Запах хмеля

Суббота. День перед вечеринкой. Тихий, почти священный. Всё уже распланировано, продумано, согласовано. Родители — с условием: «До 23:00 — всё убрано, все разошлись, квартира — в порядке». Не угроза. Скорее — договор между равными. В обмен на доверие мы получили ключи, свободу и обещание не звонить чаще трёх раз. А теперь — только ждать гостей. Хмель пришёл первым — как всегда, немного раньше, будто боялся опоздать на что-то важное. За ним — Вероника. Она держала в руках маленькую баночку с зелёной икрой и шарф, накинутый на плечи так, будто только что сошла с обложки журнала. Мама открыла дверь — и сразу оживилась. — О, какая ты симпатичная! — воскликнула она, улыбаясь по-настоящему. — Как тебя зовут? Вероника ответила легко, без напряжения, и мама тут же завела разговор: про школу, про увлечения, про то, как здорово, что «в наше время таких девочек не было — а то бегали в джинсах и с косичками». Папа стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку. Смотрел внимательно — не враждебно, но с лёгкой оценкой, будто проверял: «А ты точно туда, где моему сыну не будет больно?» Но Вероника — не та, кого можно напугать взглядом. Она улыбнулась ему, кивнула, и даже пошутила: — Не переживайте, я за порядком слежу лучше, чем школьный охранник. Папа хмыкнул. Потом — рассмеялся. Когда родители уходили, мама ещё раз обняла меня и, понизив голос до шёпота, сказала: — Вся надежда на Веронику. Следи за этими оболтусами. И добавила с улыбкой: — Если что — звоню службе спасения. Не вру! На кухне — тихий, почти церемониальный ритуал приготовления. Рис уже сварен — рассыпчатый, чуть сладковатый от уксуса. Вероника ловко резала огурцы, рыбу, авокадо — движения точные, уверенные. Я скатывал рулеты, сначала неуклюже, потом — всё лучше. — Ты молодец, — сказала она, глядя на мои первые попытки. — Не каждый парень умеет так аккуратно держать нож. — У меня отец инженер, — усмехнулся я. — Учили с детства: «Если хочешь — сделай сам». Хмель стоял у барной стойки (ну, у стола с бутылками), перемешивая коктейли. — Текила-санрайз упрощённый — грейпфрутовый сок, чуть сиропа, капля текилы. — И дайкири — тоже с грейпфрутом, но с лимоном. Лёгкие, без перебора. В холодильнике — бутылка полусухого рислинга. «На случай, если кто-то захочет чего-то настоящего». А потом — чудо. Зелёная икра. Вероника аккуратно выложила её на поверхность роллов — и вдруг всё стало не просто ужином, а искусством. Три тарелки. Три вида. — Главный секрет суши? — спросил я, укладывая последний ролл. — Съешь три штуки — и сыт. Остальное — обжорство. — Значит, мы обжоры, — засмеялась Вероника. А Хмель, не отрываясь от шейкера: — Обжоры, но стильные. Пришли Ник — наш «спаситель», всё такой же спокойный и уверенный в себе, и две Иры: Бойко и Савчук. Обе — с сумками, с чипсами, с музыкой на флешках и с той особой, девчачьей энергией, что сразу заполняет комнату. Мы собрались в гостиной. Я поднял бокал с соком. — Приветствую вас в моём скромном дворце! — начал я с пафосом, который тут же смягчил улыбкой. — У нас сегодня: еда, музыка, кино, танцы… и игра, без которой ни одна вечеринка не обходится. Вероника добавила: — Но! Каждый имеет право на один отказ. Если вдруг — не хочется. — Зачем это? — фыркнула одна из Ир. — Мы не дети. — Мы и не настаиваем, — сказал Ник, глядя в пол. Хмель молчал. Я — тоже. Но внутри всё дрожало: Главное — чтобы он попался мне. Только он. Больше ничего не нужно. Тосты были смешными, искренними, глупыми. Пили «за дружбу, за любовь, за то, чтобы у нас всё было — и нам за это ничего не было». Потом — танцы. Музыка — тихо, почти шёпотом. Мы на первом этаже, а сверху — соседи. Хотя… вроде бы, только одна квартира. Остальные — пустуют. Две Иры закурили. Пришлось организовать «балконную зону для курильщиков». Мы — трое парней — сидели внутри, пили коктейли, смеялись над древним мультиком, который откопала Вероника. «Фильм, фильм, фильм» — 1968 года. Старый, как гавно мамонта, но мы ржали до упаду. А потом — бутылочка. Бутылка вертелась, как будто у неё своя воля. Теория вероятности? Ха! Ник и Вероника — три раза. Иры — четыре раза целовались между собой. Ник — вообще звезда вечера: со всеми хоть раз. Мне — дважды выпала Вероника. И дважды — Игорь. Первый поцелуй — будто удар током. …И второй. Тёплый. Короткий. Как искра — хватило мгновения, чтобы всё внутри вспыхнуло. Я отстранился первым — не потому что хотел, а потому что должен был. Он посмотрел на меня — не удивлённо, не сердито… просто посмотрел. И в этом взгляде было столько всего, что я не осмелился разбирать: усталость, доверие, может быть, даже… сочувствие. И тогда — в тишине, пока все смеялись над глупостью бутылочки, а Вероника что-то шептала Ире — меня накрыло. Я задумал эту вечеринку ради этих губ! Не ради суши. Не ради музыки. Не ради того, чтобы «повеселиться, как взрослые». Я всё это устроил — каждую деталь, каждое «мам, мы будем осторожны», каждый ролл, каждый тост — только чтобы хоть раз прикоснуться к нему там, где это значило бы всё. Где бы он не отстранился. Где бы не сказал: «Да ладно тебе, Дрон, не ной». Я мечтал об этом с тех пор, как мы лежали в его комнате после Вены и я впервые позволил себе думать: я люблю его. Не как брата. Не как друга. А так — до дрожи в коленях, до кома в горле, до того, что сердце бьётся не в груди, а где-то в районе пупка. А теперь — получил. Два поцелуя. И — конец. Потому что завтра он снова будет Хмелем — сильным, недоступным, смеющимся с другими. А я — снова Дроном, который «вечно всё усложняет». Тоска ударила так, будто кто-то вырвал у меня не сердце, а воздух. Я смотрел на него — смеётся, откидывает прядь с лба, поднимает бокал — и думал: А будет ли вообще следующий раз? Или это — всё, что мне дадут в этой жизни? Два мгновения — и навсегда? Но даже если да — я готов. Пусть будет только это. Пусть будет только вкус его губ, на миг — и вечность в памяти. Потому что лучше два настоящих поцелуя, чем тысяча пустых «приветов». Это как пробник дорогого парфюма: ты вдыхаешь — и понимаешь: Да, я хочу это. Всё. Навсегда. И я буду ждать. Сколько надо. Год. Десять. Всю жизнь. Потому что если он — это рай, то я уже не боюсь ада.

Хмель почти не пьёт — спорт, дисциплина. Но сегодня — чуть расслабился. Алкоголь, танцы, смех… И теперь он спал — глубоко, безмятежно, на нашей полуторке, которая уже давно тесна для двоих взрослых парней. Я смотрел на него в темноте. Потом — тихо встал. Запер дверь. Зажёг тусклую лампу на столе — свет упал на его спину, на изгиб бёдер, на ногу, согнутую в колене. Боже… Я подошёл, сел на край кровати, как перед роялем. Снял одеяло — не резко, не грубо, а будто боялся разбудить сон. И тогда — позволил себе. Провёл ладонями по спине, по ягодицам — через тонкую ткань трусов. Они были идеальными. Круглыми, упругими, как будто выточенными из мрамора, но живыми, тёплыми. Палец скользнул по линии между — едва касаясь. Там… глубже… есть пещерка… Я вспомнил гей-порно — не то чтобы хотел повторить, но… интересно. Неужели так кайфово? Нагнулся. Прикоснулся губами к коже — где-то в районе печени. Мягко. Шелковисто. Блаженно. Он не шевелился. Спокойный. Доверчивый. А я… Я уже не мог. Откатился на свою сторону, сжал себя в руке — и через десять секунд всё кончилось. Тихо. Без стона. Без драмы. Просто — разрядка. Полежал минуту, утопая в этом странном, тёплом блаженстве. Потом — одеяло, дверь, ванная. Вернулся. Лёг рядом. И заснул — счастливый, виноватый, полный. Утро. Запах кофе. Сковорода с омлетом. Солнце — редкое для ноября — стучится в окно. Мама входит с чашкой: — Наконец-то… добре утро! Папа, зевая: — Добрий ранок, сони-просони. Я потягиваюсь, театрально: — Выходные дарованы нам Всевышним! Доброе утро, господа! — А Игорь? — спрашивает мама. — Эта алкофея уже проснулась, — отвечаю я с усмешкой. — Идите умывайтесь, — говорит она, но глаза смеются. За завтраком — лёгкий разговор. Папа: — Ну как прошла вечеринка? Вижу, квартира цела. — Сам в шоке. Думал, после погрома сбегу к бабуле. — Мы бы предупредили её заранее, — парирует он. Мама строго: — Можешь нормально? — Прости. Если серьёзно — всё норм. Суши, правда, остыли… Но главное — мы отметили спасение благодаря Нику и крепкому спортинвентарю. Вероника зажгла музоном. А дальше… несущественно. (Усмехаюсь.) Потом все ушли… а вы пришли. — Мы волновались, — говорит папа. — Но не за квартиру. — Боже, как приятно слышать, что меня ценят! — Ты хотел сказать — любят. — Лав ю ту, дэд. Он треплет меня по затылку — мягко, по-отцовски. Мама поворачивается к Игорю: — А тебе понравилось? — Да, всё великолепно. Уровень! Прямо хочется ещё разок. — Всё от вас зависит, — говорит папа. — Раньше конца декабря — не получится, — вставляю я. — Новогодняя — и можно планировать. — А в школе дискотеку замутят! — Интересно, как у вас дискотеки проходили? — с подозрением спрашиваю. Папа с ностальгией: — Конечно! И ещё как. Самое интересное — именно там… первые поцелуи… — О, с этого места — поподробнее! — Мы знаем, что такое поцелуи! — перебивает Игорь, и я чувствую, как он смотрит на меня. Мама поджимает губы: — В наше время на людях такого не позволяли… — А у нас — демократия! — провозглашаю я. — Хочешь целоваться — голосуй! Голосуй, не то проиграешь! Все смеются. Мама качает головой, но в глазах — тепло. — Кстати, как вам Вероника? — спрашиваю. — Реакция у вас была… забавная. — Симпатичная, — говорит мама. — Язык подвешен. Хотя браслетов многовато… но это вкус. — Ник ещё раз благодарил за ракетку, — добавляет Игорь. — Ой, ему спасибо! — восклицает папа. — Парень не из робких! — Игорь, — вдруг вспоминает мама, — ты своим звонил? Уже одиннадцатый. — Позвоню. Чего им волноваться — я же у вас. (Пауза. Тишина, наполненная запахом кофе и утренним светом.) — Ну что, мужчины, — говорит мама, — умываться — и за стол. — Жизнь тяжела, — вздыхаю я, беря тост, — но завтрак — святое. И в этот момент — всё идеально. Не потому что всё гладко. А потому что мы — вместе. И этого — пока достаточно.