Рассвет после битвы. Песнь меча и сердца

С самого утра Мериада кружила по подвалу, то тут, то там развешивая украшения из засохших цветов и серебристых трав. Она напевала себе под нос мелодию — странную, тягучую, известную лишь ей одной. Мориарти изредка хмыкал и закатывал глаза, когда она своими активными телодвижениями начинала мешать ему работать. Но она не унималась. Последней каплей стало, когда она воткнула пучок сухоцветов в оставленную на столе пробирку — идеально вычищенную, только что приготовленную для экспериментального эликсира. Мори замер. Посмотрел на цветы. Посмотрел на пробирку. Потом на Мериаду. — А ну хватит! — взорвался он. — Сколько можно?! Во что ты превратила мою лабораторию?! Он упёр руки в бока и уставился на подругу с такой суровой укоризной, на какую только был способен. Выглядело это, честно говоря, не очень убедительно. Слишком доброе у него лицо для настоящей злости. — Мой дорогой Мориарти, — пропела Мериада, ничуть не смутившись, — на дворе праздник! — Она сняла с собственной головы один из трёх венков — из жёлтых, ещё не успевших засохнуть листьев — и торжественно возложила на голову эльфа. Мори дёрнулся, попытался сбросить, но она ловко придержала конструкцию пальцем. — Не порти, я старалась. Он что-то проворчал, но венок не тронул. А через мгновение практически такой же оказался на моей голове. Я даже не заметил, когда она ко мне подошла: не слышал шагов, не чувствовал движения воздуха. Просто — вдруг стало тяжело на макушке, и запахло сушёной травой. Горькой. Осенней. — Мало того, что праздник Осени, так ещё и Восток снова принадлежит нам! — провозгласила Мериада. — Люди празднуют третий день, а вы… — она с укоризной оглядела нас с Мори, — один только и делает, что целыми днями работает. А второй… — она выразительно посмотрела на меня. — Второй вообще отсутствует. Птенчик, приём! — Она щёлкнула пальцами у меня перед лицом. Я вздрогнул. Печенье, которое я только что откусил, развалилось прямо в пальцах, и крошки посыпались в кружку с остывшим чаем. Я тупо уставился на них, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-то — например, на том, как они плавают на поверхности, медленно темнея и размокая, превращаясь в кашицу. Венок, надвинувшийся на глаза, я поправил машинально. А потом и вовсе снял и положил на стол перед собой. Что она там говорила? Праздник? Ах да. Праздник. Меньше недели назад мы отвоевали Восток. Когда вернулись — город стоял на ушах. Улицы были перекрыты гирляндами, на каждом углу кто-то плясал, пел, устраивал шоу, обнимал незнакомцев, словно мы отвоевали не территорию, а выиграли войну. Праздник Осени в обычном его понимании, а не демоническом, отмечался среди людей пять дней — сразу после двух страшных ночей, когда демоны чувствуют власть над судьбами. И теперь даже воздух, казалось, звенел от восторга. Впрочем, неудивительно — два праздника смешались в один. Жителям Северо-востока больше не придётся тесниться с беженцами с восточных земель, а сами беженцы просто радовались, что скоро вернутся в родной дом. Да и в целом земли Востока были плодородны не только на залежи руды, из которой ковалось оружие, но и на почву, которую люди потеряли после захвата. Нам ещё предстояло узнать, насколько сильно пострадали земли за те полгода, что по ним бродили демоны с безликими. Оставалось лишь укрепить позиции и избавиться от оставшихся там дезориентированных безликих — чем Долор занялся сразу, как вернулся в Иллирию. Восстанавливался он быстро и терять время не хотел: близилась зима, и если летом людям было не так тяжело тесниться с чужеземцами, то зимой положение могло усугубиться и привести к плохим последствиям. Теперь моей задачей было также получать отчёты от оставшихся на месте бойцов, которые следили за передвижением Кадавра. Исходя из всего этого, получалось, что Мериада была права. Все праздновали и имели на это полное право. Даже Анхеля Дафна утащила на ярмарку с самого утра. А я сидел в подвале, грыз печенье и не чувствовал ничего. Сидел за столом, не проронив ни слова, наверное, уже полтора часа. Тупо наблюдал за мельтешением Мериады и копошением Мори. Печенье попадало в рот как-то само собой. Вкуса я не чувствовал. Запах травяного настоя, который Мериада заваривала с особой любовью, сейчас казался каким-то далёким, ненастоящим. Как будто не я здесь сижу, а кто-то другой — безликая марионетка, которую дёргают за ниточки, а она даже не понимает, зачем. Анхель взял часть отряда и отправился за Адамом и Долором, практически сбежал, даже не сообщив, куда направляется. Первые несколько часов после победы я бродил среди солдат, считая потери. Это было механическое, почти медитативное занятие — перебирать списки, сверять имена. К счастью, потери были минимальны. Большая часть групп не пострадала вовсе — те, кто держал периметр, те, кто прикрывал фланги, те, кто остался в лагере. А те, что были внутри города, отделались ранениями — не зря были отобраны лучшие бойцы. Я повторял это себе снова и снова как мантру, как заклинание, которое должно было притупить острую грань вины. Всего из сорока человек в нашей с Анхелем группе погибло восемь. Мог ли я как-то на это повлиять? Вероятнее всего — нет. Бой есть бой. Война есть война. Кто-то умирает. Кто-то выживает. Всё честно. Всё правильно. Должен ли я был с этим смириться? Да. И я смирился. На второй день пути обратно в город, когда увидел, как солдаты — те, кто ещё стоял на ногах, — веселятся и ждут возвращения. Как они хлопают друг друга по плечам, как смеются над плоскими шутками. Из них — девятнадцать человек родом с Востока — обсуждали, что сделают первым делом, когда вернутся в родной дом. Словно никого не потеряли. Словно этих восьми человек никогда не существовало. Я тогда впервые подумал, что, наверное, восемь человек — это хорошо. Не «целых восемь», а с тихим, почти незаметным облегчением: «всего восемь». Осознал это — и выдохнул. Выдохнул впервые за двое суток. С такой силой, что закружилась голова. Плечи опустились. Грудную клетку перестало сдавливать невидимыми тисками. «Всего двадцать три — вместе с двенадцатым вагоном», — повторил я про себя. И почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Переключается. Смиряется. Как быстро эта цифра перестала быть именами, лицами, жизнями. Как быстро они превратились в статистику. В строчку в отчёте. В «показатели эффективности». Но стоило перестать думать об этом, как в голову начали лезть другие мысли… — Радан вызывает Землю, приём! — Мори помахал рукой перед моим лицом, и я понял, что опять завис. Голова была ватной, мысли — липкими и медленными, как патока в холодный день. Каждое слово приходилось вылавливать из этого тумана, вытаскивать на свет, чтобы понять. А потом грохнуло. — Так! — Мериада врезала двумя ладонями по столу так, что подпрыгнули кружки. Чай плеснулся через край, оставляя на деревянной столешнице тёмные разводы. Я вздрогнул всем телом — будто очнулся от долгого, тяжёлого сна, в котором не было ничего, кроме серого тумана и глухого, ноющего чувства, что что-то пошло не так. Что-то важное. Что-то, что не исправить. — А ну хватит! — голос у неё был требовательный, командный, хотя она даже не была военной. Просто ведьма, которая привыкла, чтобы её слушались. — Ну сколько можно? Я не трогала тебя с расспросами, надеясь, что ты сам всё расскажешь, но моё терпение не бесконечно. Немедленно рассказывай, что произошло! — А… — Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Они разбегались, как тараканы при свете, в разные стороны, не желая подчиняться. — Ничего. Ничего не произошло. Я снова макнул печенье в чай — уже осознанно, уже понимая, что делаю. Отправил в рот. Прожевал. Проглотил и потянулся за чаем — Мериада тут же отодвинула кружку в сторону. — Нет ответа — нет чая. В подвале стало тихо. Даже змеи, кажется, затаили дыхание. Мори замер с колбой в руке. Мериада сверлила меня взглядом, в котором горело нетерпение, любопытство и что-то ещё — мягкое, почти материнское. — Я поцеловал Анхеля, — выдохнул я и сразу почувствовал, как горят уши. Не просто теплеют — горят. Так, что можно было жарить яичницу. Горло сжалось. Слова застряли где-то внутри, не желая выходить. — С этого момента — поподробнее! — Она сложила руки на столе, подалась вперёд, оказавшись чуть ли не вплотную к моему лицу. Глаза горели азартным любопытством. — Как он отреагировал?! — Никак. — Она не поняла. Мори — тоже. Я повторил, выдавливая из себя каждое слово: — Он никак не отреагировал. Он... просто смотрел на меня. Немного ошарашенный, явно дезориентированный. Без привычной маски. Без защиты. Такой уязвимый, что было больно смотреть. И молчал. Секунду. Две. Три. Четыре. Я считал удары собственного сердца. Один, два, три, четыре, пять... Я ждал удара. Ждал, что он вскочит, оттолкнёт, вырубит — как тогда, утром. В тот раз я получил по скуле, и это было ожидаемо. Правильно. По-анхелевски. Я даже был готов к этому — к боли, к отторжению, к тому, что он поставит меня на место. А сейчас он просто сидел и смотрел. Как будто видел меня впервые. Как будто не знал, что делать с этим. Как будто я сломал в нём что-то важное, и он не знал, как это чинить. — Анхель… — позвал я тихо. Он дёрнулся. Как от удара. Как от пощёчины. Вскочил на ноги, отшатнулся и тут же, не оборачиваясь, ушёл к остальным. Вот и всё. Никак. Мериада откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и посмотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. — То есть он просто… проигнорировал? — уточнила она. Осторожно, будто боясь задеть. — Лучше бы врезал с ноги, — вырвалось у меня. — Было бы не так обидно. Мори молчал. Мериада — тоже. В их глазах было столько сочувствия, что сам себя пожалел. Я потёр лицо ладонями. Кожа была горячей. Стыд и горечь смешались в один ядовитый коктейль, от которого хотелось выть. — Не смотрите на меня так, — буркнул я. — Ладно? Всё нормально. Работа не закончена, отчёты не сданы… — Я тяжело вздохнул и понял, что работать сейчас всё равно не смогу. — Ладно, — сказал я, поднимаясь. Стул скрипнул по каменному полу. — Если понадоблюсь — я в своей комнате. Болтаюсь в петле. — Я криво усмехнулся, но шутка вышла плоской. Никто не засмеялся. Направился к выходу. Мори попытался остановить — сделал шаг, открыл рот, — но краем глаза я заметил, как ведунья схватила его за руку, сжимая пальцы на его запястье, останавливая. И он замер, не сказав ни слова. Идя по коридорам, я слышал чужие возгласы и громкую болтовню прислуживающего персонала — они обсуждали праздник, наряды, кто с кем танцевал на площади. Обычные голоса. Обычный день. Даже стража выглядела привычно хмуро: хранила молчание и стояла по струнке смирно, а когда я прошёл мимо, и вовсе напряглась. И чего я так зациклился? Да, проигнорировал. Да, сделал вид, что ничего не было. То же самое он делал уже как минимум дважды. Но то было по пьяни и с его согласия — туманные, почти забытые моменты, которые можно было списать на «сам не свой», на «ничего не помню», на утреннее «что вчера было?». А в этот раз... в этот раз я чувствовал себя тем, кто насильно пересёк невидимую черту. Ту, которую я ни в коем случае не должен был переходить. Анхель был не готов к этому. Растерялся. Возможно, даже испугался — а потому сбежал. Сбежал и до самого прибытия в Иллирию избегал меня, а если надо было что-то сообщить — передавал через Адама. На третий раз Адам уже смотрел на меня как на врага народа и предложил попробовать голубиную почту на досуге. «Инек, где тебя черти носят?» — вдруг раздался голос Арктура. Я замер на месте как вкопанный. — «Мы ждём тебя уже десять минут». Смысл слов дошёл не сразу. Только спустя пару секунд абсолютной пустоты в голове ударило осознание: ещё утром друг пригласил меня прогуляться с Леоном, чтобы я развеялся и посмотрел на город, а не сидел в четырёх стенах. Отказываться показалось неприлично, да и он был прав — проветриться бы не помешало. Бросив короткое «пять минут», я рванул с места.

***

Заведение, куда меня пригласил Арктур, было в самом центре празднующего города, в небольшом отдельно стоящем каменном домике с большой вывеской над дверью и кучей зелени, которая, несмотря на приближающиеся морозы, всё ещё оставалась зелёной, словно поддерживаемая какой-то магией. Или простым упрямством владельца. Войдя внутрь, первым делом в нос ударил запах выпечки — тёплый, домашний, какой-то неправильно уютный для этого мира. Мимо пробежала девушка, мило улыбнувшись мне и поздоровавшись. В руках у неё был поднос с каким-то пирогом и напитком, источающим аромат корицы и яблок. Помещение было небольшое, состояло из нескольких диванов, пары-тройки столиков у окна и двери, ведущей на кухню, откуда доносилось шипение и звон посуды. Людей было немного, поэтому я сразу заметил Арктура. Заметил, развернулся и собрался бежать. — Инек! Сколько тебя можно ждать? — весело воскликнул Аквила, размахивая руками и привлекая внимание нескольких посетителей. Я завис у двери, понимая, что сбежать уже не получится. Анхель обернулся и посмотрел на меня. Его взгляд был трудночитаемым — может быть, удивлённым, может быть, раздражённым, а может быть, ему просто хотелось провалиться сквозь землю, как и мне сейчас. После пары секунд оценивания он резко метнул взгляд в сторону будущего покойного генерала Юго-запада. Тот продолжал улыбаться — шире, чем следовало, и явно получая от происходящего нездоровое удовольствие. Когда я подошёл ближе и сел возле Анхеля — Арктур словно специально занял собой весь диван, развалившись так, что отодвинуть его не представлялось возможным, — к нам тут же подошла девушка с подносом. Поставила перед Анхелем мороженое и три тарелки перед Арктуром: суп, какой-то стейк размером с человеческую голову, и салат, щедро приправленный специями, от которых у меня защипало глаза. — Инек, выбирай что хочешь, я угощаю, — уже приступив к салату с полным ртом, проговорил Арктур. Я натянуто улыбнулся. Есть после такой подставы, мягко говоря, не хотелось — кусок в горло не лез. Поэтому я остановил выбор на таком же, как у Анхеля, мороженом. Хотя бы не придётся жевать под чужими взглядами. Повисла неловкая тишина. Анхель уставился в свою вазочку, я в деревянную поверхность стола. Арктур, к счастью, тут же постарался заполнить паузу привычной болтовнёй. Когда вместе с моим заказом Арктуру принесли ещё три тарелки, полных еды, мы с Анхелем не удержались от удивлённого взгляда — на столе уже не хватало места. Арктур, перехватив наши взгляды, пояснил с набитым ртом: — Иза всегда говорит: сытый мужчина — счастливый мужчина. Кстати, вам бы тоже поесть, а то вы счастливыми не выглядите. — Он обвёл нас вилкой, в которой болтался кусок мяса. — Я всё понимаю, но столько... — я запнулся, когда девушка принесла ещё одну тарелку с какими-то существами, воняющими рыбой. — ...столько всего за раз... Анхель поднял бровь, глядя на новое блюдо с неподдельным интересом. Существа были маленькими, похожими на осьминогов, только с панцирями, как у крабов, и от них действительно разило рыбой. Не просто рыбой — тухлой рыбой, которую забыли в тёплом порту на неделю. — Я не просто ем, я набираюсь сил для великих свершений! — Ты набираешься сил для пищевой комы, — вздохнул Анхель. Я усмехнулся, Арктур надулся, недовольно хмыкнув. Тут я краем глаза заметил, что за соседним столиком сидят Дафна с Леоном. Она — с каким-то ярко-розовым соком в высоком бокале, украшенном долькой лимона. Он — с чем-то зелёным, явно травяным, и таким кислым, что Леон морщился после каждого глотка. Между ними на столешнице была разложена бумага, и Дафна, высунув кончик языка от усердия, выводила что-то углём. Леон то и дело подправлял её рисунок, тыкая пальцем, и каждый раз получал по руке. — Никак учишь её рисовать боевые схемы? — спросил я, радуясь возможности сменить тему. Леон поднял голову и ухмыльнулся: — Схемы? Дафна рисует папу с косичками. — Я тебя убью, — посмотрев на мальчика исподлобья, грозно прошипела Дафна. Леон отстранился, не ожидая такой реакции, и сразу скис. Я еле сдержался от усмешки. Сразу видно анхелевскую породу. Сам отец, до этого момента молча ковыряющий мороженое, неожиданно фыркнул — тихо, почти незаметно. Я посмотрел на свою вазочку. Мороженое начало подтаивать, превращаясь в сладкую лужицу. Я взял ложку, зачерпнул, отправил в рот. Вкуса не почувствовал. Зато почувствовал, как Анхель рядом — не специально, наверное, — но его плечо почти касалось моего. Я решил не дышать, чтобы случайно не спугнуть эту хрупкую, почти не существующую близость. Только когда еда была съедена, а дети убежали на улицу, мы перешли к серьёзной теме. — Ларес ведь мог пойти за новой информацией для нас и попасться... — Арктур хмурился, погрузившись в невесёлые мысли. — Чёрт, не стоило его расхваливать... Мне стоило отправиться с вами... Анхель, я понимаю, что ты попросил меня присмотреть за Дафной в случае чего... — В случае чего? — не понял я, переводя взгляд с Арктура на Анхеля. — Что ты, мать твою, попросил его сделать? — Анхель отвёл взгляд. Это взбесило меня ещё больше. — Какие мысли ты допускал? — голос стал тише, но от этого только злее. — Ты понимаешь, что я бы всё равно не позволил... — И что бы ты сделал, Райс? — Анхель наконец посмотрел на меня. Спокойно. Холодно. — Ничего. Абсолютно ничего ты бы не смог сделать. Я стиснул зубы. Потому что он был прав. Если бы Анхель не удержал меня на той крыше, я бы даже до города не добрался, не то что до демонов. Повисла тяжёлая тишина. Арктур переводил взгляд с меня на него и обратно, чувствуя себя явно не в своей тарелке. — Давайте не будем сейчас ругаться, ладно? — сказал он примирительно. — Просто спокойно посидим. С этими словами он подвинул ко мне и Анхелю два напитка — заказанных, судя по всему, на свой вкус, тёмно-янтарных, пахнущих чем-то пряным и согревающим. Рядом приземлилась большая тарелка с закуской: сыр, мясные ломтики, хлеб, маринованные овощи. — Как говорит моя жена: «Тощий живот ни в пляску, ни в работу». — Арктур улыбнулся. — Вот поедите — и добрее станете. Я взял стакан. Глотнул. Жидкость обожгла горло, разлилась по пищеводу приятным теплом. Незнакомый вкус — сладковатый, с дымком, с чем-то, напоминающим карамель и перец одновременно. За одним напитком пошёл второй. Потом третий. Четвёртый. С каждым градусом повышалось и настроение. Злость растворилась сама собой — сначала в разговоре ни о чём, потом в редком обсуждении дальнейших планов, а потом и вовсе в тихом, почти домашнем уюте за столом. Анхель в какой-то момент тоже заметно расслабился. Начал больше улыбаться — не своими обычными, дежурными улыбками, а настоящими, тёплыми. Дафна с Леоном пару раз подбегали к нам — раскрасневшиеся, возбуждённые, с глазами, полными восторга. Просили заказать новую порцию напитков — себе, конечно, безалкогольных — и убегали обратно на улицу, где гремела ярмарка и кружились огни. — К слову, о зиме. — Арктур крутил стакан с ядрёным напитком в руке. — Когда Долор собирается возвращаться в Столицу? — В Столицу? — не понял я. — Сразу, как восстановится и убедится, что на Востоке всё под контролем. Скорее всего, уже ближе к холодам. Вряд ли после последних событий он будет торопиться с переездом. — Ответил ему Анхель. — Да уж поскорее бы, — со вздохом пробормотал Арктур заплетающимся языком. — С каждым днём всё холоднее, а Леон плохо переносит морозы. Летняя резиденция в Иллирии совсем не приспособлена к зиме. Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь собрать разрозненные куски информации в одну картину. Летняя резиденция? Столица? Переезд? В моей голове медленно, как патока, начало формироваться понимание. То есть этот дворец, в котором мы жили всё это время — с его уютными открытыми комнатами, лабораторией Мориарти, бесконечными коридорами и странными картинами на стенах — это всего лишь летний вариант? А на зиму они перебираются куда-то ещё? Я почувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. Предвкушение? Любопытство? И тут же в голове щёлкнуло. Я вспомнил. Все те книги, которые я читал в библиотеке, когда только появился здесь. Все те страницы, которые я пролистывал, задыхаясь от любопытства. Планы городов, описания архитектуры, легенды о строительстве. И везде — в каждой книге, на каждой карте, в каждом свитке — было одно и то же название. Столица. Главный город. Сердце Севера, где магия и наука идут рука об руку. Место, в котором я мечтал побывать до возвращения на Землю. Я почувствовал, как губы сами собой расползаются в улыбке. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы попасть в Столицу, мне даже не придётся продавать душу. Всего лишь подождать несколько недель, пока всё уляжется. Несколько недель, что пролетят... ... Очень быстро. Слишком быстро.

***

Работы на Востоке навалилось так, что я перестал отсчитывать дни. Я отсутствовал в Иллирии неделями: то зачистка, то поиск, то переселение. За этот месяц мы с отрядом зачистили добрую половину восточных территорий: выкурили с дюжину демонов, которые, как тараканы, прятались под землёй и в разграбленных домах, плюс переселили несколько семей из деревень, которые пострадали меньше других и не требовали капитального ремонта. Я каждый день возвращался в лагерь и валился без сил. Ни на что другое — ни на размышления, ни на сны — времени уже не оставалось. Сегодня, кажется, впервые за долгое время мы выдохнули. Я сидел в своей палатке, разбирал отчёты солдат с дальних территорий, когда внутрь зашёл Лейф. — Генерал, докладываю: поймали ещё трёх демонов на восточных землях, ближе к Югу. — Он отчеканил, как по писаному, протягивая сводку. — Маги уже формируют защитный барьер. Там демоны, в отличие от остальных, не торопились. Видимо, надеялись, что Кадавр снова направит армию. Но Дьявол не направлял. Вообще не высовывался, словно ему было плевать на то, что его генерала убили, а земли отобрали. Как сидел на Юге, так и сидит. Ни вылазок, ни контратак, ни попыток вернуть потерянные позиции. Словно для него это какая-то игра. Не получилось — ну и ладно, не больно-то и хотелось. Отвратительнее всего было понимание, что в этой войне несём потери только мы – Кадавру плевать на убитых демонов и безликих. Стоит подумать об этом — и гнев застилает разум. И в этот момент на улице раздался такой вопль, что я невольно вздрогнул. — Василиск! Это Василиск!! Мать вашу, оружие дайте!! Мы с Лейфом переглянулись. Я — уже с затекшей шеей и желанием убивать, он — с вытянутым от удивления лицом. Мгновение — и мы уже снаружи. Перед палаткой одного из солдат собралась небольшая толпа. Солдат, бледный как полотно, тыкал палкой — видимо, первым, что попалось под руку — в маленькую чёрную змею. Та шипела, извивалась и отчаянно пыталась прыгнуть на обидчика. Я просто останавливаюсь и смотрю. Рядом уже ржут. Сержант Крег, не поворачивая головы, бросает: — Ну да, точно он. Василиск вернулся. Младенческая версия. Слышь, солдат, ты его копьём возьми, а то он тебя за ногу укусит — и всё, прощай, казарма, не выдержишь такого боя. — А я слышал, — подхватывает второй, — Василиск теперь в компактном формате. По акции: «Размер не главное, а вдруг отрастёт?». Третий, уже в голос: — Осторожно! Смотри, дорастёт до дворца — вспомнит, кто в него палкой тыкал! По лагерю прокатились смешки. Я вздыхаю, потирая переносицу. Устал так, что даже орать сил нет. — Палку убери, — сказал я солдату. — Это просто змея. — Но она чёрная! — заорал тот, не прекращая тычков. — Дайте мне меч! Убейте его! — Меч против рептилии? — фыркнул Крег. В этот момент замечаю, как из своей палатки вышел Лир. В одной рубашке с закатанными рукавами и мечом наперевес. Сначала он просто завис, глядя на перепуганного солдата, орущего «Дайте мне меч! Убейте его!», и на эту крошечную змею. Потом, не говоря ни слова, подошёл и сел перед змеёй на корточки. — Лир, ты чего творишь? — крикнул кто-то. Лир промолчал. Дождался, когда змея прыгнет — и ловко перехватил её, пальцами зажав пасть, чтобы не укусила. Та тут же обвила его руку чёрным жгутом. Он поднялся, молча ушёл в лес, подальше от лагеря. Я остался разбираться с солдатом. — Слушай сюда. Чёрная змея не равно Василиск. Чёрное небо не равно конец света. Повторяем? И прекрати дрожать, тебе не пять лет. — Но, генерал, я слышал в учебке, нам говорили... — В учебке говорили, что надо отличать ужа от твари размером с казарму. Ты как, справляешься пока? Может, тебя домой отправить? Солдат замолчал, потупив взгляд. Я был не в настроении, и он это чувствовал. Через пару минут Лир вернулся из леса, змеи уже не было. Я случайно скользнул взглядом по его руке и заметил красноватый след — как раз на том месте, где змея обвивала. Чёткий, будто узор. — Что за след? Змея оставила? — спросил я вслух, скорее по привычке проверять личный состав. — Покажи лекарю, на всякий случай. Змея может быть ядовитой. — Не стоит. — Лир спокойно опускает рукав. — Я с этим родился. Я на секунду завис. Родился с отметиной от змеи? Ладно, Инек, не спрашивай. В конце концов, у некоторых родимые пятна в виде драконов, у этого — просто полоска. — Хорошо, — сказал я. — Все по местам. Лейф, продолжим. И мы вернулись к работе.

***

День Х настал. Я и несколько солдат — те, кому предстоит переезд в Столицу вместе со мной — вернулись в Иллирию. Дворец встретил нас первым снегом. Настолько чистым, каким я не видел его ни разу за всю жизнь — ни здесь, ни на Земле. Он лёг тонким слоем на землю, на лысые ветви деревьев. Белый, нетронутый, будто кто-то развернул над городом огромное полотно и аккуратно стряхнул его на крыши. Я даже на мгновение остановился. Просто стоял посреди двора, задрав голову, и смотрел, как снежинки тают на лице, на ресницах, на губах. Холодно. Но почему-то приятно. Может, потому что в этом мире не так много вещей, которые напоминают о доме. — Генерал, вы так зависли, будто впервые снег увидели, — окликнул Лейф. В голосе — усмешка, но беззлобная. Я ничего не ответил. Что я мог сказать? «Так и есть, Лейф. В этом мире — впервые». Но звучало бы слишком странно. Просто снег. Просто полгода на чужой планете. Удивительно, как быстро эта мысль улеглась в голове. — И правда, — согласился я. — Просто снег. Жаль только, красота продлилась недолго. Уже на следующее утро, в день отправления, за окном снова была лишь мёрзлая земля без намёка на вчерашнее чудо. Серая. Жёсткая. Такая, по которой больно ходить даже в нормальных ботинках. Ни следа от вчерашнего снега. И, как назло, довольно тепло. Будто природа решила надо мной посмеяться: «Хотел зимы? Получи, развернись. Ах, не успел насладиться? Ну извини, больше не дам». Я собрал вещи по минимуму. Потому что, в общем-то, брать было и нечего. Какая-то уже привычная одежда, дорожная кружка — Мериада подарила, сказала, что в ней отвары дольше остаются горячими; несколько докладов, которые я так и не отправил; маленький амулет от сглаза, который Дафна сунула мне в карман перед самым отъездом — остальные её поделки было решено оставить в Иллирии. Всё это уместилось в одну небольшую походную сумку. Перед тем как выйти, я ещё раз проверил все ящики. Кабинет опустел за несколько дней — отчёты ушли в архив, личные вещи — ко мне в комнату, канцелярия — обратно в кладовую. Я выдвинул один ящик. Пусто. Второй. Пусто. Третий... На самом дне, под слоем детских рисунков и поделок, торчал край резинки Анхеля, которую я снял и так и не вернул, хотя собирался. Серебристая, с переливами от солнечных лучей, довольно жёсткая на ощупь — обычная резинка, ничего примечательного. Если он её не просил, значит, она ему не так уж и нужна теперь, верно? — Генерал, вы скоро? Я не услышал, как вошёл Лир. Всегда бесшумный, словно родился с этим навыком, а не приобрёл его на службе. Захлопываю ящик так быстро, что столешница жалобно скрипнула, и оборачиваюсь. Он стоял в дверях, прищурившись. Рубашка с закатанными рукавами — не замёрз, значит. Меч на поясе — стандартное снаряжение. — Да, уже иду, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Взял сумку — лёгкую, почти пустую — накинул куртку и вышел за Лиром.

***

— Инек, ты как раз вовремя! — Арктур с подозрительно широкой улыбкой налетел на меня сразу, стоило мне выйти из дворца. Я замер, сумка в одной руке, куртка нараспашку — и уже внутренне приготовился к худшему. Потому что когда Арктур улыбается вот так, щедро, во все тридцать два зуба, это всегда означает одно: сейчас он втянет меня во что-то, из чего я буду выбираться до конца недели. — Что я натворил? — спросил я сразу, решив не ходить вокруг да около. За его спиной я заметил аппарат. Довольно большой и ужасно сильно напоминающий земные мотоциклы — разве что этому забыли приделать колёса. Вместо них по бокам висели какие-то блестящие пластины, а внизу, где положено быть цепи, тускло мерцал голубоватый камень. — Ты? — Арктур дёрнул плечом. — Ничего. Видишь ли, возникла м-а-а-аленькая проблема. — Какая ещё проблема? — Голос раздался прямо за моей спиной. От этого голоса, который я не слышал, казалось, целую вечность, по спине побежали мурашки. Я бросил на Анхеля короткий взгляд. Он сразу отвёл свой, с громким недовольным хмыком, и скрестил руки на груди. Большой ров с крокодилами, Инек. Большой ров с крокодилами. — Кхм, в общем... — Арктур потёр затылок, — поскольку за это время несколько телепортов сломалось, а новые создать не успели… — Анхель, словно уже понимая, к чему клонит Арктур, бросил в него короткий, злобный взгляд. Такой, от которого у нормального человека подкосились бы колени. Арктур виновато улыбнулся — той самой улыбкой нашкодившего кота, который стащил колбасу и совершенно не жалеет. — ...так получилось, что на вас двоих оставшихся телепортов не хватило. — И что делать? — спросил я сразу, не чувствуя подвоха. Ну сломались, ну бывает. Война, демоны, нагрузки — я сам удивляюсь, что хоть что-то ещё работает в этом мире. — До Севера несколько дней пути... — я прикидывал в уме. Если брать повозку — это слишком долго. Анхель за это время весь испсихуется, начнёт огрызаться, я — отвечать, и дай бог, если мы доберёмся до Столицы живыми и невредимыми. Через три-четыре дня пути мы будем ненавидеть друг друга так сильно, что демоны покажутся милыми собеседниками. Впрочем, мы могли подождать, пока телепортируются остальные и кто-нибудь отдаст нам телепорт... — Выход есть! — довольно провозгласил Арктур, оборвав ход мыслей. Слишком наиграно. Слишком театрально. — Мориарти тут проболтался, что ты, Инек, любишь мотоциклы. — Я? Я порылся в памяти, пытаясь вспомнить хотя бы один раз, чтобы я такое говорил. Не помню. Вообще не помню. Я не умел ездить. Когда-то давно, на Земле, в другой жизни, до всего этого безумия, я мечтал купить мотоцикл. Просто мечтал. Просто картинку в журнале вырезал. Но кому я об этом рассказывал? Мориарти? Когда? В бреду? Под пытками? Я уже собрался сказать всё это вслух, как заметил глаз Арктура, который очень странно дёргался. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что он подмигивает. И ещё несколько секунд — чтобы осознать: один мотоцикл. Один я. И один Анхель. Тупая улыбка натянулась на моё лицо сама собой. Я даже не пытался её скрывать. — И правда, люблю, — соврал я. — А у меня как раз есть один. Могу одолжить, — сразу подхватил Арктур, и в голосе его зазвучало такое облегчение, будто он только что разминировал бомбу. Анхель скептически оглядел наши странно улыбающиеся рожи. Перевёл взгляд с меня на Арктура, с Арктура — на мотоцикл. Потом снова на меня. — Раз уж вы двое любители мотоциклов, — сказал он медленно, с расстановкой, — то почему бы тебе самому не поехать с Инеком? — Эээ... — План рушился. Я видел, как глаза Арктура расширились. Как он на долю секунды замер, потеряв дар речи. Между нами пронёсся немой диалог. Я ему — «Придумай что-нибудь». Он мне — «Я не знаю, что». Я ему — «Что-нибудь!» Он мне — паника чистыми глазами. — Так я не могу! — выпалил друг. — Боюсь! Я мысленно ударил себя по лицу. Ладонью. Со всей силы. — Так это же твой мотоцикл, — прищурился Анхель. В голосе — сталь. Холодная, острая, как лезвие. — Ну... да. — Арктур сник. — А ты думаешь, почему я на нём не езжу? Один раз та-а-ак упал, теперь боюсь! Всё, давай, удачи! — Он подошёл вплотную к Анхелю и сунул ему в руки какой-то маленький обруч, который всё это время держал за спиной. Мне вручил точно такой же. — К тому же в Столице без транспорта будет ох, как тяжело! Я покрутил в руках неизвестный аппарат. Маленький, лёгкий, с парой кнопок сбоку и тусклым камнем внутри. Совершенно непонятно, что с этим делать. Анхель смотрел на свой экземпляр с таким недоверием, что мне показалось — ещё мгновение, и он покроет нас матом, развернётся и уйдёт пешком. Но вместо этого он вздохнул. Глубоко, обречённо, как человек, который давно смирился с тем, что жизнь не спрашивает его согласия. И закрепил обруч на шее. — Надеюсь, для моих вещей у вас хотя бы есть место? — спросил он. Голос недовольный, но вполне спокойный, без намёка на сдерживаемую агрессию. — Или мне их с собой брать? Арктур довольно кивнул, забирая у Анхеля и у меня сумку. — Увидимся в Столице! — Арктур помахал нам рукой и быстро скрылся за дверью. Мы остались одни. Мотоцикл. Я. Анхель. Я посмотрел на ключи. Потом на аппарат. Потом на Анхеля. — Ты хоть представляешь, как это заводится? — спросил он без всякой надежды. — Конечно, знаю, — снова соврал я. Анхель закрыл глаза. Сделал медленный вдох. Открыл. — Если мы разобьёмся, я тебя лично придушу, — Договорились, — кивнул я и направился к мотоциклу. Что ж. Теперь оставалось только надеяться, что Инек Райс в прошлом действительно любил мотоциклы и умел на них ездить. В противном случае мы рисковали скатиться в кювет на первом же повороте. Я подошёл к мотоциклу, осматривая его со всех сторон. Действительно — практически точная копия тех, что я видел на Земле. Те же обводы, та же агрессивная посадка, тот же дух скорости, застывший в каждой детали. Единственное, что меня смущало — отсутствие панели приборов, которая, как мне было известно, обязана здесь быть. Ни спидометра, ни тахометра, ни даже кнопки запуска. Гладкий корпус, пара рычагов на руле — и всё. Я сел на мотоцикл. Кожаное сиденье оказалось на удивление удобным — не то что на некоторых повозках, где задница отбивается ещё до того, как выедешь за ворота. Обернулся на Анхеля. Тот не торопился. Стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто я только что предложил ему прыгнуть в пропасть. Потом медленно, с какой-то обречённой грацией, стянул шпильку из волос и аккуратно убрал её во внутренний карман куртки. Волосы рассыпались по плечам — и почему-то от этого жеста стало не по себе. Слишком… интимно, что ли. Наконец он подошёл и сел позади меня. Отодвинулся настолько далеко, насколько это вообще было возможно — почти свесился с заднего края сиденья. Между нами образовалось расстояние, достаточное для того, чтобы разместить ещё одного человека. Или небольшой багаж. Я на это лишь хмыкнул. Не говоря ни слова, Анхель поднял руку и нажал на ошейник — в самый центр, туда, где под гладкой поверхностью угадывался едва заметный выступ. Реакция последовала мгновенно: вокруг его головы материализовался самый настоящий шлем. Тёмный, тонированный настолько, что лица было не разглядеть. Гладкий, обтекаемый, с едва заметным свечением по краям. Я моргнул раз. Потом ещё. Не успел я спросить, как это вообще работает, как Анхель раздражённо толкнул меня в спину. — Отвернись, — сказал он коротко. Я отвернулся. Проделал то же самое со своим ошейником. Нажал на центр — и мир вокруг изменился. Шлем материализовался бесшумно, обхватив голову с идеальной точностью. Нигде не давило, не жало, не мешало дышать. А перед глазами — прямо в воздухе, — загорелась панель. Все данные о мотоцикле: уровень топлива — магического, судя по иконке, — давление в чём-то там, температура двигателя, состояние подвески. И даже возможность построить маршрут, отмеченная яркой кнопкой в углу. Вот оно — чудо техники, которую от меня скрывали всё это время. Я потряс головой, возвращаясь к реальности, и услышал в шлеме тихий голос — искусственный, слегка искажённый, но вполне разборчивый: — Пожалуйста, убедитесь, что пассажир зафиксирован. Для начала движения нажмите на рычаг газа. Я оглянулся на Анхеля. Сквозь тонировку его шлема ничего не было видно, но я чувствовал — он смотрит на меня. И ждёт. — Держись за меня, — сказал я. Голос внутри шлема прозвучал глухо, но, судя по тому, как Анхель дёрнулся, он меня услышал. — Я вежливо, — раздалось в ответ наигранно деловым тоном, — напоминаю тебе о существовании ручек сзади. Специально для таких случаев, как этот. Я усмехнулся, пожимая плечами. — Как хочешь. — И нажал на газ. Мотоцикл сорвался с места с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Мир вокруг превратился в размытое пятно — здания, деревья, дорога, всё смешалось в единый поток ветра и света. Я даже не успел испугаться — шлем мгновенно адаптировал картинку, высветив перед глазами чёткую линию маршрута, текущую скорость и примерное время в пути. Стрелка спидометра перевалила за сотню за какие-то три секунды. И в этот момент я почувствовал, как чужие пальцы обхватили меня за талию. Его грудь прижалась к моей спине. Тело — тёплое, живое, вопреки всей его колючей броне — вжалось в меня так плотно, что я чувствовал каждый его вдох. Я даже не смотрел на Анхеля, но мог поклясться — его лицо сейчас горит красным. Хмурое, злое, униженное необходимостью держаться за меня. Но он держался. Я улыбнулся под шлемом. Широко, довольно, может быть, даже чересчур. Потому что за это глупое и палевное поведение Арктура — за то, что он подсунул нам один мотоцикл на двоих, за то, что сбежал, за то, что оставил нас наедине с этой безумной машиной — я сейчас был готов целовать ему ноги. Мы неслись по дороге, ветер свистел вокруг, а перед глазами мелькал идеально выстроенный маршрут до Столицы. И только одна мысль билась в голове, навязчивая и не вовремя пришедшая: и почему мы раньше не пользовались этим чудо-средством?!

***

Ясно, почему. Дождь настиг нас на пятом часу пути, когда тело уже затекло от неудобства и единственное, чего хотелось — это размяться и скрыться от ветра и дождя. Возможно, для большого города вроде Столицы мотоцикл подходил идеально. Но когда ты едешь по лесу, и тебе по лицу чуть ли не каждую секунду прилетает ветка, а ты молишься всем богам, чтобы не улететь в обрыв… К тому же, чем ближе мы подбирались к землям Севера, тем холоднее становилось. Анхель, сидя на крыльце чьего-то дома, кутался в свою куртку, стараясь не замёрзнуть. Мы нашли это «убежище» почти случайно — небольшой дом при дороге, хозяйка — женщина лет сорока — разрешила переждать ливень, не задавая лишних вопросов. Наверное, привыкла к таким, как мы. Маленькая девочка — дочка хозяйки — через окно протянула нам две кружки горячего чая и быстро закрыла створки, боясь странных дядек, от одного из которых исходила аура убийцы. Я усмехнулся такой реакции и протянул Анхелю одну кружку. Он взял её молча — пальцы побелели от холода, и я заметил, как мелко дрожит его рука. — Чёрт бы побрал этого Арктура с его идеями, — процедил он сквозь зубы. Я слышал, как они стучат — ровно, мерно, как метроном. Он вцепился в кружку обеими руками, прижал к губам так, что пар от напитка поднимался к лицу и злым глазам, сверлящим несчастное дерево перед домом, словно оно было виновато и в дожде, и в холоде, и вообще во всём. Я посмотрел на него. На то, как он дрожит и как плечи вжимаются в воротник. Вздохнул. Стянул с себя куртку — кожаную, на тонком меху, — и накинул Анхелю на плечи. Укутал — быстро, пока он не успел возмутиться. Он дёрнулся было, но я уже сел рядом, и спорить стало поздно. Рапунцель хмуро посмотрел на меня, потом — на куртку, потом снова на меня. И ничего не сказал. — Зато покатались, — попытался я разрядить тишину. В ответ — короткий хмык. Ничего не значащий, просто воздух сквозь нос. — Да уж, покатались... — Он помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями — или с силами. — Сколько ещё до ущелья? — Ну, если дождь закончится в ближайшее время, то к вечеру будем на месте. К счастью, существовал портал. Прямо в ущелье между Севером и Северо-востоком — старый, надёжный, проверенный. Пять минут — и ты по ту сторону. Пять минут сокращают больше суток (если повезёт с погодой) пути по заснеженным горам. А пока остаётся сидеть, мёрзнуть и пить чай, который быстро остывал. Я задумался, глядя на то, как дождь моросит по крыше и падает на землю. Капли срывались с жестяного козырька, падали в лужицу у крыльца, расходились кругами. Я проследил за одним таким кругом, потом за другим. Счёт успокаивал. Давал иллюзию контроля. И вдруг что-то щёлкнуло в голове. Анхель сидел рядом, укутанный в мою куртку, и грел руки о кружку с чаем. Пар поднимался над его лицом, запотевал на щеках, делал ресницы пушистыми, почти нереальными. Я усмехнулся своим мыслям. — Анхель. — Что? — лениво отозвался он. Сидел рядом — плечом к плечу, почти касаясь. Смотрел куда-то вдаль, на крышу сарая и серое небо, в котором не было ни просвета. Дышал ровно. Скучающе. Как человек, который уже смирился с тем, что ближайший час ему предстоит просто ждать. — А мы ведь не на территории безликих. — Я сказал это медленно, пробуя каждое слово на вкус. Смакуя. Как дегустатор, который знает — сейчас произойдёт что-то интересное. — И что? — он повернул голову, посмотрел на меня с лёгким недоумением. В его глазах ещё не было понимания — только ленивое «ну и чёрт с ним, какая разница». — Просто подумал... — я выдержал паузу. Потом позволил себе коварную улыбку. — Что тебе никто не мешал добраться до Столицы по небу. Ты же умеешь. Летать. — Он молчал. — И не торчать сейчас здесь, под дождём, в моей компании. Тишина. Я смотрел, как он перебирает пальцами по кружке — быстрее, нервнее. Как дыхание сбивается — ещё чуть-чуть, ещё немного, и он сорвётся. Как кадык дёргается, когда он сглатывает — слишком часто, слишком заметно. А потом я увидел, как покраснели его уши. Медленно, с нижней мочки до самых кончиков — как железо, когда его начинают раскалять. И это был не пар от чая и не холод. Это было то самое — то, что он не мог контролировать, как ни старался. То, что выдавало его с головой, стоило мне сказать что-то не то. Или что-то то. — Ты... — начал он. И запнулся. Голос сел — сорвался на полуслове, как подросток на первом свидании. Он прочистил горло — сухо, неестественно, слишком громко для такого тихого места. — Я просто… Он замолчал. Не нашёл слов. Или нашёл — но не решился сказать. Только сжал кружку так, что побелели костяшки. — Что? — я смотрел на него в упор. Губы сами тянулись в улыбке — шире, чем я планировал. — Что ты, Анхель? Он выдохнул. Шумно, сквозь зубы. Нашёл взглядом точку где-то у меня за спиной и вцепился в неё, как в спасательный круг. — Я подумал, что с твоими навыками выживания, отпусти я тебя одного, ты бы был убит первой же проходящей мимо тварью. — Голос — ровный. Почти спокойный. Почти убедительный. Но уши всё ещё горели. — А, — протянул я, чувствуя, как внутри расправляется что-то тёплое и наглое. — То есть ты волновался. — Я сказал — ты бы погиб. — Это одно и то же. — Нет. — Он сощурился, явно недовольный тем, что я переиначил его слова. Отвернулся, вновь уставившись на несчастное дерево — бедное растение, кажется, уже начало засыхать под его взглядом. — Ты не хочешь терять такого прекрасного напарника, как я? — спросил я, чуть наклоняя голову. Он молчал. Так долго, что я уже решил — не ответит. Сделает вид, что не слышал. Но потом — коротко, тихо, почему-то хрипло — всё-таки ответил: — Да. Не хочу. Ты доволен? Я промолчал. Дождь со временем успокаивался. С каждой секундой он становился всё реже, всё тише. Капли уже не барабанили по крыше — они лениво срывались с края козырька, падали в лужицу с тихим, почти музыкальным «плюх». Казалось, ещё несколько минут — и утихнет полностью. Выглянет солнце, и можно будет ехать дальше, не промокая до нитки. Я откинулся на спинку скамьи, чувствуя, как холод дерева пробирается сквозь рубашку — липнет к лопаткам, холодит поясницу. Рядом — тепло. Чужое. Не моё. Но почему-то такое близкое, что хотелось придвинуться ближе. Ощутить его кожей. Запомнить. — Знаешь, — сказал я, глядя перед собой, когда Анхель расслабился. — Я рад, что ты здесь. — Не начинай, — устало отозвался он. Но голос был не злым, не колючим. Так — для порядка. Чтобы я не подумал, что ему легко. — Я просто говорю. — Помолчи лучше. Я улыбнулся. Он не видел — сидел с другой стороны, отвернувшись. — Дождь идёт. — Я заметил. — И мы под одной крышей. — Хватит. — В его голосе проскочила нотка предупреждения. Но не та, от которой бросает в дрожь. Другая — смущённая, почти беспомощная. Та, которую он ни за что не признал бы, если бы я спросил прямо. Я знал, что надо остановиться. Понимал, что лезу на рожон. Понимал — и не мог. — И ты краснеешь, как подросток, который… Он не дал мне договорить. Я не успел моргнуть, не успел закончить фразу. Не успел даже испугаться — только почувствовал, как чужие пальцы вцепились в воротник моей рубашки, сжимая ткань. Дёрнули. Меня приподняло. Потом притянуло — резко, грубо, с той силой, от которой у нормального человека должны были бы включиться инстинкты самосохранения. Но они не включились. Потому что в следующую секунду его губы врезались в мои. Это не было нежным. Не было романтичным. Это было... требовательным. Голодным. Отчаянным. Так целуют, когда боишься, что больше никогда не сможешь. Когда слова кончились, а чувства — нет. Когда задыхаешься от собственного бессилия — от этой дурацкой войны, от этих правил, от этой вечной игры, в которую мы оба играем, — и единственное, что можешь сделать — вот так. Сжать пальцы на чужой одежде. Притянуть ближе. И провалиться. Голова пошла кругом. Мир перевернулся — небо стало землёй, дождь — огнём, холод — жаром. Я забыл, как дышать. Как думать. Как быть. Только чувствовал — его губы, его дыхание, его пальцы, всё ещё сжимающие мой воротник так, что ткань трещала. Только слышал — его прерывистый выдох, когда он на секунду отстранился, чтобы вдохнуть, и тут же вернулся, будто боялся, что я исчезну, испарюсь, растворюсь в этом чёртовом дожде. А потом он отстранился. Быстрее, чем я успел осознать, что только что произошло. Как будто его ударило током — как будто он сам испугался того, что сделал. Отшатнулся и замер, тяжело дыша. Воротник, который он сжимал, отпустил не сразу — пальцы разжались медленно, неохотно, словно не верили, что пора заканчивать. — А теперь заткнись, — выдохнул он. Голос сел. Сорвался. Превратился в хрип. Я сидел не двигаясь. Губы горели — от его поцелуя, от его напора, от того, что он только что сделал. И в голове была тишина. Абсолютная. Глухая. Такая бывает только после взрыва — когда волна прошла, звон стих, а ты лежишь и смотришь в небо, не веря, что ещё жив. Я провёл языком по губам. Чай. Что-то ещё — горькое, терпкое, его. — Анхель, — позвал я тихо. Слишком тихо для такого момента. Но громче не мог — горло сдавило. — Я сказал — заткнись, — рявкнул он. Не обернулся. Только плечи напряглись ещё сильнее. Я послушался. Заткнулся. И сидел, глядя на его спину, на напряжённые плечи, на то, как он вцепился пальцами в колени — так, что побелели костяшки. Как моя куртка съехала на одно плечо, и он даже не поправил её, хотя обычно такие вещи бесили его до скрежета зубами. Я чувствовал, как внутри разгорается что-то тёплое. Не глупая надежда. Не радость. Что-то другое — что нельзя назвать словами. Что-то, что не влезает в рамки уставов, докладов, приказов и всех этих военных штук, к которым я привык. Что-то, что делает меня уязвимым. И от этого — живым. Он не будет говорить об этом. Я знал. Не сегодня. Может быть, вообще никогда. Анхель из тех, кто закапывает такие вещи глубоко внутри и делает вид, что ничего не случилось. Сделает вид, что это был порыв. Что в чай что-то подмешали и он опьянел. Что это была ошибка, которая больше не повторится. Но сейчас — в эту секунду — он сделал первый шаг. И от этого у меня кружилась голова сильнее, чем от самого поцелуя.

***

Въехали в город мы уже на закате. Узкое ущелье, в котором прятался портал, выпустило нас прямо на одну из дорог Столицы — как створки ворот, за которыми открылся совсем другой мир. Мы вылетели на дорогу, идеально ровную, будто вычерченную по линейке, и я сбавил скорость, потому что глаза отказались верить в то, что видели. Столица. Я читал о ней. Я представлял её. Я рисовал в воображении картинки по тем скупым описаниям, что удалось выудить из книг. Но реальность превзошла всё. Город простирался до горизонта — огромный, дышащий, живой. Миллионы огней ещё не зажглись — солнце только начинало садиться, окрашивая небо в багрянец и золото. Над городом висел купол. Огромный, полупрозрачный, переливающийся синевой — словно иней на зимнем окне. Он пульсировал — едва заметно, как дыхание спящего великана. Где-то в его толще пробегали голубые искры, вспыхивали и гасли, оставляя за собой светящиеся шлейфы. Температура воздуха была… комфортной. Мы находились на Севере, среди гор, где, по идее, уже должен был лежать снег и дуть ледяной ветер. А здесь — весна. Тёплая, мягкая, почти ласковая. Купол не только защищал — он создавал климат. Регулировал его. Подстраивал под нужды города. Здания были повсюду — огромные, многоэтажные, причудливых форм. Одни — строгие геометричные башни из стекла и металла, другие — больше похожие на живые организмы, с изогнутыми фасадами и текучими линиями. Третьи — и вовсе классические, с колоннами и статуями на крышах, но переплетённые магическими лианами, что светились в сумерках мягким зелёным светом. Растения обвивали балконы, свисали с крыш, росли прямо на стенах — в специальных карманах, встроенных в архитектуру. Деревья стояли вдоль каждой улицы — не голые, не замёрзшие, а пышные, зелёные, живые. Где-то среди ветвей мерцали маленькие огоньки — магические светильники или светлячки, я не разобрал. Я засмотрелся так сильно, что не заметил, как перед мотоциклом выросла машина. — Тормози, идиот! — заорал Анхель мне в спину. Я дёрнул ручку тормоза. Мотоцикл вильнул, заскрежетал по асфальту — и замер в полуметре от бампера. Водитель машины высунулся в окно. Лицо красное, глаза выпученные. — Ты совсем с ума сошёл?! На дорогу смотреть надо! — заорал он на чистом северном наречии. Я проигнорировал — меня сейчас больше интересовало выражение лица Анхеля. Но, увы, за шлемом не было видно даже злобного прищура. Водитель ещё что-то сказал — неразборчиво, но явно не комплимент — и уехал. Я ещё раз оглядел открывшийся передо мной вид и поехал дальше, уже глядя на дорогу. Навигатор привёл нас к огромному зданию. Жилой комплекс — таких на Земле строят для тех, кто может себе позволить жить в центре и не думать о ценах. Шестьдесят этажей, стекло, металл, зелёные террасы на каждом уровне. У входа — фонтан, в котором вода не падает вниз, а поднимается вверх, закручиваясь в спирали, и исчезает где-то в воздухе. Я припарковал мотоцикл у тротуара, выключил двигатель. Внутри всё гудело — не от усталости, от впечатлений. Из дверей вышел Адам. За ним — Арктур. Друг выглядел как нашкодивший кот, который знает, что сейчас его будут ругать, но надеется на чудо. Адам — как всегда, невозмутимый, с лёгкой усмешкой в уголках губ. Я заглушил двигатель, снял шлем. Ошейник на шее щёлкнул, выпуская меня из захвата, и я вдохнул полной грудью. — Вас уже все заждались, — вместо приветствия заявил Адам. — Почему вы отказались телепортироваться с остальными? Анхель соскочил с мотоцикла как ужаленный. Повернулся к Арктуру и посмотрел на него — долгим, тяжёлым, очень красноречивым взглядом. В нём читалось всё: «Ты мертвец», «Я тебя закопаю» и «Я знаю, где ты живёшь» — одновременно. Арктур глупо заулыбался. Помялся. Потом резко перевёл тему: — Так чего же вы ждёте? Идите скорее в квартиру! Адам, покажешь? А я пока проверю, как там малышня. — Он развернулся и быстро зашагал прочь. Так быстро, что это было похоже на бегство. Я оглянулся на Анхеля. Тот стоял, скрестив руки на груди, и сверлил спину удаляющегося генерала таким взглядом, что у меня самого по спине побежали мурашки. Что ж, сегодня Арктуру удалось отсрочить свою смерть. Но вот завтра… будет время — поставлю свечку за упокой. Внутри здание оказалось даже красивее, чем снаружи. Холл — огромный, светлый, с живыми деревьями в кадках. Чистые коридоры, высокие потолки, мягкий свет, льющийся откуда-то сверху — я так и не понял, откуда именно. Тихо. Только эхо от наших шагов. Мы поднялись на лифте — прозрачном, с видом на город, который на высоте сорок восьмого этажа захватывал дух. Я смотрел, как огни внизу сливаются в светящиеся реки, как купол отражается в окнах соседних зданий, как где-то далеко парит — просто парит, без всякой опоры — небольшой сквер с деревьями и скамейками. — Парящие сады, — заметил Адам, перехватив мой взгляд. — Ещё одно достижение магов и инженеров. Антигравитационные чары плюс обычная почва. За год работ их построили три по всему городу. — Невероятно, — выдохнул я. Лифт остановился. Двери открылись в такой же светлый коридор. Мы прошли до конца, и Адам остановился у двери с номером четыреста восемь. — И чья это квартира? — спросил я, переводя взгляд с Анхеля на Адама. Тот удивлённо вскинул брови. — Это смежная квартира. Рассчитана на двух жильцов. Повисла гробовая тишина. — Мы будем жить вместе?! — я не сдержался. Голос прозвучал громче, чем я планировал. — Да, идиот, как и все прошлые пятнадцать лет! — Анхель закатил глаза. Выдернул ключ-карту из рук Адама и приложил к панели на двери. Замок щёлкнул. — Или из-за смены этажа ты совсем растерялся? Это тебе не дворец в Иллирии, здесь ютиться приходится! Он вошёл внутрь, не оборачиваясь. Я остался стоять в коридоре, переваривая информацию. Все пятнадцать лет? Они жили вместе? В Иллирии у каждого из нас была своя комната. В отряде — палатки рядом, но не общие. А здесь… Я шагнул следом — и замер, еле сдержав рвущийся из груди «вау». Потому что, если честно, это было… невероятно. Квартира состояла из двух ярусов, разделённых одной ступенькой. Кухня — на верхнем, гостиная — на нижнем. Пол тёплый, деревянный. Стены — светлые, с едва заметными магическими узорами, которые то вспыхивали, то гасли, словно дышали. В гостиной стоял диван. Я посмотрел на него и сразу понял: это не просто диван — божество среди мягкой мебели. Такой диван, на который садишься — и забываешь, что у тебя есть ноги, спина и какие-то там проблемы. Рядом — кресло, в которое хочется провалиться и не вылезать. Столик. Несколько растений в горшках. Растения здесь, однозначно, обожали — иначе не понять, почему их было так много: они свисали с потолка, стояли на подоконниках, цеплялись за стены. Живые, зелёные, с нежными светящимися прожилками на листьях. Магия? Биология? И то, и другое. Кухня мало отличалась от привычных мне земных аналогов. Разве что я заметил пару приспособлений, которые не были похожи ни на что из виденного раньше. Вместо плиты — гладкая поверхность, на которой переливались голубые круги, словно сигнал «кастрюли ставить сюда». Вместо холодильника — шкаф, источавший приятный холод, но без намёка на механизмы. И там же, на кухне — огромное панорамное окно. Я подошёл ближе. Город внизу уже зажигал огни. Миллионы огней. Они мерцали, переливались, создавая иллюзию звёздного неба, только повёрнутого набок. Где-то вдалеке пролетел летающий экипаж — или что там у них вместо такси. Светящийся шар, за которым тянулся шлейф искр. Наши вещи уже были здесь — стояли возле дивана, аккуратно сложенные. Анхель быстро схватил свои — две сумки, какие-то свёртки — и, не сказав ни слова, скрылся за дверью в глубине квартиры. — Твоя комната слева, — услужливо подсказал Адам, указывая на дверь слева от входа. — Спасибо, — прокашлялся я. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Я остался один. В квартире. С огромным окном. С диваном-божеством. И с мыслью, что Анхель — в соседней комнате, за стенкой, и я слышу, как он двигается, открывает шкаф, что-то бормочет себе под нос. Налюбовавшись видом, взял сумку и зашёл в свою комнату. Она оказалась такой же просторной, как покои в Иллирии — может, даже больше. Но выглядела иначе. Современно. Минималистично. Светлые стены, тёмный пол, большая кровать с идеально белым бельём. Письменный стол у окна. Шкаф во всю стену. На полу — ещё одно растение, с листьями цвета индиго и серебристыми прожилками. И — панорамное окно. Я подошёл, посмотрел вниз. Город жил своей ночной жизнью. Огни зажигались и гасли. Напротив, в соседних зданиях, тоже горел свет. Но разглядеть, что там происходит, было невозможно — стёкла тонированные. Да и не особо хотелось. Жизнь других людей меня сейчас не волновала. Главное, чтобы эти «другие» видели то же, что и я — ничего. Я упал на кровать, раскинув руки в стороны. Пружины не скрипнули — матрас принял меня мягко, обнял со всех сторон, будто знал, как сильно я устал. Но сначала стоит помыться. А потом просто лечь спать. Ни на что другое сил не было. А завтра… завтра стоит осмотреть город. Побродить по улицам, заглянуть в те места, о которых читал в книгах, увидеть всё своими глазами. И, конечно же, угостить Арктура выпивкой...

***

Всё пошло не по плану. Утро началось не с кофе, а с чёртового оперативного совещания в пять ноль-ноль. Я ещё не успел продрать глаза, а меня уже завалили работой по полной боевой. Буквально. Какие-то люди в мантиях и без, военные, штатские, статские — все совали мне бумаги, приказы, доклады, запросы. Я сидел и тупо моргал, стараясь не упустить нить разговора, хотя в голове уже через десять минут образовалась воронка размером с кратер. Если честно, я даже не понял, кто кому подчиняется. В какой-то момент мне показалось, что меня пытаются завербовать сразу три разных департамента. Добро пожаловать в Столицу, Райс. Надеюсь, ты успел попрощаться со своей жизнью. Проблем здесь оказалось в разы больше, чем в Иллирии. Оказалось, что Инек Райс ещё является одним из начальников некой структуры под названием «Столичный Арканум» — или что-то в этом роде. Я душу богу отдал, прежде чем понял, что от меня требуют. Если коротко: Служба безопасности Столицы. Следит за порядком, изучает магические аномалии, зачищает то, что вылезает из тени на внутренних периметрах. И я — один из тех, кто этим рулит. По крайней мере, рулил Инек Райс. Я же — просто подписываю бумаги и надеюсь, что ничего не взорвётся. В моём кабинете бумаг было больше, чем когда я забил на документацию в Иллирии, в надежде свалить отсюда раньше, чем на меня обрушится гнев Закона. Тогда я ещё верил в чудеса. Теперь надеяться было не на что, и оставалось только смириться с количеством работы. Поверх обычных задач, которых и так с возвращением Востока увеличилось в разы, — добавились доклады с патрулей, рапорты о происшествиях внутри города, запросы на снаряжение, боеприпасы и усиление магического контура. Я чувствовал себя муравьём, который пытается удержать небо на плечах. И проигрывает. Каждое утро я просыпался с одной мыслью: «Сегодня я точно что-то похороню. Скорее всего — себя». Но ещё жальче мне было Долора. Если у меня была зона ответственности только Столица и Восток, то ему приходилось разгребать сразу Север, Столицу, Запад и Восток с моими докладами. Я уже молчу про то, что многие из высшего сословия только и делали, что навещали его каждый день — с вопросами, просьбами, жалобами, предложениями «провести вечер в приятной компании». Когда я смог пересечься с Адамом и спросить, как у них дела, советник только вздохнул — так, что я всё понял без расшифровки. Дела плохи — оба скоро свихнутся и устроят апокалипсис. Но хуже всего было другое. Каждый. Грёбаный. Отчёт. От руки. Да, так было и в Иллирии. Разница в масштабе. Здесь их было не в три и не в пять раз больше. Их было столько, что я начал проклинать того ублюдка, который когда-то подкинул Долору поддельный печатный отчёт, из-за чего погибли сотни солдат. Я тогда ещё был на Земле, но историю эту выучил наизусть, как боевой устав. С тех пор — и Мориарти подтвердил, пока я ныл ему в ухо, сидя в моём кабинете и помогая разбирать эти бесконечные листы — все генералы принимают устный доклад от подчинённых, затем сами, от руки, пишут итоговый рапорт и передают его лично в руки Адама или самого Закона. Без посредников. Без печатных машин. Без шанса на подделку. Муторно. Долго. Нервозно. Но безопасно. И вот я сижу, третий час ночи, левой рукой сжимаю виски, правой вывожу очередной рапорт о тыловых поставках, а у самого в голове только одна мысль: «Кто придумал этот ад и жив ли он, чтобы я мог его лично поблагодарить ударом в челюсть?» Последующие три недели пролетели максимально незаметно. В смысле — я даже не понял, как они прошли. Просто однажды поднял глаза на календарь и обнаружил, что почти середина зимы. А я понятия не имею, куда делись дни. Всё, что я успевал — это работать. Спать пару часов в сутки, если повезёт и не придёт внеочередной запрос с Южного сектора города. Перекусывать тем, что Мериада мне приносила — она ворвалась в мой кабинет на третий день, посмотрела на гору несъеденных бутербродов и, не сказав ни слова, организовала доставку горячих обедов. Я до сих пор не понял, была ли она здесь на самом деле или мне привиделось от истощения. Мозг в режиме боевого дежурства иногда выдаёт такие фокусы — начинаешь разговаривать с кружкой, потому что она хотя бы не требует рапорт. Единственное, что я запомнил точно — это её слова на моё удивлённое «ты тоже здесь?». Она ответила так спокойно, будто речь шла о погоде: «Ну как я могу тебя оставить, птенчик?» И после каждый день приносила мне отвары и еду. За это я был ей безмерно благодарен, хотя вслух, кажется, ни разу не сказал. Надо будет исправиться. С Анхелем я практически не пересекался. Столица большая — зона ответственности растянутая, коридоры длинные, а графики несовместимые. Пару раз мы сталкивались в холле — я с папкой бумаг, он с таким видом, будто увидел призрака. Кивнули друг другу и разошлись. Вернее, ушёл я. Он вроде остановился — я краем глаза заметил, что он повернул голову, — но мысли уже были переключены на следующий пункт: к восемнадцати ноль-ноль нужно сдать план усиления патрулей. А потом я спросил у Адама. Просто так, когда он зашёл забрать документы: — А Анхель чем занят? Что-то я его не вижу. Адам посмотрел на меня так, будто я спросил, чёрное ли небо на рассвете. — Он забрал часть твоей работы, — ответил он. — Две трети. Сказал, что ты всё равно не справляешься. Я завис. Буквально — остановился на полуслове. — Что? — «Столичный Арканум», — пояснил Адам. — Твои рапорты, отчёты и часть проверок за год отсутствия. Он пришёл к Долору и сказал, что ты выглядишь как ходячий мертвец. Дословно. И что тебя надо разгрузить, пока ты не рухнул прямо в кабинете и не устроил всем дополнительную головную боль в виде оформления несчастного случая. Я стоял и слушал, а в голове медленно, как патока, ворочалось осознание. Анхель, который вечно на меня огрызается, который едва разговаривает, который язвит и отворачивается — взял и разобрал мой бумажный завал. Потому что я не справлялся. Потому что, по его мнению, выглядел как ходячий мертвец. И он был прав. Я почувствовал, как что-то сжалось в груди — не благодарность, нет. Что-то большее. Что-то, для чего у меня не было слов. — Передай ему… — начал я. — Передай сам, — перебил Адам. — У вас рты не заклеены. Он вышел, оставив меня одного в кабинете с недопитой кружкой кофе и ворохом бумаг, который почему-то стал казаться чуть меньше. А потом накатила новая волна. Если у меня после перераспределения осталось столько бумаг… то сколько же их было изначально?! Что за проклятый год?! Я откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. Потом снова на стол. Но я всё равно чувствовал — внутри, там, где кончаются слова и начинается что-то настоящее, — что это важно. Что он не просто взял на себя мою работу. Он взял на себя часть моего груза. Того груза, который я даже не просил делить. Я впервые за три недели выдохнул. По-настоящему. С плеч свалилась тонна кирпичей, о существовании которых я даже не подозревал.

***

С каждым днём работы становилось меньше. Сначала я не поверил. Думал — затишье перед бурей, тактика такая: дают расслабиться, чтобы потом обрушить сверху новую волну. Но день проходил, за ним второй, третий — и бумаги действительно убывали. Медленно. Почти незаметно. Просто однажды я поднял глаза и понял: стопка «Входящие» больше не напоминает Эверест. Теперь это просто холм. Небольшой. Преодолимый. Настолько, что я даже успел заметить изменившееся настроение проживающих со мной в одном доме советников и прочих важных шишек. Они ходили странные. Все к чему-то готовились. А я всё время забывал спросить — к чему. Хоть работы и стало меньше, я хотел закончить её как можно быстрее. Не просто закончить — вычистить под ноль, как зачищают подвал от тварей, чтобы потом ни одна не вылезла. И наконец-то выдохнуть полной грудью. Сделать то, о чём я мечтал с самого появления в Столице: осмотреть город. Не мельком на мотоцикле, когда ты молишься, чтобы не врезаться в очередную парящую платформу. Не во время перебежки между крылом Адама и крылом Закона. А просто — взять и уйти. На целый день. Без бумаг. Без докладов. Без чувства, что ты украл эти минуты и сейчас кто-то придёт и потребует отчёты. И, конечно, библиотеку. Ту самую. Сотни тысяч книг об этом мире, о Калюксе, о том, что строго засекречено и не выносится за пределы стен. Я иногда закрывал глаза и представлял, как захожу туда. Тишина. Тёплый свет. Пахнет старыми страницами и чем-то ещё — может, магией, может, временем. И я сижу, читаю, и никто меня не дёргает, не суёт рапорт под нос, не говорит «Срочно, генерал Райс». Мечты, конечно. И до мечты нужно было дожить. А для этого — разобраться с тем, что осталось на столе. Это была уже вторая бессонная ночь подряд. Я видел, как количество папок уменьшается — и каждый раз говорил себе: «Последний рывок — и всё». Один рывок. Но после каждого раза приносили новые. Стук в дверь. Сдержанное: «Вам с Южного сектора». Или с Западного. Или с Северного. Или откуда-то ещё, откуда, по идее, уже сто лет ничего не должно было приходить, потому что я лично подписал закрытие всех активных дел. И я всё оттягивал момент. Думал: «Вот эта — последняя». А потом приходила следующая. И следующая. Сейчас я сидел — если это можно было назвать сидением, а не медленным сползанием по спинке стула в пустоту — и смотрел на результат двух ночей. Бумаги заполонили всё. Стол — не видно поверхности. Стулья — все три, включая тот, на который я планировал складывать прочитанное. Часть пола — аккуратные стопки вдоль стен, такие высокие, что начинаешь опасаться за их устойчивость. Одна из них уже падала дважды. Во второй раз я даже не обернулся — просто вздохнул и продолжил писать. В воздухе стоял особенный запах. Пахло пережжённым кофе — его тут выпито столько, что можно было бы собрать небольшое озеро. Пахло краской — свежие бланки, их приносили пачками, и чернила ещё не успевали выветриться. Пахло пылью — старой, архивной, той, что оседает годами на невостребованных делах. И — моим собственным отчаянием. Дверь открылась без стука. — Ты занят? — Анхель вошёл так, будто здесь был его кабинет. Я даже не поднял головы. — Как видишь. — Я вижу, что ты похож на покойника, — он присел на край стола, где ещё оставалось свободное место, и принялся перебирать мои документы. — У тебя здесь всё перепутано. — Ммм. — Райс. — Ммм. Он что-то говорил ещё — я слышал голос, но слова не доходили. Они бились о мою усталость, как мухи о стекло, и падали, не долетая до сознания. Папка, которую я держал в руках, вдруг оказалась выдернутой и отброшенной в сторону. Я моргнул. — Ты меня слушаешь? — Конечно, — солгал я и потянулся за следующей стопкой. Анхель сгрёб и её. — Посмотри на меня. Я поднял глаза. Он сидел на моём столе, в чёрной рубашке, с новой лентой, вплетённой в волосы, и выглядел так, будто пришёл не по делу, а просто чтобы меня довести. И у него это получалось. — Что тебе нужно? — спросил я устало. — Я тебе уже десять минут объясняю, — прорычал он. — Ты вообще включаешь голову или только на автопилоте существуешь? — На автопилоте, — честно признался я. Он вздохнул — тяжело, с такой злостью, будто это я был виноват в том, что меня завалили работой. Потом снова начал говорить. Я снова перестал его слышать. Только видел, как двигаются губы, как хмурятся брови, как пальцы барабанят по столешнице. Он пытается меня довести. Почему-то ему нужно, чтобы я сорвался, чтобы огрызнулся, чтобы уделил ему внимание. Но у меня не было на это сил. — …И вообще, ты ведёшь себя как… — Тебя выебать, что ли, чтобы ты успокоился? — вырвалось у меня. Я, честно, не хотел этого говорить. Мысль была совсем о другом — о том, чтобы он отстал, оставил меня в покое, дал дочитать чёртов рапорт. Но слова перепутались в голове, смешались с усталостью и вылетели наружу нефильтрованными. Он замолчал. Я поднял взгляд. Анхель густо покраснел. Не так, как в тот раз под дождём — вполсилы. Нет. Весь — шея, скулы, даже уши, которые я видел сквозь пряди волос. Он отвернулся. Что-то буркнул — неразборчиво, сбивчиво. Я не разобрал ни слова. И вот тогда до меня дошло. Последние три недели, пока я работал как проклятый, он таскал за меня бумаги, брал на себя мою нагрузку, а теперь припёрся сюда ночью, когда никого нет, и пытается меня довести. Не потому, что я ему мешаю. Не потому, что ему скучно. А потому, что… ему нужно что-то другое. Что-то, чего он не может попросить напрямую. Что-то, для чего у него нет слов. Для чего у меня, впрочем, тоже. И краснеет он не от злости. Я встал. Он не ожидал — дёрнулся, попытался отодвинуться, но я оказался быстрее. Рука уже сжимала ворот его рубашки — ткань натянулась, пуговицы жалобно скрипнули. Я дёрнул на себя, резко, с тем нетерпением, которое копилось во мне чёрт знает сколько. Анхель не удержал равновесия — его грудь встретила столешницу глухим ударом. Он зашипел — не от боли, от возмущения. Глаза сверкнули — злые, удивлённые, с той искрой, которая появлялась только когда его заставали врасплох. — С ума сошёл? — Он упёрся ладонями в стол, пытаясь оттолкнуться, пнул меня по ноге, но даже не сильно. Театрально почти. И это была даже не борьба — так, обозначение сопротивления. Ритуал, без которого он не мог. — Пусти, я сейчас… — Да-да, — ответил я, не слушая. Потому что если бы он реально хотел меня отшвырнуть, моя рука была бы сломана уже на втором слоге. А он просто лежал, с красными ушами, злыми глазами и этой своей нелепой, беспомощной яростью, которая на самом деле была совсем не беспомощной. Я навис над ним, уперев руки по бокам от его головы. Ладони — на холодном дереве стола, пальцы — в сантиметре от его висков. Я чувствовал его дыхание — сбитое, тёплое, с нотками чая, который он пил перед приходом сюда. Чувствовал, как подо мной напряжено его тело. И в этот момент моё внимание привлекла лента. Не шпилька, которую он практически не снимал, не резинка, которой он собирал волосы во время вылазки на Восток. А лента. Шёлковая, красная, длинная и плотная. — А это что? — спросил я, накручивая её конец на палец. Шёлк скользил по коже — холодный, гладкий. Я потянул — лента натянулась, и волосы Анхеля шевельнулись, открывая шею. Бледную, с тонкой синей жилкой, пульсирующей в такт сердцу. — Отвяжись, — дёрнул он головой, пытаясь высвободиться. Попытался оттолкнуть меня рукой — толкнул в грудь, но даже не разогнул локоть до конца. Так, обозначение. Я перехватил его запястье — кость тонкая, горячая кожа. Пальцы сжались — не больно, но крепко. И он замер. Снова. На секунду. Этой секунды хватило, чтобы понять. Анхель вдруг начал носить ленты. Красные, бросающиеся в глаза. Их никогда не было раньше — ни в Иллирии, ни на вылазках, ни в лагере. Он всегда был минималистичен — резинка, шпилька, ничего лишнего. А теперь — лента. Я смотрел на него, распростёртого на моём столе, с этой лентой в волосах, и понимал. Или мне только казалось. Но я решил проверить. — Это не для того ли, — я намотал ленту на кулак, сокращая расстояние, приближая его лицо к своему, — чтобы я мог тебя связать? Он замер — даже перестал дышать, перестал моргать, перестал быть живым на долю секунды. Глаза расширились — зрачки дрогнули, заполнили радужку почти полностью. В них не было страха. Было что-то другое — узнавание. Ужас от того, что его раскусили. И облегчение. И паника. И желание, чтобы я продолжал. Я стянул ленту одним движением. Быстро, легко — так, будто на это и был расчёт. Шёлк скользнул по прядям, выскальзывая из волос, и они рассыпались — светлой волной упали на плечи, на лицо, закрыли глаза. Анхель дёрнулся — инстинктивно, наверное, хотел убрать волосы, но я уже перехватил его запястья. Сложил их вместе — кость к кости, запястье к запястью, — завёл за спину и стянул лентой. Не больно, но надёжно. Красный шёлк обвил его руки — раз, другой, третий. Я затянул узел. Такой, что дёрнись — только туже затянется. Проверил: палец проходил между лентой и кожей — значит, не пережато. — Инек, — голос сел окончательно. Он смотрел куда-то мимо меня — в стену, в разлетевшиеся бумаги, куда угодно, только не в глаза. — Ты... сейчас... — Что? — спросил я тихо. Он не ответил. Только сжал губы — в тонкую линию, бледную, напряжённую. Отвернулся — насколько мог в моих руках. Сдаваться не собирался — даже сейчас, даже связанный, даже лежа подо мной. Я притянул его на себя, прижав к телу, расстегнул его рубашку — пуговицы поддались легко, пальцы не дрожали, хотя внутри всё ходило ходуном. Ткань разошлась, открывая ключицы, грудь, живот. Я провёл ладонью по чужому телу, от груди до низа живота — и он выгнулся, выталкиваясь грудью вверх, навстречу моей руке. И тут же замер. Словно сам испугался того, что сделал. — Не смей, — прошептал он. — Не смей надо мной... — Я не смеюсь, — ответил я. Потому что это было правдой. Мне было не до смеха. Во рту пересохло, дышать стало трудно. Каждая секунда, каждый взгляд, каждое движение — всё это имело вес. Всё это значило слишком много. Я повернул его лицом к себе, заставив опереться на стол и посмотреть мне в глаза. Он пытался сопротивляться — и одновременно подавался навстречу. Материл меня сквозь зубы — тихо, зло, смачно — но когда я наклонялся, чтобы поцеловать, не отворачивался. Только замирал. Только ждал. Я целовал его жадно, глубоко — так, что он терял дыхание. Слышал, как он хрипит в мои губы, как связанные руки царапают столешницу, пытаясь найти опору. Как лента скрипит по дереву — тихо, едва слышно. Каждый звук отдавался внизу живота. Я спустился ниже — по шее, по ключицам, оставляя следы, которые будут видны завтра. Он дёрнулся — хотел, наверное, сказать что-то вроде «не оставляй», но вместо этого выдохнул — длинно, прерывисто, со стоном, который тут же подавил. Его стон — прикушенный, сдавленный, почти злой — развязал мне руки. Или наоборот — сорвал последние тормоза. Я провёл языком по тому месту, где только что оставил след — на шее, под челюстью, там, где кожа тоньше всего и пульс бьётся прямо под губами. Он вздрогнул. Выгнулся — непроизвольно, всем телом, и его бёдра прижались ко мне. — Инек, — выдохнул он. Моё имя — как ругательство, как молитва, как пощёчина. — Ты... мы... — Что — мы? — спросил я, не поднимая головы. Пальцами нашёл край его рубашки — уже сползшей с плеч — и стянул её окончательно. Ткань зашуршала, повисла на локтях — связанные руки мешали снять полностью, но это было даже лучше. Он не мог уйти. Не мог оттолкнуть. Только стоял, опираясь спиной о край стола, и смотрел на меня — злыми, влажными, растерянными глазами. — Мы не должны, — закончил он. Слишком поздно. Слишком неубедительно. — Почему? — Я провёл ладонью по его груди — вниз, по животу, задерживаясь на каждом ребре. Кожа была горячей, чуть влажной. Он дышал ртом, и каждое движение моей руки отзывалось дрожью. — Потому что... — Он запнулся, когда я добрался до ремня. — Потому что ты идиот. Потому что я тебя ненавижу. Потому что… — Ммм. — Лениво протянул я, пропустив все слова мимо ушей. Расстегнул ремень. Пряжка звякнула — резко, громко в тишине кабинета. Он замер. Секунда — и он уже лежит грудью на столе и скрипит зубами от бессилия. Кажется, на это и был его расчёт — никакой возможности сбежать и дать заднюю, кроме слов, которые я игнорировал. Штаны исчезли так же быстро, как и его запоздалое сопротивление, которое уже ничего не решало. Осталось только то, что горело в глазах — желание, которого он сам себе боялся признать. Я наклонился ниже, всем весом прижимая его к холодной столешнице, и медленно провёл носом по его шее, от скулы до плеча. Вдохнул — и на миг потерял связь с реальностью. Чёрт возьми, если бы этот запах можно было разлить по бутылкам, я бы продал душу за первый глоток. Терпкий, с горчинкой, какой-то по-настоящему опасный — как он сам. Так пахнет гроза перед самым первым ударом, так пахнет бездна, когда смотришь в неё и уже не хочешь отводить взгляд. Я бы пил его. Вдыхал бы снова и снова, пока лёгкие не откажут. Пока не останется ничего, кроме этого запаха — и его тяжёлого, сбитого дыхания под моими губами. Дальше всё случилось быстро. Почти жестоко. С тем напором, который копился во мне эти недели — месяцы — не знаю, сколько. Я не спрашивал разрешения. Не ждал, когда он скажет «да». Я просто брал — потому что «да» было написано на его лице. В его дрожи. В том, как он прикусывал губу, чтобы не издать ни звука. В том, как его пальцы — связанные, беспомощные — сжимались в кулаки и разжимались, сжимались и разжимались, словно он хотел до чего-то дотянуться, но не мог. И посреди всего этого — в самый неподходящий момент — в дверь постучали. Я замер. Не вышел из него. Не дёрнулся. Просто — замер, чувствуя, как он весь напрягся подо мной. Как затаил дыхание. Как побелели костяшки связанных рук, которые он рефлекторно попытался вырвать из плена. Как тело — его тело, горячее, податливое — превратилось в струну. — Инек Райс? — голос из-за двери. Кто-то из службы. Мужской, деловой, ровный. Понятия не имею, кто — за недели работы я перестал различать их лица, что уж говорить о голосах. Я не ответил. Смотрел на Анхеля. На то, как он прикусил губу — на нижней губе выступила алая капля. Как дрожат ресницы, как в глазах — паника и ещё что-то, что эту панику отрицало. Зрачки расширены, дыхание сбито, щёки горят — и он абсолютно, полностью беспомощен. Не потому что связан, а потому что не может сейчас издать звук. И почему-то именно этот вид — его испуг, его желание остаться незамеченным, его невозможность сейчас выдать себя — ударил в голову сильнее, чем всё, что было до. Я начал двигаться снова. Осторожно. Медленно. Намеренно. Каждое движение — плавное, глубокое, рассчитанное. Не для того, чтобы доставить удовольствие (хотя и это тоже), а для того, чтобы заставить его сдерживаться. Чтобы проверить, как долго он сможет молчать. Он расширил глаза. Я чувствовал, как его дыхание сбивается — глубже, чаще, как он старается не выдохнуть, не застонать, не выдать себя. Как напрягаются мышцы живота — каменные под пальцами. Как он впивается ногтями в собственные ладони, потому что больше не за что держаться. В дверь постучали снова. — Генерал Райс, вы на месте? Вам принесли новые сводки. Анхель закрыл глаза. Закусил губу — уже до вкуса железа, я видел, как алая струйка потекла по подбородку, видел, как его горло ходит ходуном — кадык прыгает вверх-вниз, сглатывая рвано, шумно. Как он сдерживается — из последних сил. Я не останавливался. Маленькая месть за попытку вывести меня из себя. За все те месяцы, когда он делал вид, что ничего не чувствует. За каждое «отвали», за каждый холодный взгляд, за каждую закрытую дверь. Сейчас дверь была открыта. И он ничего не мог с этим сделать. Шаги удалились. Анхель выдохнул — рвано, с хрипом, всем телом. Выдохнул так, будто его держали под водой минуту, и наконец выпустили. Весь обмяк — плечи, руки, ноги. Даже связанные запястья расслабились, и лента чуть ослабла. И тут же открыл глаза — в них была такая злоба, такая... голодная обида, что я едва не рассмеялся. — Ты... — прошептал он. Голос сорван, дрожит, срывается на хрип. — Ты труп, Инек. Я тебя... Он не договорил. Потому что я накрутил его волосы на кулак и потянул. Не сильно. Не больно. Но достаточно, чтобы он выгнулся в спине. Чтобы голова запрокинулась дугой, открывая горло, кадык, ключицы, всё то, что он обычно прятал за высокими воротниками. Чтобы все эти слова — «труп», «я тебя убью», — застряли у него в горле, превратившись в короткий, придушенный выдох. Он замолчал. Я смотрел на него — распростёртого, связанного, с красной лентой на запястьях и алым следом на губе — и понимал, что никогда не видел ничего более прекрасного. — Хороший мальчик, — сказал я почти ласково, чтобы позлить его ещё больше. И это сработало — он дёрнулся — от злости, от унижения, от того, как эти слова прозвучали. Но ничего не ответил. А потом — после всего, когда шум в голове стих, когда сердце перестало колотиться как бешеное, когда мы оба лежали на разгромленном столе, перемешанные с бумагами, и дышали одним воздухом — я развязал ленту. Медленно. Аккуратно. Разматывая шёлк с его покрасневших запястий, по одному витку. Он не двигался. Не смотрел. Сжимал и разжимал пальцы, возвращая кровоток. — Инек, — сказал он. Тише, чем я ожидал. Почти устало. — М-м? — Если ты кому-нибудь расскажешь... — О чём? — перебил я. Повисла тишина. — Ни о чём, — ответил он. Мы молча привели себя в порядок. Я поправлял рубашку. Он натягивал одежду и убирал волосы — пальцы дрожали, хотя он старался, чтобы я не заметил. След Кандалы на его шее едва мерцал, но, кажется, не беспокоил его. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Когда его вид можно было назвать «идеальным», он направился к выходу, по пути пнув носком сапога опрокинутую кружку. У двери остановился. Обернулся — через плечо, не до конца. — Прибери здесь, — бросил он. — Бардак. И вышел. А я остался сидеть, глядя на бумаги, разбросанные по полу. Понятия не имел, придёт ли ещё… ...Но ровно через неделю дверь открылась снова. Он стоял на пороге — всё с той же лентой и непроницаемым лицом. — Я рапорт забыл, — сказал он. — Какой рапорт? — не понял я. Он не ответил. Просто нагло зашёл и закрыл за собой дверь.