. Но он, чёрт возьми, улыбался. Я видел эту улыбку. Она была слабой, дрожащей — будто у ребёнка, который только что научился держать равновесие и боится упасть. Глаза — холодные ещё секунду назад, — сейчас смотрели на меня тёплым, живым, человеческим светом. Таким, что дыхание перехватывало, а сердце замирало. Всё, через что я прошёл — страх, боль, потери, этот проклятый вечер на крыше поезда, и это бесконечное ожидание. Всё стоило этого взгляда. — Ты как? — спрашиваю и не узнаю собственный голос: надломленный и севший.  — Как видишь, не умер, — усмехается он, убирая руку от груди. — А если перестанешь задавать глупые вопросы и поможешь подняться, то и… Я не дал ему договорить. Не думая, не планируя, не просчитывая последствия. Просто потому, что не мог иначе. Потому что если бы я этого не сделал, это разорвало бы изнутри, и никто бы меня не собрал обратно. Я коснулся губами его губ. Они были солёными. От крови — чужой, своей — не разобрать. От пота, от пыли, от горького дыма, который ещё не выветрился из лёгких. И тёплыми. Живыми. Солёными и живыми. Как море, которое отступает, но возвращается. Как первая капля дождя после засухи. Он не сопротивлялся. Впервые за всё время — не оттолкнул. Не ударил. Не сказал колкость, когда я отстранился. Не спрятал глаза за маской привычного равнодушия. Просто смотрел на меня — в упор, без защиты, и от этого становилось больно по-другому. Просто смотрел на меня и я тонул в этом взгляде, падал в него, как в пропасть, и мне было плевать, что вокруг руины, что где-то ещё идёт бой, что в городе остались безликие, что я должен встать и проверить солдат. Плевать. Всё это было где-то далеко. А здесь — только он. Только его дыхание, только этот момент, который я не отдам никому, даже если весь Ад поднимется против нас. А в голове вдруг, как обухом, продолжилась фраза, которую я успел забыть на несколько драгоценных секунд: «…Долор и Адам исчезли. Ждём подкрепления».