Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

Мне было страшно открывать глаза. Не тем холодным, липким ужасом перед боем, к которому я уже привык. А тем, детским — когда ты один в тёмной комнате, родители недавно умерли, бабушка плачет за стеной, а старшая сестра пашет на трёх работах, чтобы покрыть кредит на похороны. На столе — фотография с чёрной ленточкой, догоревшая свеча, строгие лики икон. А ты боишься встать и пойти к бабушке, потому что сильнее собственного одиночества тебя пугает чужое горе. И этот страх пустоты вернулся сейчас.        Я боялся обернуться и не увидеть рядом заносчивого бога Войны. Боялся, что он снова сбежал, пока я спал, растворился в рассвете, оставив после себя лишь смятую простыню и чувство, что всё произошедшее было сном.        Но потом я услышал глухой, полусонный стон. Выдохнул так, будто последние три минуты не дышал вовсе. Рискнул открыть глаза и медленно повернулся.        Он лежал спиной ко мне — расслабленный, беззащитный, что само по себе было чудом. Светлые волосы разметались по подушке, и даже в полумраке я мог разглядеть на бледной шее и плечах, покрытых Кандалой, алые следы засосов. Моих засосов.        В груди разлилось тёплое, животное удовлетворение. Ведь теперь у него не получится сделать вид, будто он ничего не помнит и переспал «с кем-то»? Эта мысль грела сильнее, чем следовало бы. Грела так, что становилось почти стыдно... Почти.        Я осторожно перекатился на бок, сокращая дистанцию между нашими телами до нескольких сантиметров. Моя рука потянулась к его волосам сама собой. Накрутил локон на палец. Волосы были идеально мягкими, шелковистыми. Я представил, как собираю их в ладонь, как провожу расчёской от макушки до самых кончиков. Как заплетаю косу — так же, как в детстве заплетал сестре. Она любила, когда я возился с её волосами. Говорила, что у меня лёгкая рука.        Но Анхель — не моя сестра.        Анхель позволяет прикасаться к себе только под градусом. Трезвый он скорее даст себя пристрелить, чем позволит чужой руке приблизиться к своей шее. Даже та ночь на крыше — он ведь тогда тоже был пьян. Только благодаря этому я смог собрать его волосы и вручить подарок. В трезвом виде он отправил бы меня в полёт с этой самой крыши без права на посадку. Я знал это. Знал, что даже такое невесомое действие — накрутить чужую прядь на палец — может стоить мне конечности, если он проснётся и заметит. Но я не мог удержаться. Позволил себе мягко коснуться губами чужих волос. Почти поцелуй. Почему-то более интимный, чем всё, что было ночью. А потом убрал руку, бесшумно поднялся с кровати и начал одеваться. К слову о подарке. Я осторожно, боясь потревожить это божественное чудо, обошёл кровать и взглянул на прикроватную тумбочку. На ней лежала подаренная мной шпилька. А вот его прежний аксессуар остался у меня — я ведь так и не вернул его, а Анхель ни разу не попросил. Теперь лежит у меня в столе, пылится… Надо будет вернуть. Всё-таки вещь чужая и, помнится, он на ней когда-то был прямо-таки помешан! Взгляд остановился на спящем и глупая улыбка натянулась сама по себе. Как ни крути, ночь определённо стоила того. Не только потому, что Анхель, как я сегодня убедился, чертовски хорош, когда перестаёт быть колючей проволокой, но и потому, что мы, наконец, получили полезную информацию, и теперь сможем сдвинуться с мёртвой точки. Оставалось только вернуться в Иллирию, собрать отчёт, провести собрание и... Стоп. А как мы вернёмся? Я завис на месте, держа одну ногу в ботинке. За всё время моего пребывания на Радане Анхель ни разу не использовал телепорт при активной Кандале. Ни разу... И почему эта важная мысль пришла мне в голову только сейчас, наутро, а не вчера вечером, когда всё ещё можно было остановиться?! — Инек… Нервно дёргаюсь от неожиданности и бросаю взгляд на Рапунцель. Он всё так же лежал на боку, не открывая глаз. Ресницы дрожали — я заметил это, только когда подошёл ближе. — Что такое? — спросил я тихо. Даже не спросил — выдохнул. В моём голосе прозвучало что-то мягкое, почти нежное. Я присел перед ним на корточки, оказавшись почти вровень с его лицом. И тогда он открыл глаза. Никакой сонливости. Никакого утреннего тумана. В этом взгляде бушевал настоящий ледяной шторм — северный ветер, способный ободрать кожу до костей. Я даже не успел моргнуть, когда его ладонь взметнулась, и мир на секунду перевернулся. Я оказался на полу с пульсирующей скулой и звоном в ушах. Потирая лицо, наблюдал, как Анхель поднимается с кровати. Он материл меня всеми известными проклятиями и парой новых, которые, видимо, изобрёл лично этой ночью — специально для меня. В общем-то, я ожидал чего-то подобного. Не то чтобы я надеялся на нормальный утренний разговор с выяснением отношений… Но Анхель — не из тех, кто просыпается в хорошем настроении. А уж просыпается с кем-то в одной постели… Скула горела огнём. Синяк обещал быть красивым — фиолетово-лиловым с нежно-зелёными краями, м-м-м... Но проведённая вместе ночь того стоила. Абсолютно. Я бы даже повторил. Не сейчас, конечно, и не в ближайшие несколько лет, но повторил бы. Анхель оделся с пугающей скоростью человека, который хотел исчезнуть из этой комнаты ещё секунду назад. В дверь постучали как раз в тот момент, когда он собирал волосы — три коротких, деловых удара. Рапунцель распахнул дверь первым, пролетел мимо гостя метеором, бросил на ходу что-то вроде «жду на улице» — и скрылся. Арктур перевёл взгляд с удаляющейся спины на меня. На мою скулу, где уже вовсю расцветал синяк. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова, и на его лице появилось выражение, которое я знал слишком хорошо — человек изо всех сил старается не заржать в голос.        — Ну, — протянул он, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. — Как прошла ночь?        Я закончил зашнуровывать сапоги, медленно поднялся и посмотрел на него. Максимально невозмутимое лицо — насколько это вообще возможно с распухающей щекой.        — Довольно продуктивно.        Арктур моргнул. Раз. Два. Потом до него дошло. Сразу до всего. И до синяка. И до того, почему Анхель вышел с таким лицом, будто хочет кого-то придушить голыми руками. И до того, почему на его лице светилась Кандала.        Аквила хохотнул. Зажал рот ладонью. Хохотнул снова — громче, безнадежнее, с присвистом. Я лишь хмыкнул, бросил последний взгляд на разворошенную постель, смятые подушки. Потом развернулся и пошёл догонять Анхеля. Арктур, всё ещё всхлипывая от сдерживаемого смеха, поплёлся следом.        Генерал Северо-Запада стоял на улице, прислонившись к старому растрескавшемуся дереву. Глаза прикрыты, руки скрещены на груди — его любимая поза, которую сегодня я бы назвал «не подходи, убьёт».        Пока мы со вторым генералом направлялись в его сторону, мне показалось, что он буквально засыпает на ходу. Веки тяжёлые, дыхание слишком ровное для человека, который просто стоит и ждёт. И сейчас, при прямых лучах солнца, я смог лучше рассмотреть символы на его коже. Они выглядели ужасно: слишком яркие, словно их выжгли калёным железом прямо поверх живых тканей. Меня передёрнуло.        — Как ты? — спрашиваю севшим голосом. В нём прозвучало то, чего я не планировал: вина и стыд. И ещё какая-то дурацкая нежность, которую он точно не оценит.        Анхель открыл глаза. Резко. Взгляд — ледяной, злой, отстранённый. Ни намёка на то, что было ночью. Ни тени. Он молча отвернулся к Арктуру, оттолкнувшись плечом от дерева.        — Где твой телепорт? — спросил он сухим, раздражённым тоном.        Арктур и я переглянулись. Я видел в его глазах то же, что чувствовал сам: тревогу.        — Анхель, думаю, будет лучше воспользоваться… — осторожно начал друг. — Доставай. Чёртов. Телепорт, — отрезал Рапунцель. — И не беси меня.        Мы напряглись почти синхронно. Я снова посмотрел на Арктура, он — на меня. Немой диалог: «Он не в себе». «Я знаю». «Это опасно». «Я знаю!». Арктур был против. Я — тем более. Но как отговорить генерала, который скорее сдохнет, чем покажет слабость? Как сказать человеку с выжженной магией на коже: «Ты плохо перенесёшь телепортацию» — и не получить за это по зубам? — Анхель, думаю, будет лучше, если мы… — я сделал шаг вперёд. Он шагнул назад почти панически и его тут же повело. Сильно. Он едва удержался на ногах. Я мгновенно протянул руку, чтобы подхватить его — не думая, на автомате. Ошибка. Мою руку отбили в сторону с силой и злостью. Запястье пронзила острая, звенящая боль. — Не трогай меня, Райс, — прошипел он, выпрямляясь с надменностью, которую я мог лишь ненавидеть (и восхищаться). — Арктур, доставай телепорт. У нас полно дел, и у меня нет желания выслушивать ваши бессмысленные предложения. Я молчал. Аквила бросил на меня быстрый взгляд — растерянный, почти умоляющий. «Что делать?» — спрашивали его глаза. А я не мог ответить. Потому что, казалось, впал в прострацию. Что, чёрт возьми, происходит? Ночью он стонал моё имя. Ночью он позволял прикасаться к себе, целовать. Мне показалось — нет, я поверил, — что между нами что-то сдвинулось. Что стена треснула. Что он наконец-то начал видеть во мне не просто напарника, а… А сейчас я чувствовал себя так, будто нас отбросило назад. Туда, где мы «просто работаем вместе и друг друга ненавидим». Нет, даже хуже. Раньше хотя бы правила игры были понятны. А теперь я не понимал вообще ничего. Телепорт Арктура сработал с отвратительным рывком. Мы перенеслись во дворец, и Анхеля повело сразу — так сильно, что он чуть не рухнул на колени. Я на секунду серьёзно испугался. Схватил его за плечи, удерживая на месте (не хватало ещё, чтобы он разбил себе лицо). Он не сразу смог открыть глаза и оттолкнуть меня. — Давай я отведу тебя в комнату… — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Не стоит, — отказал он, выпрямляясь и стряхивая мои руки уже более спокойно, без той резкости и раздражения. — Я сам дойду. Через два часа встречаемся на этом месте. — И не дожидаясь нашего ответа развернулся и направился в сторону дворца.

***

Я не находил себе места. Поплёлся за ним, как собачонка на невидимом поводке — держался ровно настолько далеко, чтобы не наступить на пятки, но и не упустить из виду. Когда Анхель наконец заметил мои жалкие манёвры и метнул в мою сторону раздражённый взгляд, я выдавил из себя единственное, что пришло на ум: — Что? Мне в одну с тобой сторону. Он ничего не ответил. Даже не замедлил шаг. Только дёрнул плечом, будто стряхивая с себя назойливую муху, и продолжил путь. Облегчённо выдохнул я только когда за ним с глухим стуком закрылась массивная дверь в его покои. Ноги сами понесли меня в подвал к Мори. Туда, где пахло сырой землёй, сушёными травами и чем-то уже привычным, успокаивающим... Однако его самого в подвале не оказалось. На моё удивление, была только Мериада. Она стояла у стола, зло и устало бормоча себе под нос что-то неразборчивое — то ли проклятия, то ли молитвы. Грязной тряпкой она яростно тёрла столешницу, стирая разлитую розовую жидкость, которая, видимо, вытекла из разбитой склянки. Осколки уже покоились, завёрнутые в тряпку, у входа. — Ты вовремя, — буркнула она, не оборачиваясь. — Садись уже, не стой столбом. Меня сразу усадили на старый стул с продавленной спинкой «по-домашнему», пододвинули кружку с обжигающим травяным чаем и молча, но настойчиво придвинули миску с рассыпчатым печеньем, словно Мериада уже знала, что я приду, и была наготове. — А где Мори? — спросил я, когда ведунья наконец плюхнулась напротив. Она откинулась на спинку стула, по-мальчишески вытянув длинные стройные ноги, и устало выдохнула — так, будто несла на плечах небесный свод. — Выгнала. Свежим воздухом дышать, — отрезала ведунья и с хрустом надкусила печенье. — Ты видел его синяки под глазами? А кожу? Она же серая, как у покойника! Кошмар! Ему абсолютно не хватает солнечного света! — Она зачавкала, напомнив мне рассерженного хомяка. — А ещё его змея укусила! Представляешь? Говорила ему тысячу раз: «Отстань ты от этих тварей!» Но нет. В результате — температура, а он всё равно сидит в своей норе и ни в какую! Я невольно усмехнулся, представив эту картину: Мериада выталкивает Мори на свет, а тот вцепляется в дверные косяки, лягается и орёт дурным голосом: «Отпусти, ведьма!!» — Так что ты хотел спросить? — Голос Мери вдруг стал низким, игривым, словно она уже прочитала мои мысли, пока я молчал. — Мне... Эм... — Я запнулся, чувствуя, как горло сдавливает неловкость. Не спрашивать же напрямую: «Что творится в голове у этого колючего бога?» — Ты же знаешь, что наши с Анхелем отношения... Эм... Далеки от идеальных... Она громко хмыкнула — многозначительно, с ноткой «я же всё знаю». Но ничего не сказала. — И я вроде бы пытаюсь, — продолжил я, — но... Всё бесполезно. Как об стену горох. — Ты просишь у меня совета? — В её улыбке мелькнула тень насмешки. — Тут только бог поможет, — отмахнулся я. Мериада удивлённо вскинула брови, но промолчала. — Я вспомнил, что ты говорила... В прошлом он был... ну... — я неловко кашлянул, — популярен у девушек... А что случилось потом? Она усмехнулась и пожала плечами с видом человека, который сейчас откроет дверь в старый, заросший пылью склеп. — Ну конечно. Тяжело не быть популярным, когда ты из знатного рода, красив, богат и силён. — Я недовольно поджал губы. На первый взгляд — сплошные достоинства. Пока рот не открывает. — Многие богини хотели его внимания, — продолжила Мериада, закидывая в рот новое печенье. — Многие хотели войти в его семью. Да только он никого не любил. Ему нравилось внимание. Свобода. А потом он встретил Кара́би — богиню красоты. — Она сделала паузу, точно актриса перед главным монологом. — Она же и стала единственной, кто родила ему ребёнка. — Мать Дафны? — уточнил я. — Она самая. — Мериада хитро прищурилась, а в голосе проскользнула наигранная жалость. — Думала, что дочкой привяжет его к себе. Но не вышло. В Дафне он души не чаял, а вот её саму... перестал замечать. Интерес пропал. Караби не смогла с этим смириться. И тогда она пошла... — Она резко оборвала себя, бросила быстрый взгляд на дверь, словно боялась, что кто-то подслушает. — ...к Змеиному Богу, — прошептала она. — Видишь ли, привороты, порчи и проклятия для богов под строжайшим запретом. Думаю, не надо объяснять, почему. Я медленно кивнул. — А она очень хотела оставить Анхеля возле себя. Но грех на душу брать боялась — знала, что расплата будет страшной. Син... — Мериада изобразила пальцами кавычки, — по «доброте душевной» дал ей зелье. Сказал: один глоток — и никуда Анхель от тебя не денется. Она обрадовалась, да только не уточнила, как это зелье действует... В подвале повисла тишина. Мериада затихла, глядя перед собой, а я затаил дыхание, позволяя ей собраться с мыслями. — Повезло Анхелю, — голос подруги стал глухим, — что служанка перепутала бокалы. То зелье Караби всё лицо выжег. Говорят, она в агонии проводила ладонями по щекам — и кожа сползала лоскутами, как мокрая бумага. И не было от него противоядия. Два дня она мучилась. Божественное ядро регенерировало — всё начиналось заново. Боль была такая, что весь дворец содрогался от её криков. А потом она затихла. Но на улицу больше выходить не могла. — Она отпила глоток чая и продолжила: — Те из слуг, кто её видел, говорили: лицо изуродовано так, что зеркала трескались. — Суть зелья было в том, чтобы изуродовать Анхеля? — я нахмурился. Если Син додумался до такого, зная, что станет с его братом, то он и правда тот ещё... Змей. — Кому он такой будет нужен, кроме неё? — на губах Мериады появилась болезненная улыбка. — Анхель, когда понял, что она хотела с ним сделать... его отбило. И не только от неё, но и от всех остальных женщин. Хорошо ещё, что Дафна была совсем крохой и не запомнила этого ужаса. — И что... — Я прочистил горло. Голос сел до шёпота. — Что с ней стало? — Она своего, конечно же, не добилась. Даже наоборот — потеряла его навсегда. Богиней красоты после такого быть невозможно. От неё начали отворачиваться люди — подношений нет, молитв нет. Так она и канула в небытие... Несколько месяцев ещё жила во дворце — Анхелю жалко было выгонять. А потом в один день служанка зашла в покои... А её уже не было. Только одежда осталась на кровати да иссохшее божественное ядро, похожее на мёртвый уголь. А спустя несколько лет, — Мериада вдруг оживилась, но в голосе её зазвенела горечь, — его начали замечать с богом Хитрости. Имя его настоящее никто уже не называет. Наивные глупцы думают, что если стереть о нём все воспоминания, то он исчезнет сам собой. Но с ним так не работает. — Она замолчала, а потом резко вскинула на меня острый, как лезвие, взгляд. — Ты не обращай внимание на его грубость. За сотни лет жизни его не раз предавали. Неудивительно, что теперь он выстроил вокруг себя стену. И не просто стену — крепость со рвом, полным крокодилов. Я криво усмехнулся, чувствуя, как в груди разливается тяжёлое, вязкое понимание. — Ну... мне никто и не говорил, что будет легко.

***

Душевный диалог с Мериадой был прерван возвращением Мори, и следующий час я провёл за чаепитием, наблюдая за тем, как ведунья пытается напичкать Мори своими отварами, чтобы сбить температуру. Но идиллия закончилась, и нужно было идти работать — и так затянули. Я пришёл на место встречи за пятнадцать минут до назначенного времени и завис ещё в нескольких метрах от поляны, где мы разошлись утром. По сравнению со вчерашним днём сегодня было особенно солнечно и жарко — словно лето вернулось на несколько часов, заливая ярким светом поляну и... Сидевшего под деревом Анхеля. Я моргнул, думая, что мне показалось. Но нет. Его голова была опущена на грудь, плечи расслаблены, и даже во сне он выглядел уставшим — чёртовы круги под глазами, разметавшиеся волосы, губы чуть приоткрыты. Он спал. Прямо здесь. На земле, прислонившись спиной к шершавому стволу. Кровать, видимо, уже не в моде, да? Первым порывом было разбудить его и высказать всё недовольство: если ему нужно было отдохнуть, то мы могли написать отчёт и без него! Но нет, конечно, ему же нужно всё и вся контролировать, куда же без этого?! Я подошёл ближе и уже собирался разразиться тирадой, как понял — не могу. Вместо этого тихо присел рядом, стараясь не шуметь, задел его плечо и замер, боясь дышать. Но прошла секунда. Другая. Он не просыпался. Спустя пару минут вдалеке я заметил знакомый силуэт маленькой Дафны. Она бежала к нам, радостно размахивая рукой, а за ней неспешно вышагивал Адам — явно вышли на прогулку. Девочка уже открыла рот, чтобы что-то крикнуть, но я быстро приложил палец к губам и указал на спящего отца. Дафна вытянула губки бантиком — так забавно, так по-детски — и тут же зажала рот обеими ладошками. Глаза у неё стали огромными и понимающими. Она бесшумно, на цыпочках, развернулась, вернулась к Адаму и что-то зашептала ему, увлекая его в другую сторону. Адам только кивнул, бросил на меня короткий взгляд и позволил увести себя прочь. Я провожал их взглядом, когда вдруг почувствовал, как что-то тяжёлое и тёплое легло мне на плечо. Его голова. Анхель, не просыпаясь, каким-то чудом нашёл моё плечо и привалился к нему, будто это было самым естественным в мире. Я сидел, не шевелясь, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие момента. Глядя на его спокойное, наконец-то расслабленное лицо, я вдруг понял одну очень пугающую в своей простоте вещь: я готов убить любого, кто посмеет потревожить его сейчас. Осторожно, почти не дыша, я переплёл наши пальцы. Его ладонь была тёплой и непривычно мягкой во сне. А потом я осторожно склонил голову и положил её поверх его — так, чтобы чувствовать дыхание, чтобы видеть, как хмурятся брови и как дрожат ресницы. Время, казалось, остановилось на эти пятнадцать минут тишины и покоя. Я и сам не заметил, как задремал. А потом услышал голос Арктура, быстро направляющегося к нам. — Извините, опоздал! Леон затянул с... — он запнулся, заметив мой взгляд. Но было уже поздно — Анхель вздрогнул. Глаза его распахнулись — мутные, непонимающие, полные сна и растерянности. Он моргнул раз, второй, пытаясь понять, где находится и на ком, чёрт возьми, лежит. Я видел тот самый момент, когда осознание ударило в него, как молния. Он вскочил — резко, будто земля под ним загорелась — и рванул с места. Пулей. Даже не оглянулся. Пролетел мимо Арктура, едва не сбив того с ног, и скрылся за поворотом. Друг почесал затылок, глядя ему вслед, и изрёк с видом человека, который только что перешёл все возможные границы: — Кажется, я помешал. Я медленно повернул к нему голову. Пальцы всё ещё сжимали пустоту там, где только что была тёплая ладонь. — Думаешь? — выдавил я из себя улыбку. Судя по тому, как он сделал шаг назад и поднял руки в примирительном жесте, улыбка вышла не очень дружелюбной. Скорее она походила на оскал. И на тихое, очень искреннее обещание убить его на месте. Придушу. Собственными руками. И скажу, что так и было. — Инек, не совершай ошибок, о которых потом будешь жалеть, — Арктур сделал несколько шагов назад, медленно отходя от меня подальше. Но не успел я и слова вставить, как он замер, прислушиваясь, а потом бросил короткое: — Сейчас будем. Он посмотрел на меня. — Анхель? — уточнил я, уже зная ответ. — Анхель, — кивнул Аквила. — Сказал, что будет ждать нас в библиотеке. Я глубоко вздохнул и махнул рукой, мол, пошли, не бойся, не трону. Он неуверенно приблизился и мы направились внутрь. Библиотека встретила нас запахом старой бумаги и пыли. Анхель стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то вдаль — такой же хмурый, собранный, колючий, без намёка на усталость, хотя следы Кандалы всё ещё прослеживались на лице еле заметными символами. Я сделал шаг к нему. Он метнул в меня взгляд. Злобный. Колючий. Полный такого холодного «даже не думай», что я физически ощутил, как меня отбросило назад. Не говоря ни слова, я развернулся и сел на ближайший диван. Анхель сел напротив, сразу приняв излюбленную позу, а Арктур же сел рядом с ним, но, поймав мой взгляд, виновато пожал плечами и отодвинулся подальше. Видимо, взгляд оказался не таким дружелюбным, как я рассчитывал. Что-то сегодня с моей мимикой явно не так. На то, чтобы пересказать всё Анхелю, ушло не больше десяти минут. На то, чтобы составить с ним полноценный отчёт — такой, чтобы не стыдно было показать Долору, — ушло полтора часа адского, выматывающего круга. Несмотря на Кандалу Анхель довольно бодро докапывался до всего. До каждой запятой, до каждого оборота, до каждого вздоха, который, по его мнению, был слишком громким и мешал ему думать. Но в особенности — до меня. Он вкладывал в голос максимум высокомерия, растягивал слова, как кошка когтями шёлковую ткань, и поправлял каждое моё предложение. Находил недостатки там, где их не было. Обвинял в неумении «сложить два слова в нечто, от чего не кровоточат глаза». Я терпел. Полтора часа. Сидел, сжимая кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони, и слушал, как этот напыщенный индюк разносит каждую мою букву. Пальцы болели. Запястья сводило. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если сейчас не отпущу, то кости хрустнут. В голове раз за разом прокручивалась яркая картинка: я хватаю этого придурка-поэта-перфекциониста за шиворот, прикладываю лицом о стол, а потом... Картинка была настолько соблазнительной, что перед глазами потемнело, а в висках застучало так, что захотелось выть. Я сдался. Просто уронил голову на сложенные на коленях руки, прикрыв глаза. Чёрт бы тебя побрал, Анхель. Если он вёл себя так каждый раз, когда Инек Райс пытался с ним сблизиться, то нет ничего удивительного в их напряжённых отношениях. — Уже сдулся, Райс? — Яд в его голосе был такой концентрации, что можно было травить крыс. Он даже имя моё выговорил с таким видом, будто это ругательство. «Райс» — и сплюнул бы, если б был не таким воспитанным. — А я-то надеялся, что ты продержишься хотя бы до второго часа. Переоценил твои жалкие способности к выживанию. Я издал звук. Не то рык, не то вой — что-то среднее между звериной злостью и человеческой усталостью. Медленно поднял голову и посмотрел на него. Он сидел напротив, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с таким видом, будто я был пятном на его идеально начищенном ботинке. Свет лампы падал на его лицо, выхватывая острые скулы, тени под глазами — и эти чёртовы губы, которые сейчас кривились в насмешливой полуулыбке. Боже, какая же это мука — хотеть того, кого ты каждую секунду готов придушить. Но разве не я еще утром говорил, что готов к трудностям? — Слушай сюда, Рапунцель, — начал я низким, охрипшим голосом. — Я не сдулся. Просто пытаюсь не убить тебя прямо сейчас, потому что потом мне придётся объяснять Долору, куда делся его любимый генерал. Анхель усмехнулся — коротко, колюче, как битое стекло. — О, неужели у нашего солдафона проснулось чувство самосохранения? — он склонил голову набок, и прядь волос упала ему на лоб. Жест был таким... бытовым. Таким нелепым в сочетании с его королевской спесью. И от этого ударило ещё сильнее. — А я думал, тебе чуждо это понятие. Учитывая, как ты постоянно лезешь туда, куда не надо. — А может, — я подался вперёд, сокращая расстояние между нами, — я просто не хочу пачкать руки о такого... — я сделал паузу, подбирая слово, — педантичного зануду, который даже в драке будет поправлять удар по форме и содержанию. Его глаза сузились. На скулах заиграли желваки. — Поэтично для человека, который час назад не мог отличить деепричастный оборот от простого осложнения. — Возможно, — я позволил себе улыбнуться — недобро, с намёком, — я просто хотел посмотреть, как ты краснеешь, когда злишься. Тишина повисла в комнате, как лезвие над горлом. Анхель завис. На одно долгое, бесконечное мгновение его лицо потеряло всякое выражение — будто кто-то стёр с него маску высокомерия, оставив чистый, растерянный лист. А потом он моргнул, и стена вернулась на место. Но я успел увидеть. Достаточно, чтобы понять: я попал. — Ты идиот, Райс, — тихо сказал он. — Это я уже слышал, — ответил я, не отводя взгляда. Анхель прожигал во мне дыру ещё несколько секунд, а после, сдавшись, отвёл глаза в сторону. В этот же момент мы услышали громкое «кхм-кхм» и одновременно вздрогнули. Точно, Арктур. — Так что в итоге? Оставляем так? Или перепишем ещё раз, для твоего спокойствия? — друг неловко посмеялся, стараясь разрядить обстановку. Я откинулся обратно на спинку дивана, довольный маленькой победой. Анхель же быстро взял себя в руки и, собрав все листы отчёта вместе, принялся вчитываться в текст. — Кхм, я... Я думаю, что это... — он снова прокашлялся и прикрыл половину лица тыльной стороной ладони, словно это действие могло спрятать от моего взгляда то, как покраснели его уши и щёки. — Пойдёт. Идём к Долору. Он резко вскочил и направился к выходу. Мы с Арктуром переглянулись. Не говоря ни слова, я поднялся с места и с довольной миной направился за ним.

***

— Значит, сейчас Астралисом правит Валон? — Долор оторвал взгляд от отчёта и посмотрел на нас. В его голосе не было вопроса — скорее, утверждение, которое требовало личного подтверждения. Я молча кивнул, хотя до сих пор понятия не имел, кто этот Валон такой и что из себя представляет. Честно? Я надеялся, что за полтора часа адской правки Анхель или Арктур хоть словом обмолвятся о нём — ну, знаете, вбросят какую-нибудь страшную легенду, пафосное пророчество, историю о том, как он съел чью-то душу на завтрак. Но, увы и ах — тайна осталась тайной. Но главное я знал твёрдо: Валон — злодей. Валона надо убить. Остальное — не важно. Одним врагом больше, одним меньше. Какая, в сущности, разница? На Радане что ни день, то новый ублюдок, мечтающий присоединиться к Кадавру. У них там, наверное, клуб по интересам. Собираются по пятницам, пьют кровь невинных и жалуются на нестабильную экономику. Мой взгляд невольно скользнул в сторону, где в кресле у окна расположился Адам. Светлая фигура на тёмном фоне кабинета, привычно валяющаяся с книгой — на этот раз с черновиком нашего отчёта. Тем самым, который Анхель назвал «кривым», «ужасным» и «достойным сожжения в камине без права на перерождение». Адама же, судя по всему, мой слог особо не беспокоил. Он даже хмыкнул где-то в середине, но скорее одобрительно, чем брезгливо. Я мысленно поставил ему плюсик в карму — хоть кого-то в этой комнате «красивый слог» отчёта волновал не так сильно, как его содержимое. — Валон тот ещё ублюдок, — хмыкнул Анхель, и я чуть не рассмеялся от того, с какой будничной интонацией это прозвучало. — Так что не удивлюсь, если на главном празднике осени он устроит кровавую резню. Незваных гостей он даже не заметит. Составляя отчёт, мы уже успели накидать несколько вариантов дальнейших действий — и эту часть я любил больше всего. Мозговой, мать его, штурм. Когда мозг кипит, когда варианты множатся, сталкиваются, разбиваются и складываются в новые комбинации. После сегодняшней ночи мне такой штурм был просто необходим — как воздух, как пощёчина, как кружка крепчайшего кофе в глаза. Проблема была в другом. Даже сейчас, стоя в кабинете Закона, я не мог включиться в работу на полную. Мысли, словно назойливые мухи, крутились вокруг одного человека. Вокруг ядовитого Анхеля и его блядских глаз, которые закатывались каждый раз, когда я говорил что-то не то. Или просто тупо зависал, глядя в никуда, потому что его профиль в свете лампы выглядел как гравюра из музея. Что поделать? В моих мыслях его глаза закатывались не от раздражения, а по совершенно другой причине. Совсем по-другому. Хотя, тоже по-блядски. Я мысленно влепил себе пощёчину. Соберись, Инек. Ты опять завис. Сейчас не время представлять, как Анхель закатывает глаза, лёжа на твоей подушке. Сейчас время планировать убийство тирана. Расставь приоритеты, мать твою. — Поезд отправляется за три дня до праздника, — тем временем говорил Долор, встав и пройдя к карте. — Этого хватит, чтобы добраться до города. Я поеду с вами. Я кивнул. Логично. Наверное... Единственное, что мне точно было известно о Валоне — у Долора с ним личные счёты. Именно он отдал приказ об уничтожении всей расы авакорнов много лет назад. Так что ничего удивительного, что Долор хочет участвовать в этом лично. Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, сделать вид, что я слушал всё это время... — Я тоже еду, — опередил меня Адам. Я поднял голову. Советник закрыл мой черновик, отложил его в сторону и смотрел теперь прямо на Долора. Спокойно, ровно, даже буднично. Без тени сомнения во взгляде. Закон нахмурился. Первый пугающий звоночек. — Нет. Ты остаёшься во дворце. — Я еду, — повторил Адам, и в его тоне прорезались первые нотки стали. Тихого, вязкого упрямства, которое, как мне казалось, было знакомо Долору до зубного скрежета. — Ты не восстановился до конца, — Долор рубанул воздух ладонью, словно ставил точку. — Твоё место здесь. — Моё место — там, где я могу быть полезен. — Друг даже не повысил голос. — Адам. — Долор. Они смотрели друг на друга и воздух между ними, казалось, начал искрить. Я перевёл взгляд на Арктура. Каменное лицо. Ни единой эмоции. Даже бровью не повёл. Анхель... Анхель откровенно закатил глаза — и вот это движение я узнал. Это был закат «о, опять началось». За всё время я ни разу не видел, чтобы кто-то настолько откровенно возражал Закону — люди перед ним чуть ли не на цыпочках ходили. А тут Адам сидит в кресле, ногу на ногу, и со спокойствием мертвеца, с лёгкой усмешкой, говорит «нет». Наверное, для него спорить с Долором — как чихнуть. Ежедневная рутина, ритуал, маленькая традиция. «Доброе утро, Долор, я поеду», «Доброе утро, Адам, ты не поедешь». И так уже, наверное, лет десять. Спор продолжался. Долор приводил аргументы: «твоё здоровье», «ты не готов», «меч в руках не удержишь». Адам парировал: «меч не нужен», «ты за кого меня вообще держишь?». В какой-то момент я даже перестал вслушиваться в слова — только следил за интонациями. Долор повышал голос. Адам оставался спокойным. Долор начинал жестикулировать. Адам чуть заметно улыбался, словно их спор был закончен ещё до его начала. Анхель тем временем медленно выдохнул, закрыл глаза и покачал головой — с видом человека, который уже всё понял и смирился. Он жестом подозвал Арктура, и они оба отошли к карте, развернув её на столе. Я остался стоять между двумя лагерями — Долором с Адамом, которые уже перешли на «ты не понимаешь» и «это ты не понимаешь», и генералами, которые делали вид, что их это не касается. Я решил выбрать лагерь, в котором не попаду под горячую руку, и подошёл к карте. — Долго они ещё? — интересуюсь, наблюдая, как Арктур проводит пальцем маршрут через Перевалы Ветров. — Минут десять, — тихо ответил он, даже не подняв головы. — Может быть и дольше. В прошлый раз они спорили сорок минут. — Кто выиграл? — Адам. — Аквила хмыкнул, будто это было само собой разумеющееся. — Смотрите, — он ткнул пальцем в карту. — Два варианта. Первый — высадиться здесь, у восточных предгорий, и идти пешком. Сэкономим полдня, но в этих лесах полно разведчиков Валона. Безликие могут нас засечь. Второй — проехать дальше, до земель Ветров. Территория, которую Кадавр ещё не захватил. Там тихо, патрулей почти нет. Дольше на пол дня пути, зато выйдем к городу незамеченными. Анхель, твоё мнение? Анхель молчал, вглядываясь в карту. Сколько солдат мы берём с собой, обсудили ещё в библиотеке. Две сотни. Ни больше, ни меньше. В прошлый раз Инек Райс попытался задавить безликих числом и поплатился за это жизнью. Не повторяем чужих ошибок. Тем более своих. Эти твари — та ещё головная боль. Пули их не берут, магия почти не работает. Единственный надёжный способ — снести голову так, чтоб не восстановилась, или сжечь дотла. Второе, правда, хлопотно: кожа у них плотная, горят медленно. Проще разрубить. К тому же отдельный вид разумных безликих отлично управляются с огнестрелом — с расстояния расстреливают солдат как мишеней (к счастью таких замечено не много). Так что лобовая атака — гарантированная мясорубка. Анхель и Адам, конечно, могут положить их пачками — божественное ядро даёт преимущество. Но рассчитывать только на них — идиотизм чистой воды. Риск слишком велик. А разумные демоны? Они трусливы по своей природе. Убьёшь их предводителя — разбегутся быстрее, чем я успею выдохнуть. — Через Перевалы, — наконец сказал Анхель. Я подался ближе — надеясь, что он не заметит. Судя по тому, что он даже не дёрнулся — не заметил. Или сделал вид. Слишком устал, чтобы огрызаться. — Быстрее. — Продолжил он, чуть склонив голову. — Валон не будет нас ждать. Если высадимся в землях Ветров — потеряем время, а с ним и элемент внезапности. Да, нас могут заметить. Но даже если безликие успеют выйти на перехват — их будут единицы. Пара десятков. Справимся одним ударом. — Согласен, — кивнул Арктур, не раздумывая. — Я тоже, — добавил я, хотя никто меня не спрашивал. Честно? Я не до конца понимал, о чём идёт речь — в тех местах я никогда не был и местности не знал. Но это не важно. Важно то, как Анхель говорил. Уверенно. Чётко. С твёрдостью человека, который привык, что его приказы не обсуждают. И пусть я не всегда согласен с его методами, в стратегии ему не откажешь. Анхель бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал, не закатил глаза и даже не поморщился. Это почти прогресс. Значит, почти остыл. Или просто взял перерыв в ненавидении меня. Его взгляд обвёл мою фигуру и, он слегка сдвинулся в сторону, видимо, всё же заметив, что моё бренное тело оказалось в зоне его личного пространства. — Перевалы, значит, — подвёл черту Арктур, разглядывая маршрут. За моей спиной Долор громко выдохнул: — Ты невыносим. — Я знаю, — спокойно ответил Адам. — Я еду. — ...Ты едешь, — проворчал Долор, но в голосе не было злости. Он подошёл к карте, и Анхель с Арктуром молча расступились. — Что у вас? — Через Перевалы, — отчитался Арктур. — За три дня до праздника. Прибудем к полудню, останется время на разведку и осторожный вход в город. — Хорошо, — Долор кивнул. — Времени на подготовку мало, поэтому начинаем прямо сейчас.

***

Времени действительно оказалось мало — оно рвануло с места галопом, не давая опомниться. Подготовка, разведка местности, тренировки и снова подготовка. Дни слились в один длинный, выматывающий круг, и с каждым новым рассветом нервозность только росла, пуская корни глубоко под рёбра. Я понимал, что эта вылазка — не чета обычным заданиям, которые я привык выполнять либо в одиночку, либо с малой группой. Там я сам себе голова, сам себе стратег, сам себе генерал. Там ошибка стоила жизни мне — и только мне. А здесь — двести душ. И чем ближе подступал день отправления, тем ярче, детальнее, и реалистичнее становились сны о прошлом. О том дне, когда Инек Райс умер. Я снова чувствовал тяжесть в ногах. Слышал крики. Запах крови — приторный, медный, невыносимый. Вскакивал в холодном поту, хватал ртом воздух и несколько минут просто сидел, уставившись в стену, пока сердце не переставало колотиться о рёбра, как птица в клетке. Потом шёл умываться, смотрел на своё отражение в зеркале и думал: «Тот Инек Райс действительно умер. А этот — кто?» Я уже не понимал. Слишком много времени в чужом теле, в чужой жизни. Чужие шрамы на руках. Чужая боль в суставах после старых ранений. Чужие привычки — хмурить брови перед атакой, поправлять перчатку на левой руке не потому, что это удобно, а потому, что так делал он. Настоящий Инек Райс. Зачем я всё это делаю? Чтобы вернуться домой, верно? Вот же она — цель. Чёткая, ясная, как маяк во тьме. Закончить войну — вернуться к сестре, в свою постель, в свой мир, где нет Кандалы на чужой коже, нет этого выматывающего чувства ответственности за каждую душу. Я повторял это себе сотни раз. Тысячи... Но в последнее время слова теряли смысл. Я шёл к зеркалу, смотрел в чужие глаза — и не мог сказать, что вижу там. Прежнего себя? Или уже другого? Когда я впервые попал сюда, я считал дни. Мечтал о моменте возвращения с такой тоской, что сводило челюсти. А теперь... Теперь я ловлю себя на том, что думаю об Анхеле. О том, как он спит, привалившись к моему плечу. О том, как Дафна смеётся, когда я подбрасываю её в воздух. О том, как Долор хмурится над картой, а Адам даёт советы. О том, как Арктур смеётся над собственной историей, заливаясь таким хохотом, что стены сотрясаются. О том, как Мериада отчитывает Мори за нелюбовь проводить время на улице и угощает меня чаем… Эти люди стали... реальными. Слишком реальными для того, чтобы быть просто «персонажами чужой жизни». Я хочу закончить войну, потому что это необходимо, чтобы вернуться домой? Или потому что я не хочу видеть, как они гибнут? Если вернусь — оставлю здесь всех. Навсегда. И в последний раз, когда я увижу Анхеля, он будет смотреть на меня пустыми глазами, а я даже не смогу объяснить, почему ухожу. Зачем я всё это делаю? Стоя перед зеркалом в ванной комнате за несколько часов до начала миссии я больше не знал ответа.

***

— Друг, выглядишь ужасно, — Арктур окинул меня оценивающим взглядом. Я вздохнул, потирая переносицу. На дворе была ночь. Глаза слипались, голова гудела, и сосредоточиться никак не получалось. — Плохо спал последние дни, — коротко ответил я. — Что ж... — он широко улыбнулся, подбадривая, — у тебя будет целых три дня, чтобы отоспаться в пути. Я попытался улыбнуться в ответ. Вышло криво и не очень правдоподобно. Арктур сделал вид, что не заметил. Заброшенная станция пряталась далеко за пределами города, в глухом месте, где деревья и кустарники давно взяли верх над остатками цивилизации. Вывески стёрлись до неузнаваемости, стены покрылись мхом, а крыша местами провалилась внутрь. Казалось, сюда не ступала нога человека уже лет пятнадцать — с тех пор, как война отрезала эти земли от мира, а может, и ещё раньше. Когда-то, наверное, здесь кипела жизнь. Грузчики таскали ящики, торговцы орали цены, пассажиры спешили на посадку, расталкивая друг друга локтями. А теперь — только тишина, мрак и редкие капли, срывающиеся с обвалившегося потолка после ночного ливня. Запах сырости и ржавчины бил в нос, вызывая тупую, ноющую головную боль. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запустением. А посреди этого запустения стоял он. Поезд. Чёрная махина из двенадцати вагонов, выстроившихся вдоль рельсов, как позвонки гигантского змея. Металл тускло отсвечивал в свете факелов, которые держали солдаты — ни одной щели, только глухие бронированные бока с едва заметными стыками. Вагоны были спроектированы так, чтобы выдерживать атаки безликих: тройной слой стали, внутри — магическая прослойка, гасящая удары. Но главное — барьер. Я видел его краем глаза — едва уловимое марево, обволакивающее состав, как вторая кожа. Полусфера, сплюснутая по форме поезда, тянулась от первого вагона до последнего, переливалась в свете факелов и почти сливалась с воздухом. — И вы правда думаете, что такая машина останется незамеченной? — спросил я, не скрывая скепсиса. Арктур усмехнулся. Подошёл к поезду, с показной лёгкостью хлопнул ладонью по броне последнего вагона — и по стене побежала волна. Барьер вспыхнул, перелился серебром и тут же потух, оставив в воздухе запах озона. — Не забывай, у Долора в подчинении магистры магии, — сказал он с лёгкой гордостью. — Как только поезд тронется, этот барьер полностью скроет следы присутствия. Ни одна тварь его не заметит. Ни по звуку, ни по теплу, ни по магическому следу. — А они не могут тогда то же самое сделать с людьми? — спросил я, всё ещё всматриваясь в исчезающую рябь барьера. — Это работает только с неодушевлёнными вещами, — ответил за друга проходящий мимо Адам. Голос спокойный, даже скучающий, будто мы обсуждаем погоду, а не военную операцию. Он вообще выглядел так, словно собрался не на войну, а на ночную прогулку по городу — ни тени напряжения, ни лишней спешки. И эта его невозмутимость почему-то успокаивала. — С армией, — продолжил он, — даже с такой небольшой, как наша, возиться придётся долго. Слишком много ресурсов. Проще спрятать поезд, чем две сотни дышащих, двигающихся тел. — Вот как... — протянул я задумчиво и краем глаза заметил, что рука Арктура всё ещё лежит на вагоне. Я перевёл взгляд. Он стоял, прижав ладонь к холодному металлу, и пальцы его чуть заметно сжимались, будто он пытался удержать поезд на месте. — Ты что, прилип к нему? — спросил я, приподняв бровь. Арктур встрепенулся, резко отдёрнул руку и сунул её в карман плаща. На лице мелькнуло что-то вроде смущения, быстро спрятанное за привычной лёгкой улыбкой. — Просто жаль, что не смогу поехать с вами, — сказал он тише обычного. Я подошёл ближе и хлопнул его по плечу. — Извини, но мы не можем оставить Иллирию на совет. Здесь должен остаться хоть один адекватный человек. — Ну спасибо, — рассмеялся он. — То есть остальные данного звания не заслужили? — Я этого не говорил. Ты сам подумал. Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь, и отступил на шаг, освобождая место для последних солдат. Отряд грузился быстро и слаженно — двести человек, упакованных в двенадцать вагонов, плюс офицерский состав, плюс припасы, плюс... чёрт знает что ещё. Крики, лязг оружия, топот сапог по металлическим трапам. Запах смазки, стали и ещё чего-то неуловимого — магии, что висела в воздухе гуще тумана. …Хорошая ли идея — брать всего двести человек? Может, стоило попросить у Долора больше? Пятьсот? Тысячу? В конце концов, мы вторгаемся во вражеский город, где тварей — тьма, а демонов-разумников — как собак нерезаных. Логика подсказывала: чем больше солдат, тем выше шансы. Но мы всё просчитали досконально. Разведки Лареса легли на карту, как кости в идеальную комбинацию. Маршрут. Время. Количество врагов. Точки входа и выхода. Пути отхода. Всё было проверено, перепроверено, смоделировано по три раза. Даже, мать твою, сам Адам — бог Военной стратегии, если уж называть вещи своими именами — несколько часов втыкал в наши выкладки, прежде чем сообщить спокойное: «Сойдёт». Для него это значило «гениально». План был простым — а значит, надёжным. Первый этап: ликвидация главаря. Убийство Валона ложилось на Долора. Потому что никто из нас не знал, на что способен этот ублюдок. Никто не видел его в бою. Никто не мог предсказать, как поведёт себя тот, кто захватил власть над Астралисом, став правой рукой Кадавра. А Долор знал. Потому что уже имел с ним дело много лет назад. Наша же роль — прикрывать его. Разделиться на группы. Зачистить подходы. Не дать тварям и демонам вмешаться. Если всё пойдёт по плану, мы даже не вступим в прямой бой — только подавляем, отвлекаем, держим периметр. Если план рухнет... тогда вступаем в игру мы. Но уже не как прикрытие, а как последняя линия обороны. И второй этап: уничтожение безликих. В идеале — только после того, как Валон умрёт. Потому что без командира эти твари превращаются в дезориентированную толпу. Они потеряют координацию, начнут действовать хаотично, и вот тогда мы начнём их вырезать. Сжигать — медленно, муторно, но надёжно. Также, как когда-то весной делали они, истребляя отряд Райса. На это уйдёт время, но потери будут минимальными. Убийство демонов же являлось второстепенной задачей, но не менее важной: чем больше убьём - тем лучше. Это была не ставка — это был расчёт. Холодный, циничный, жестокий. Такой, от которого у нормального человека воротило бы душу. Но на войне нет места нормальным. Я снова и снова прокручивал в голове первый этап. Каждый поворот. Каждое возможное «а что, если». И каждый раз приходил к одному выводу: потерь не избежать. Но они будут не теми, что в прошлый раз. Я поднялся в головной вагон последним. Оглянулся на станцию, на Арктура, который махал нам рукой, на тёмные провалы заброшенных зданий, на купол барьера, который уже начал наползать на состав. Поезд дёрнулся, звякнули сцепки. Плавно, почти незаметно, состав начал движение. Сначала медленно — колёса заскрежетали по рельсам, как будто нехотя, с непривычки. Потом быстрее. И быстрее.

***

Внутри поезд оказался совсем другим. Броня, которая снаружи казалась мрачной и уродливой, изнутри была покрыта слоем матового серебра. Руны тянулись по стенам, потолку и полу, пульсируя слабым голубоватым светом — не ослепляли, не резали глаз, но давали ровно столько освещения, чтобы видеть друг друга и не спотыкаться на ходу. Воздух пах озоном, металлом и… деревом. Странно. Словно где-то рядом свежие опилки. Я бросил взгляд на стены — никакой древесины. Наверное, запах въелся со старых перевозок. Я почувствовал, как барьер накрыл поезд — волна прошла по коже, заставив волоски на руках встать дыбом. На секунду внутри стало темно: руны потухли, свет погас, воздух стал тяжёлым, как перед грозой. А потом магия стабилизировалась, лампы зажглись снова — мягче, приглушённее, почти как ночники. Мы исчезли. Поезд и двести человек, не считая офицерский состав, внутри него только что растворились в воздухе для всего, что смотрит снаружи. Лейф вызвался пройтись со мной. Он шёл чуть позади, поглядывал по сторонам с деланным спокойствием человека, который хочет казаться опытнее, чем есть на самом деле, и привычно много болтал. В коридоре мы разминулись с двумя бойцами, тащившими ящик — тяжёлый, судя по тому, как они кряхтели. Один из них кивнул мне, второй что-то буркнул Лейфу — приветствие или шутку, я не разобрал. Вагоны сообщались между собой узкими переходами. По бокам коридоров тянулись купе: скамьи, привинченные к полу, нары в два яруса, встроенные в стены ящики для провизии и снаряжения. В головном вагоне было просторнее. Командный отсек: длинный стол, закреплённый болтами к полу, карта на стене, стеллаж с документами. И купе для отдыха с несколькими каютами. Моя оказалась седьмой по счёту, в середине состава. Каюта была тесной — узкая кровать, застеленная серым, видавшим виды одеялом, откидной столик, вделанный в стену, вешалка для плаща и иллюминатор: закруглённое окно толщиной в ладонь. Сквозь него ничего не было видно, только тусклый свет рун с другой стороны вагона, отражающийся в броне. — А это что? — спросил я, заметив прямо рядом с дверью в каюту странное приспособление. Оно напоминало взрывчатку из старых мультиков — такого же ядрёно-красного цвета. Разве что без фетиля. Лейф посмотрел на предмет, потом перевёл взгляд на меня. В глазах — лёгкое недоумение: «ты что, не знаешь?» — но он быстро взял себя в руки. — Это… «Билет», — сказал он негромко. — На случай нападения. — В смысле? — не понял я. — Как это поможет спастись? — Никак. — Он пожал плечами, поджал губы, словно подбирал слова. — «Билет» — это последний шанс. Если вагон захватят, и мы поймём, что помощи не будет… мы подорвём его. Вместе с собой.

***

Гул колёс стал ровным, убаюкивающим. В коридоре заскрипели половицы — кому-то не спалось также, как и мне. Мысли роились в голове, не позволяя расслабиться ни на секунду. Лёжа на жёсткой кровати, я смотрел в потолок и пытался уснуть. Спать хотелось, но сон не шёл. Шёл образ — лицо Анхеля. Злое, растерянное, с красными ушами после нашей перепалки в библиотеке. Каким он был, когда поднимались в поезд? Мы виделись мельком, он бросил: «Не отставай, Райс», — и скрылся в другом вагоне. Я выдохнул, потёр лицо ладонями и перевернулся на бок, по привычке засунув руки под подушку. Пальцы нащупали что-то твёрдое — старый, замусоленный журнал, с картинкой полуголой женщины на обложке. Хмыкнул. Кто-то из прошлых пассажиров точно знал, как коротать долгую дорогу. Без особого интереса открыл и полистал пару страниц. Ничего интересного — обнажённые девушки на вкус и цвет. О, это третья грудь?... — Интересно ты проводишь время. Я резко дёрнулся, подскакивая с места. Журнал выпал из рук, упал на пол и остался валяться в раскрытом виде прямо у ног вошедшего, на одной из самых пикантных страниц. Взгляд вошедшего автоматически переключился на упавший в ноги журнал, и губы тронула ехидная улыбочка. Та самая, что предвещает новую порцию язвительных комментариев и подколов. Я уже мысленно застонал. — Это… Я под подушкой нашёл, — зачем-то оправдывался, быстро наклоняясь, поднимая журнал и бегая глазами по каюте в поисках места, куда его можно было бы выкинуть, спрятать, а ещё лучше — сжечь. — Ну да, — сухо ответил Анхель, скрещивая руки на груди. Я чувствовал, как горит лицо от стыда. Два часа валялся без дела, и именно сейчас ему нужно было войти! Из всех возможных моментов — он выбрал именно этот! — Что ты хотел? — со вздохом спросил я, стараясь смотреть куда угодно, только не на заносчивого бога, который явно наслаждался моим смущением. — Идём, — коротко ответил он, махнув мне рукой и приглашая на выход. Я бросил журнал на кровать — пусть лежит, потом разберусь — и вышел следом, старательно глядя на чужую спину и мерно покачивающиеся волосы, на этот раз собранные в хвост. — И всё же, Райс, — услышал я, когда мы уже почти дошли до общего отсека, — если тебе так не хватает женского внимания, мог бы просто сказать. Я организую. Я резко дёрнулся, готовый выдать что-нибудь убийственное, но Анхель уже скользнул за дверь, оставив за собой запах магии и едва сдерживаемый смешок. В общем отсеке солдаты заканчивали разгрузку вещей, защёлкивали замки ящиков, проверяли ремни, переговариваясь и шутя. Одну из шуток я расслышал и не сдержал усмешки. Анхель привёл меня в следующий вагон. Там было просторнее: длинный стол с развёрнутой картой города. В воздухе пахло кофе — настоящим, молотым, а не той бурдой, которую я пил по утрам на Земле. На столешнице стоял глиняный кофейник и две кружки. — Садись, — Анхель кивнул на стул напротив и сам опустился на другой, сразу же потянувшись к кофейнику. — Будем уточнять детали. Долор и Адам спят, так что пока мы вдвоём. Он разлил напиток — чёрный, густой, пахнущий так, что у меня потекли слюни — и подвинул кружку в мою сторону. Не спросил, хочу ли я. Просто сделал, как должное. — Ты вообще спать собираешься? — спросил я, делая осторожный глоток. Горячо. Обжигающе хорошо. — Я не сплю, если спят остальные, — ответил Анхель так, будто это было аксиомой. — Почему? Он посмотрел на меня поверх кружки. Долго. Потом перевёл взгляд на карту. — Потому что, если состав попадёт под обстрел, кто-то должен принимать решения. А доверять это солдатам я не намерен. — Ты мог бы разбудить меня. — Ты спишь как убитый, Райс. Я пробовал. Я замер. Кружка застыла на полпути к губам. — Когда? Анхель отломил кусочек от лежащего на блюдце печенья и отправил в рот, не глядя на меня. Жевал долго, с видом человека, который обдумывает, стоит ли вообще отвечать. — В прошлый раз, — наконец сказал он. — Мы ехали на Запад по водным путям. Помнишь? Ты отключился через час после отправления. Я не мог продраться сквозь твой храп два часа, потом плюнул и пошёл сам проверять посты. — Я не храплю. — Ты храпишь как лесопилка. — Анхель сделал ещё глоток кофе и взял в руки карту, давая понять, что разговор окончен. Я хотел возмутиться — но осёкся. Потому что вдруг понял: он не издевается, а рассказывает. Просто так. Без подколов, без яда. Как будто это нормально — говорить о том, что он не смог меня разбудить, что ходил проверять посты один, что запомнил, как я сплю. Как будто он вообще обращал на это внимание. Я опустил взгляд в кружку, чтобы он не увидел моё лицо. Кофе слегка горчил, но где-то на языке появлялась сладость — или мне казалось? — Ладно, — сказал я, пододвигаясь ближе к карте. — Что у нас по маршруту? Анхель подвинул карту так, чтобы нам было удобно смотреть вдвоём, и ткнул пальцем в точку на окраине города. — Здесь будем входить. Старые склады были заброшены ещё до захвата Востока, но подземные ходы ведут прямо в центр города и, вероятнее всего, Валон про них не знает. Там же разделимся на группы и смешаемся с толпой. – Он водил пальцем по карте, указывая на возможные ходы. – Половина группы останется внизу и выйдет только по приказу. Рассредоточимся по периметру, перекроем пути отхода. У Валона есть личная гвардия — демоны, которые ему присягнули. Не такие сильные, как он сам, но лучше не недооценивать. Знаешь, сколько их? — Ларес говорил около полусотни. Анхель откинулся на спинку стула. — В самом городе безликих нет – этих тварей даже демоны боятся. Но они могут сбежаться на шум. Я кивнул. — А если Долор проиграет? Вслух никто не смел задать этот вопрос, а потому такой вариант даже не рассматривался. Но нужно быть готовыми ко всему, так? Анхель посмотрел на меня. Долго. Потом медленно, тщательно подбирая слова, сказал: — Тогда будем отходить по второму плану. Рассредоточиться по подземным ходам, ждать в укрытиях три дня, потом выходить к точке сбора на северной окраине. Там будет резервный телепорт с магами. — Он замолчал, допил кофе одним глотком и поставил кружку на стол с глухим стуком. — Но до этого не дойдёт. — И прозвучало это не как надежда, а как приказ. — Я видел его в бою. Он не проиграет. — Хорошо. — Я отодвинул пустую кружку. Он поднялся с места и направился к выходу, но на полпути остановился. — Райс. — М-м? — Тот журнал. — Он не обернулся, но я готов был поклясться, что его уши снова покраснели. — Выброси его. И ушёл. Быстро. Не дожидаясь ответа. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как на лице расплывается идиотская улыбка.   Вернулся в свою каюту, подобрал с постели журнал и, не глядя, засунул его в самый дальний угол под койку. Потом лёг — и только тогда понял, что в каюте пахнет кофе. Запах застрял в одежде, в волосах. На Земле я привык думать, что кофе бодрит и даёт энергию. Но сейчас, чувствуя этот запах, я засыпал. Сон пришёл почти сразу — без полей, без крови, без криков. Только ровный гул колёс и чей-то далёкий, едва слышный голос, который, кажется, говорил: «Не отставай, Райс».

***

К вечеру второго дня я понял, что ещё немного — и сойду с ума. Не от безделья — занятий хватало: проверить снаряжение, обойти солдат, пройтись по вагонам, перекинуться парой слов с каждым, кто выглядел слишком напряжённым; и не от тесноты — каюта была маленькой, но терпимой. Я сходил с ума от одного и того же коридора. Одного и того же мерного стука колёс, который въелся в череп и теперь отзывался в зубах даже в тишине. Поезд — это тюрьма. Красивая, магическая, бронированная тюрьма на колёсах, которая везёт тебя к неизбежности. Позади меня, в двенадцатом вагоне, четверо играли в карты прямо на полу, пристроившись между скамьями, причём один из них, коренастый брюнет, явно мухлевал, но его партнёры либо не замечали, либо делали вид, потому что мухлевали сами. Наблюдать за их игрой было интересно – хоть какое-то развлечение – но участвовать в этом самому я не рискнул, боясь, что затянет. Рядом сидел другой боец — здоровенный парень с татуировкой на пол-лица — что-то жевал с видом философа, взирающего на бренность бытия. Наверное, сухой паёк. Выражение было соответствующее. Я как раз стоял у окна, глядя на бесконечную серую мглу за барьером — единственное, что можно было разглядеть сквозь иллюминатор, — когда краем глаза уловил движение рядом. Моё тело отреагировало быстрее головы. Я резко обернулся — и тут же мысленно выругал себя за глупую надежду. Анхель, которого я не видел с той ночи, ни разу больше не появился в поле моего зрения. Вместо него мимо проходил Лир. — Генерал, всё в порядке? — заметив моё движение, спросил он. — Да, — отмахнулся я. — Не обращай внимания. Он кивнул и собрался идти дальше. — Хотя… погоди. Ты не видел генерала Астерона? — Генерал Анхель на крыше, — сразу отозвался солдат и, заметив моё удивление, молча указал взглядом вверх. Я проследил за ним. В торце вагона обнаружилась лестница — узкая, металлическая, приваренная к стене прямо у люка. Раньше я её не замечал. — Спасибо. Лир кивнул и ушёл. А я, не раздумывая, направился к лестнице. Краем уха услышал за спиной чью-то ругань — кажется, мухлёж брюнета наконец-то раскрыли. Я усмехнулся про себя и начал подъём. Люк был приоткрыт. На первой же ступеньке в лицо ударил ветер — резкий, холодный, с запахом гари и сырой земли. Я ухватился за скобы покрепче и полез наверх. Когда я выбрался на крышу, то увидел его сразу. Анхель сидел на самом краю одиннадцатого вагона, спиной ко мне, свесив ноги в пустоту. Его белые волосы трепал ветер, вырывая отдельные пряди и бросая их вперёд, в серую мглу. Он обернулся через плечо. Ветер хлестнул прядью по его лицу, и он машинальным, отточенным движением убрал её за ухо. — Если собираешься стоять столбом, — бросил он без агрессии. — То хотя бы держись крепче. Сдует — искать не буду. Я шагнул ближе. Неуверенно. Будто шёл по тонкому льду (Всё-таки не каждый день лезешь на крышу быстро несущегося поезда). Сел рядом, свесив ноги, и несколько долгих секунд просто смотрел на его профиль. На то, как ветер играет с волосами, разбрасывая их, путая, а потом снова укладывая. На то, как пряди мелькают на фоне тёмного, низкого неба. На то, как он щурится от ветра, и ресницы дрожат. Я смотрел и забывал дышать. Анхель сидел на краю поезда, несущегося через Гиблые Земли, и выглядел так, будто этот поезд был его личным троном, а всё вокруг — его владениями. — Райс, — окликнул он, не поворачиваясь. — Ты смотришь. У меня не хватило совести даже покраснеть. — Ветер, — сказал я. — Смотрю, чтобы тебя не сдуло. Я-то тебя искать буду. Он хмыкнул — коротко, почти насмешливо. И вдруг кивнул, указывая куда-то вперёд, в серую мглу. — Смотри. Я перевёл взгляд. Сначала ничего не увидел. Только дым, который тянулся из трубы нашего поезда и смешивался с низкими тучами. Потом — что-то тёмное, огромное, движущееся на фоне земли. — Что это? — спросил я, прищурившись. — Мой любимчик, — ответил Анхель буднично, словно речь шла о комнатной собачке, а не о чудовище. — Зовут Путник. Путник оказался огромным — даже на расстоянии, с которого мы смотрели, я понимал: эта штука выше любого здания, что я видел в этой жизни. И он полз. Не шёл. Не брёл. Полз. Перебирал руками, волок торс по земле, и в этом было что-то одновременно жуткое и бесконечно жалкое. Я присмотрелся. Нижней части туловища не было вообще. Только грузный торс, непропорционально длинные руки и голова, которая нелепо болталась при каждом рывке. Он двигался вперёд, не глядя по сторонам, — просто вперёд, по мёртвой, выжженной земле. — Колоссы, — тихо сказал Анхель, не глядя на меня. — Воины, павшие на этом поле. Кадавр навлёк на них проклятие — превратил в безмозглых гигантов. Теперь они бредут пока их не убьют. — А этот? — кивнул я в сторону ползущей фигуры. — Ему при жизни… — Анхель запнулся на секунду, пальцы на колене дрогнули. — Отрезали нижнюю часть. Проклятие законсервировало рану. Он не может ходить — только ползти. Очень медленно... Но он упрямый. Ползёт уже… — он прищурился, будто прикидывая. — Лет восемь. На моей памяти. Я видел, как каждое движение давалось ему с трудом — руки вгрызались в землю, оставляя за собой глубокие борозды. Он даже не смотрел в нашу сторону. Казалось, он вообще ничего не замечал вокруг. — На пути, куда он ползёт, есть одна деревня перед морем, — добавил Анхель, прикрыв глаза и поморщившись — то ли от ветра, то ли от мыслей. — Разрушенная. Жителей убили или продали в рабство демонам. Поэтому его не стали убивать — он никому не мешал, в отличие от других колоссов. — И куда, думаешь, он ползёт? — спросил я, не отрывая взгляда от этого зрелища. Анхель долго молчал. Так долго, что я уже начал думать, ответит ли он вообще. Ветер выл, трепал его волосы, кидал их ему в лицо, а он сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел на гиганта, который медленно, неумолимо исчезал в облаке дыма от нашего поезда. — Домой, — сказал он наконец. Домой. Я посмотрел на Путника. Покалеченный, проклятый, обречённый ползти вечность, но всё ещё верящий, что где-то впереди есть то место, где его ждут, словно в его сознании ещё осталось понимание того, что он куда-то должен вернуться. Я поджал губы и отвернулся. Потому что тоже хотел домой. Не туда, где я жил сейчас — в Иллирии. А туда. В маленькую квартиру на окраине, где пахло пирогами и старыми книгами, где сестра ворчала на меня за разбросанные носки, а на кухне всегда был горячий чай в любимой кружке с трещиной.

***

Я открыл дверь своим ключом — они всё ещё висели на брелке с потёртым кожаным пёсиком, которого сестра подарила мне на десятилетие. В прихожей было темно, хотя на часах был уже почти полдень. —Лен? — позвал я, сбрасывая ботинки и вешая пуховик на вешалку. – Я дома. Тишина. Я прошёл в гостиную и замер. Она сидела на диване. В том самом свитере с оленями, который носила уже лет пять. Волосы нечёсаные, лицо бледное, глаза смотрят в одну точку — на стол, где стояла старая фотография наших родителей. Свеча рядом давно догорела, оставив после себя лужицу застывшего воска – никто из нас не хотел её трогать. — Лен? — повторил я, и голос мой дрогнул. В последний раз я видел её такой, когда мы хоронили родителей. Тогда она три дня не разговаривала, не ела, только сидела и смотрела в одну точку, а потом собиралась и шла на работу. — Дима, — ответила она наконец. Голос севший, сухой, как бумага. — Садись. Я сел, чувствуя нарастающую панику. Она молчала. Медленно, будто каждое движение стоило ей невероятных усилий, сунула руку в карман и вытащила что-то белое. Тест на беременность. Две полоски. Я выдохнул. Наверное, слишком громко, потому что она дёрнулась. — Лен... Это же... Это же здорово, да? — Я улыбнулся. —  У меня будет племянник или племянница. Я смогу учить его чему-то важному — например, зашнуровывать ботинки. Или... Она разрыдалась. Не тихо, не сдержанно — навзрыд. Закрыло лицо руками и затряслась всем телом, а я растерялся — не понимал. — Что? — спросил я, чувствуя, как счастье в груди трескается, как тонкий лёд. — Что такое? Ты не рада? Она замотала головой — Нет, нет, дело не в этом. —  И сквозь всхлипы, почти неразборчиво: — Долги. Долги родителей. Мы их не выплатим никогда. Ну какой сейчас ребёнок?! Чем я только ду… — голос сорвался и оставшиеся слова превратились в неразборчивые рыдания. А потом полилось всё. Про то, что она боится сказать ему правду. Про то, что её парень из приличной семьи, а она — нищая, с кредитами и просроченными платежами. Про то, что если его родители узнают, они просто запретят ему даже приближаться к ней, потому что не нужна им такая проблемная невестка. Я слушал. Кивал. Гладил её по голове, как она гладила меня в детстве, когда я боялся грозы. А когда она выговорилась и затихла — всхлипывая, хлюпая носом, уткнувшись мне в плечо, — я сказал: — Всё будет хорошо, слышишь? Мы справимся с долгами. Как только мне стукнет восемнадцать, я пойду работать. Буду гасить кредиты сам. А ты будешь растить своего ребёнка и не переживать ни о чём. Даже если он уйдёт – у тебя есть я. Мы в любом случае справимся. Она подняла на меня покрасневшие, опухшие глаза. — Ты правда так сделаешь? — Правда, — соврал я. Потому что не знал — смогу ли. Потому что мне было ещё семнадцать, я ни дня не работал и понятия не имел, как это. Потому что только и мог, что часами играть за компьютером, даже не думая о том, какого сестре. Она знала это, но всё равно поверила мне. Улыбнулась и обняла меня так крепко, что затрещали рёбра. «Потом разберусь», — подумал я. Но так ни дня и не проработал...

***

— Райс. — Голос Анхеля выдернул меня из воспоминаний так резко, что я чуть не пошатнулся. Мир качнулся — на секунду я забыл, где нахожусь, и пришлось вцепиться в холодную сталь крыши, чтобы не потерять равновесие. — Ты слышал? — спросил он. — Что? — я моргнул, возвращаясь в реальность. Горячий ветер бил в лицо, пахло гарью и высохшей землёй. Холодные скобы под пальцами. Монотонный, въевшийся в череп стук колёс. — Скрежет. Я прислушался. Сначала — ничего, только обычный шум поезда. Потом — да. Едва уловимый, чужеродный звук. Металл о металл. Слишком высокий для нормальной работы сцепок. Слишком... живой. Мы переглянулись. Анхель поднялся первым. Я последовал за ним, осторожно ступая по покатой крыше. Мы подошли к краю одиннадцатого вагона и посмотрели вниз. Сначала — ничего. Разглядеть мешал межвагонный переход, однако звук исходил прямо из под него. Потом показался длинный крысиный хвост, что мгновенно скрылся из виду. Я, не думая, со всей силы бью ногой по крыше, привлекая внимание незваных гостей. Почти сразу же снизу появилась голова, а спустя мгновение нам приходится сделать шаг назад, потому что тварь переключилась с вагона на нас, запрыгнув на крышу. Бледная помесь человека и зверя — четыре когтистые лапы, цепляющиеся за металл с пугающей лёгкостью. Позвоночник вывернут так, что тело напоминало паука — передвигался он на сгибах локтей и коленей, а голова была вытянута вперёд, на длинной, неестественно подвижной шее. Пасть, полная игольчатых зубов, и ни единого намёка на глаза — только гладкая, серая кожа там, где должны быть глазницы. Нападение было мгновенным. Он прыгнул на Анхеля, целясь когтями в горло. Моя рука схватила тварь за шкирку — кожа оказалась скользкой, холодной, как у мёртвой рыбы. Я дёрнул, вырывая её из прыжка, и с силой швырнул вниз. Она ударилась о землю — глухой, мокрый звук, который я услышал даже сквозь шум поезда. Перекатилась и осталась позади — маленькая, быстро исчезающая фигурка. Не успели мы вдохнуть, как из под вагона вылезла еще одна тварь. Её Анхель снял одним движением. Меч мелькнул в воздухе — и тварь, уже перерубленная напополам, сползла с крыши, оставляя на металле тёмный, густой след. — Всё? — спросил я, осматриваясь по сторонам и прислушиваясь. — Да. Только, — Анхель стоял неподвижно, глядя на межвагонный переход. — Почему они не напали одновременно, если... — Он хмурился, а потом резко побледнел. — Райс, нам срочно нужно... Он не закончил — взрыв разорвал воздух. Мир рухнул, но за секунду до этого я увидел, как Рапунцель создаёт перед нами барьер, смягчивший удар. Меня всё равно швырнуло в сторону — больно, неожиданно, так что искры из глаз посыпались, а по спине будто ударили раскалённой плитой. Я не успел даже понять, когда тело повисло над пропастью. Только ощущение — падение, пустота под ногами и холодный ветер, который уже не мешал, а тащил вниз. Не упал — чужая рука держала меня за запястье. Я поднял голову. Анхель стоял на коленях на самом краю крыши, вцепившись в крепление одной рукой, другой — держал меня. Шум в ушах от взрыва — густой, противный, давящий — не давал сконцентрироваться. Звуки распадались на отдельные частоты: звон металла, треск рвущихся сцепок, чей-то крик. Я не мог понять — мой или чужой. Двенадцатый вагон. Он не пострадал. Броня сдержала удар — огромная чёрная махина осталась целой. Но сцепки... сцепки не выдержали. Вагон дёрнулся, колёса заскрежетали по рельсам с таким звуком, будто кто-то живой кричал металлическим голосом. И он начал заваливаться. Медленно. Неумолимо. Как дерево, которое подрубили под корень. Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Как вагон слетает с рельс. Как его огромное тело неуклюже заваливается набок, высекая снопы искр из шпал. Как он переворачивается — раз, потом второй, с грохотом, от которого закладывает уши. И остаётся позади, волочась по земле, вырывая камни и шпалы, ломая всё на своём пути. Металл скрежетал по земле. Пыль вставала столбом. А потом из этой пыли вышли они. Безликие. Со всех сторон. Из полей, из кюветов, из самой земли — будто ждали. Они сбегались к перевёрнутому вагону, как крысы на запах падали. Их тени, искажённые, длинные, прыгали по покорёженному металлу. Двери больше не были защищены. Барьер рухнул вместе с целостностью вагона. Безликие вырывали двери — когтями, лапами, зубами. Они лезли внутрь через каждую щель, через трещины в броне. Двое, трое, пятеро — я сбился со счёта. Они текли внутрь, как чёрная, кишащая жидкость. Там, внутри, мои солдаты. Пятнадцать человек — считал их по головам каких-то пол часа назад. Я видел их лица в своей голове. Парень, который чистил сапоги каждое утро. Девушка, которая читала книгу в общем отсеке и ни с кем не разговаривала. Старый солдат со шрамом на брови, который травил байки о былых сражениях; та компания, что играла в карты… Пятнадцать человек. Я не мог говорить. Не мог кричать. Только смотрел, как перевёрнутый вагон становится всё меньше, всё дальше.  Как безликие тащат наружу чьё-то тело — дёргающееся, живое, ещё сопротивляющееся. Пятнадцать. — Анхель, им нужно... — начал я севшим голосом, хватаясь за край крыши свободной рукой. К чёрту меня! Их нужно было... Новый взрыв вдалеке. Кто-то из двенадцатого вагона воспользовался «Билетом».