Запах хмеля

Все началось с инцидента в раздевалке, на перемене между уроками физкультуры. Девятый класс, разом вывалив на лестницу, радостно с улюлюканьем понёсся в спортзал. Физра — сдвоенная! — была лучшим, что только могло случиться в конце учебного дня. Можно было набегаться, наораться, наиграться, а потом ещё остаться после уроков до изнеможения. В зале дежурили двое физруков: Вера Ефимовна — сухая, строгая, бывшая гимнастка, и второй… честно говоря, Андрей напрочь забыл его имя. Кажется, Петрович — по отчеству. Высокий, жилистый, седоватый мужик лет шестидесяти. Типичный местный пофигист: кинет мяч посреди зала — и исчезнет в подсобке пить чай. Но иногда на него находило вдохновение спортивного пророка. Тогда он выходил, вдохновлённо объяснял новые игры, показывал подачу в волейболе, бросок в баскетболе, обсуждал правила так, будто от них зависела судьба мира. Даже гандбол как-то раз продемонстрировал, доказывая, что это «интереснее футбола, если мозг подключить». Андрей благодаря этим вспышкам вдохновения подсел на баскетбол. Он был высоким, резким, прыгучим, и в игре ощущал преимущество, которого не чувствовал в чем-то другом. В футбол играть не любил и не умел — смотреть, да, но не бегать. А вот баскет — это было его. И вот в тот день случилось то самое. Инцидент, который потом станет точкой отсчёта всего остального. Андрей забежал в спортзал, в шумный коридорчик между двумя раздевалками — мужской и женской. Шум стоял обычный: визги, смех, грохот дверей шкафчиков, топот. Но через несколько секунд на фоне этого хаоса он уловил другой звук. Не смех. Не обычную суету. Крик. Глухой грохот. Голос, пробивающийся сквозь общий гам, но с каким-то странным, злым надрывом. Андрей замер, прислушался. Из женской раздевалки? Или это из общей секции? Нет — из дальней, где одиннадцатые переодевались по расписанию одновременно с ними. Он шагнул ближе, растолкал трёх–четырёх своих одноклассников, которые столпились у дверного проёма. Те стояли, как поражённые — смотрели, но не вмешивались. И Андрей, наконец, увидел. Четверо здоровенных одиннадцатиклассников столпились вокруг одного, сидящего на полу. Двое держали его за ноги, прижимая ботинками к плитке. Третий схватил его за грудки и тряс, как тряпичную куклу, орал прямо в лицо: — Пидор, сука, гнойный! Педрила ебаный! Хуесос! Слышишь, блядь?! И ещё что-то, бессвязное, злое, кипящее. А четвёртый пытался оторвать руки парня от головы, чтобы нанести удар. Парень на полу — был Ромка. Роман Годенко. Гад. Он закрывал голову руками, пытался свернуться, но его распрямляли, держали, дёргали. Лицо уже было красное, и было видно: он не кричит, не ругается, просто защищается — как маленький, как загнанный. Андрея будто током ударило. В висках застучало. Он не думал. Просто рванул. Оттолкнулся от спин оцепеневших одноклассников, швырнул свой пакет с формой куда-то под ноги, и со всех ног понёсся через весь спортзал в дальний угол — в подсобку Петровича. Андрей влетел, распахнув двери подсобки так, что они ударились о стену. — Там драка! — выдохнул он. — Старшаки дерутся, Ромку пиздят! Петрович, который секунду назад развалился в кресле, с чашкой чая, подскочил так резко, будто его ударило током, пропуская мат мимо ушей. — Где?! — В раздевалке! Учитель рванул к выходу. Андрей за ним. — А ну разошлись! — Петрович ворвался первым, расталкивая тех, кто толпился у входа. — Что здесь происходит?! Он одним движением схватил за шкирку одного из старшаков, откинул того к стене. Второго — почти так же. Остальным досталось пинками: не больно, но так, что сразу стало ясно — лучше бежать. — Быстро разошлись! НА—… — он даже не договорил, сорвался. — ВО-О-ОН пошли! Толпа моментально распалась. Школьники метнулись кто куда: мальчишки — по раздевалкам, кто-то — в зал, кто-то — в коридор. Девочки, которые ещё даже не дошли, столпились у двери спортивного комплекса, пытаясь понять, что случилось. Петрович подошёл к Роме. Тот сидел на полу, всё ещё закрывая лицо руками. Учитель подхватил его под плечи, поднял, развернул к себе. — Целый? — голос был жёстким, без сантиментов. Роман не отвечал. Он даже не плакал — просто тихо стонал, глухо, бессильно. Крови не было. Зубы вроде целы. Пара царапин, пара ссадин — но и их толком не разглядеть: он всё ещё прикрывал голову. Петрович взял Ромку за шкирку и потянул к выходу. — Все отошли! — рявкнул он через плечо. — Сказал, ОТОШЛИ! Провёл Рому в коридор, оглянулся. — Где твои вещи? — В… в раздевалке, — промямлил Рома. — Саенко! — резко бросил учитель. — Да, сейчас! — Андрей уже разворачивался. Он влетел в мужскую раздевалку, схватил Ромкин рюкзак, пакет, куртку — всё валялось на полу, под шкафчиками — сгреб это в охапку и бегом понёс назад. Догнал Петровича и Ромку у выхода. — Вот, — сунул вещи тому прямо в руки. Петрович проводил их в пустую учительскую раздевалку, где было тихо и прохладно. Пока Рома молча натягивал штаны и куртку, Петрович стоял над ним, скрестив руки. Думал. Потом сказал: — Смотри сам… я могу— — Не надо, — перебил Рома. Голос дрожал. — Не надо никому ничего говорить. Ничего не было. Петрович хмыкнул, недоверчиво, раздражённо. — Ну… как знаешь, — фыркнул он и отвернулся. Андрей стоял в коридоре, прячась за выступом стены, и наблюдал издалека. Петрович вывел Рому наружу, тот, не поднимая головы, быстро пересёк двор и почти бегом вышел за ворота школы. Учитель развернулся и пошёл обратно в зал. Только тогда Андрей выдохнул и побежал следом. На следующий день Андрей, больше из любопытства, чем из тревоги, заглянул в Ромкин класс — его не было. Не появился и на следующий день. И до конца недели тоже. В школе стояла тишина, будто ничего и не случилось. Никаких разбирательств, никаких вызовов к директору. Пара разговоров на переменах — и всё вяло сошло на нет. В классе обсуждали вскользь. — Ну, пидор и пидор. — Ромка пидор. — А что с этим делать, кто знает? И всё. Никакой драмы. Даже злобы толком не было — только тупое равнодушие. А раз его никто больше не видел, то и забыли быстро. Андрей тоже перестал думать об этом… или решил, что перестал. Надо сказать, что школа, где учились Андрей и Игорь, была не «по прописке». Не соседняя, не ближайшая. И оба жили далеко — ближе было бы ходить совсем в другую, через метро, в двадцати минутах. Рома вообще жил в другом районе, а рядом со школой была старая бабушкина квартира, в которой он раньше жил с родителями, ещё до переезда. Но школу менять не стали: она — престижная, современная, «с уровнем». Как и многие родители, все трое — Андрей, Игорь и Рома — учились здесь по тому же принципу: «пусть будет лучше, чем обычно». Как обычно, встретились по дороге в школу. Болтали ни о чём. О погоде, о домашних, о фигне какой-то. Про вчерашнее — ни слова. Будто его и не было. Мой план плотно заниматься с Хмелем оставался в силе. По понедельникам, средам и пятницам мы вместе возвращались ко мне, обедали и садились за уроки. Закрывали всё, что могли, и всё, что не могли — тоже. Комната у меня большая, стол — тоже, спокойно помещались вдвоём. Если дома у меня было шумно, шли к нему — но чаще всё-таки ко мне. По вторникам и четвергам у Хмеля были тренировки. Возвращался он поздно, уставший, и уже ни погулять, ни повеселиться времени не было. Приходилось подстраиваться под его расписание — и я подстраивался. В какой-то момент это стало таким естественным, будто так и должно быть. К друг другу ходили, как к себе домой. Часто оставались ночевать. Почти всегда у меня. Футбол — вообще идеальный повод: «Барса» в 22:00, конец матча почти в полночь, а одному Игорю домой идти — фиг там. Иногда его отец присоединялся к просмотру и тогда забирал его после игры. Ритм жизни, который сложился, был почти идеален. Может, это я его построил вокруг себя? Или мы сами так легли друг под друга? Не знаю. Но он был чёткий, ровный, правильный. Не хватало только главного. Чего-то такого, что я не мог назвать. Слов не было. Но я ждал. Казалось — само придёт. Потом. Когда-нибудь. Только вот после случившегося на даче… мы стали меньше касаться друг друга. Прямо физически. Только обязательные объятия при встрече и прощании. Пара хлопков по плечу. Рукопожатие. И всё. Мне хотелось большего. Хотелось вернуть всё как было. Хотелось схватиться, поваляться, пообниматься, дурацки потолкаться, как раньше. Я делал робкие попытки — приближался, заводил, ждал от него хоть какого-то движения. И почти всегда слышал: — Отвали. — Ну отстань. — Проваливай, Саенко… Игорь говорил это обычным своим тоном — вроде не со зла, но резало. Резало каждый раз. Каждый раз — одинаково. Так прошли недели октября. Тепло еще держалось, будто не хотело отпускать лето, но в прошлую субботу зарядил дождь — нудный, осенний — и на дачу решили не ехать. Когда Игорь спросил, что будем делать, я пожал плечами: — Я… к бабушке поеду. Помогу. Игорь поморщился, но ничего не сказал. Ну бывает. Бабушкам тоже внимание надо. А я… я и правда хотел побыть один. Тем более — пятница, последний день перед каникулами. Можно будет отдохнуть от школы. И от… Хмели. Да-да, от него тоже. Еще в начале сентября объявили про поездку — Будапешт и Вена на неделю, как раз на каникулы. Тогда я сразу сказал: “Да ну, мы там уже были”. А Игорь — не мог, родители не тянули. Я вообще выкинул это из головы. И вот в понедельник выяснилось, что Захар и Назар не едут, ищут замену. Я сказал: — Я поеду. Родители только спросили: — А как же Игорь? Я пожал плечами. Вена — это Брамс и Штраус, Бетховен и Моцарт. Шуберт, Шопен… Там могила самого Вивальди! Где Вивальди, а где Хмеля? Они переглянулись, вздохнули и согласились. В среду, в школе, я между делом сказал Игорю: — Я… поеду. Вместо Алимовых. Он моргнул, словно не понял. — А… ну… окей. И пошел по коридору дальше. Как будто ничего и не было. Перед “днем посещений”, последним перед каникулами, я решил приготовить солянку — на несколько дней. В основном для себя. Ну и Игоря угостить… если зайдет. Хотя Папа точно не устоит и съест вечером. На кухне я раскладывал всё как по нотам: бульон уже был, колбаски, обжаривающаяся курица, оливки, огурцы, томат из морозилки. Лук на доске тихо потрескивал. Кукурузные хлопья — ну да, знаю, странно, но мне нравится. Я бормотал себе под нос: — Ничего не забыть… перец… соль… ага… Через сорок минут солянка была готова. Я попробовал ложку — горячее, плотное, насыщенное. Вкуснятина. Папе понравится. Маме — ну… она спокойно. Ей вообще редко что “зашло”, она просто ест. Хмеле… вот интересно… оценит? Почему-то мне так важно было, чтобы ему понравилось. Чтобы сказал: “Блин, круто, дай добавки”. Чтобы растянулся потом на диване после еды — такой довольный, ленивый… А я бы сел рядом, так близко, что можно было бы коснуться плечом. Хотя бы немного. Но он — как забор. А я — животное, сука. Так Батя говорит: “дубина стаеросовая” — это про Игоря. И ведь правда — не даст ведь никогда. А если расстроится, что я еду без него? Сказать ему перед поездкой: “Мы же не поссоримся, да?” Вот подонок… Это я про себя, если что. Прощание… Обниму. И буду знать, что больше ничего не будет. Сладкая боль. Прямо физическая. После того вечера — стоит как по расписанию. Понедельник, среда, пятница… И идти дрочить в ванную уже сил нет, и терпеть трудно. Да и что, блин, делать? Может, ну его к черту, эти уроки у меня дома? Может, свернуть аккуратно? Хотя… Так хорошо начали. Он реально подтянулся. И он ведь ни в чем не виноват. Это я хочу его. Он меня — нет. Я же не… Не гей. Или?.. Надо проверить на ком-нибудь. Но так, чтобы не спалиться. Суп остыл. Я пошел к себе, взял ноут, рухнул на кровать. Открыл хром, включил секретную вкладку. Пишу: “am I…” Строка предлагает “… ok”. Я набираю “am I gay”. Попался какой-то тест — на ментальное здоровье. Ну ладно. Двадцать вопросов. Простые. Отвечаю. “59 из 100”. Ну, не пиздец. Но что-то явно не так. Дальше выводы. Типа: “Вы строже к себе, чем к другим. Практикуйте самосострадание… Следите за положительными эмоциями… Избегайте непредсказуемых людей…” Да, спасибо, блин. Закрываю. Набираю, наконец: “Тест ‘Я гей?’ — для учеников средней школы” Читаю. Сначала ожидаемо смешно… потом как-то не смешно. “Возможно, так оно и есть… Это часть вашей личности… Есть люди, которые поддержат…” “Не все отреагируют хорошо… но их реакция — не о вас…” “Любовь — прекрасное чувство…” Дальше вообще цитата из Роулинг. Сидел, читал и думал: Ну ебать… Если бы все было так просто. Довыебывался. Куда теперь бежать? Интересно, родоки меня сразу нахуй выгонят или сначала отпиздят — по старой советской традиции? Ха-ха. Смешно, блядь. Интересно ещё: все пацаны, что носят кольцо, серёжку в ухе — они чё, тоже… геи? Фу, слово какое-то… будто грязь на ботинках. Но ведь… если так подумать… значит не просто так всё это. И я, конечно, тоже не просто так. Ещё и влюбился, блядь, в лучшего друга. В натурала… или нет? Стоило только представить Хмеля — и понеслось. Перед глазами промелькнула вся галерея: Хмелик в толстовке, Хмелик на стадионе, Хмелик, заснувший на диване, Хмелик в позе «я щас умру с голода», Хмелик на даче… И Андрей даже не стал себя сдерживать — открыл галерею, включил слайд-шоу. Пару минут — и всё, крышка. Пошёл в душ. Вернулся уже выжатый, как лимон, залез под одеяло, но телефон всё равно в руки потянулся сам. Набрал следующий тест: «Нравлюсь ли я ему?» Вообще ни хера не понятно. Вывод какой-то… философский: «Не торопитесь открываться. Наслаждайтесь общением. Создавайте атмосферу доверия…» Андрей смотрел на экран и медленно выдохнул. — Да он, сука, до скончания века будет рядом, — пробормотал он в подушку, — красивый, как черт, и абсолютно бестолковый. А потом женится, и я как поц буду стоять свидетелем. Улыбаться. И фотографироваться. Пиздец. Дача… Вот если поедем ещё раз — проверю, помнит он или нет. То самое: «Мы и не ссорились». Скотина. Захочет остаться — сам скажет. А я сделаю вид, что мне похуй. Рыбалка… блядь. Вставать в пять утра, мерзнуть, сидеть как дебил, кормить комаров своей кровью. Как я вообще перся туда без вопросов? Ради него? Или мне самому нравилось? Ебать я лох. Хотя… он тоже, что характерно. Только попроси — сделает всё. Ну… не всё, конечно. Андрей фыркнул и бросил телефон рядом. — Всё, перерыв. Хватит ебать мозг, — сказал он вслух. — Надо домашку почитать. Он взял книгу, уткнулся в неё. Читает, а в голове всё равно шумит — ровный, гулкий, будто сердце по батарее стучит. «Никакое заклинание не устоит против любви. Любовь сама есть высшее волшебство…» Он сморщился. — Ага, волшебство. Щас. «Любовь не думает о завтра… ей нужен весь день… неомрачённый…» — Тьфу, приторно. Перелистнул страницу. «Они меня любили. И мучили меня…» — Ха, — хмыкнул Андрей. — Гейне, Гейне, Генрих… гей? Смешно. И грустно. Он закрыл книгу и положил её на грудь. Потолок смотрел на него пусто, как зеркало, и Андрей тихо сказал: — Ладно… Будем надеяться, что поездка меня отвлечёт. Хотя бы на неделю. И выключил свет.