Запах хмеля

Началась вторая четверть. Первый день — как всегда: рюкзаки, звонки, запах мела и школьного линолеума. Мы с Игорем вышли вместе, как сотни раз до этого. Та же дорога. Те же шаги. Те же толчки в плечо, будто проверяем: «Ты ещё здесь?» — «Ага, ещё». Погода — прохладная, но мягкая. Небо — мутно-серое, как старая футболка. Ветер шуршал опавшими листьями, и где-то в кронах тополей — последний ворон каркал, будто смеялся над человеческими делами. Мы проходили через парк — тот самый узкий клинышек зелени между домами, где летом пахнет жареными семечками, а осенью — сыростью и тоской. И вдруг Андрей замедлил шаг. — Смотри… — тихо бросил он, не поворачивая головы. Игорь проследил взглядом. На скамейке, чуть в стороне от дорожки, сидел Ромка. Он смотрел вдаль — не на прохожих, не в небо, а куда-то мимо всего. Спина прямая, руки на коленях, будто ждёт кого-то, кто не придёт. Скамья стояла боком — и он, конечно, нас не заметил. — Это Ромка, — сказал Игорь, и в голосе — ни злобы, ни жалости. Просто констатация. — Свалил, кажется, в другую школу, — Андрей не отводил глаз. — Конечно. С таким клеймом… — Игорь пожал плечами. — Не повезло чуваку, — тихо добавил Андрей. — Ну так зачем такой хуйнёй страдать? Пидор — одно слово. Андрей поморщился: — Не пидор. А гей. Мальчик-гей. Бывает же. — Да и не понятно, что там было… — Да уж… Они постояли ещё секунду — молча, будто взвешивая, стоит ли подходить. Потом Игорь махнул рукой: — Ладно, пошли. И пошли. На следующий день, без Игоря, я снова шёл через парк. И снова увидел его. Тот же угол. Та же скамья. Тот же взгляд — в никуда. Сначала прошёл мимо. Не глянул. Не кивнул. Не хотел… навязываться. Но на выходе из парка остановился. Постоял. Сердце стучало — не от страха, а от странного чувства: он ждёт. Он ждёт именно тебя. Развернулся. Пошёл обратно. Сел на другом конце скамьи — так, чтобы не пугать, но быть рядом. Прошло две минуты. Тишина. Только ветер и где-то далеко — лай собаки. И вдруг — резко. Ромка встал, шагнул прямо ко мне и сел рядом — на расстоянии вытянутой руки. Секунда. Пауза. Потом — взгляд. Прямой. Глаза — тёмные, уставшие, но живые. — Привет, — первым нарушил тишину я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Привет… Спросить можно? — Валяй. — Это ты Петровича позвал? — Да. Он глубоко вдохнул — как будто собирался с последними силами. — Спасибо тебе… друг. — Да, ниче. Бывает. — Бывает… только с такими, как я. — Какими такими? — Такими, которых так называют. Ты же понял — что к чему? — Типа… педрила? — Именно так. — Я шарю. Это гей называется. — Да… — Ты типа гей? Он опустил глаза. Потом — тихо: — Да… Пауза. Он сглотнул. — Если только тебе не в падло… со мной разговаривать? Если… забудь. Я уйду и… короче. — Нет, — сказал я быстро. — Я нормальный. Я не фашист. Он выдохнул — будто впервые за неделю смог вдохнуть полной грудью. — Спасибо… Не все в этой стране… И ещё вопрос… Ты ведь не просто так пришёл сюда? — Да. Когда второй раз увидел — понял: ты меня искал. Ты ведь не просто так сидишь? — Да. Ты прав. — Ты не подумай… мне от тебя ничего не надо. Мне… короче, я заценил твой поступок. Сечёшь? — Если бы не ты… Ты единственный из всей толпы. Понимаешь? Помог. Ну, в общем — спасибо тебе огромное! — Ты не только спас меня от побоев. В конце концов — похер, не убили бы… Но и вообще — морально, что ли. Всё равно не могу понять… Как ты решился? Ведь тебе могут тоже… за это. — Да что ты… Я же тебе говорю — я всё понимаю. Я шарю. Двадцать первый век на дворе. — Это да… Но у нас всё равно это в загоне. И… короче, я попалился. Мир не без добрых людей… Нашлась тварь. Короче — это всё не важно. Главное, что ты вообще подошёл. Я не ожидал… Понимаешь? Ты не один был — я и не решался. Этот твой друг… — Да нормально, Рома. Чего ты? Успокойся. Он замолчал. Потом — почти шёпотом: — Ты уж извини… но я не мог просто взять и забыть. Как бы там ни было… Я хотел тебя как-то отблагодарить. Не знаю… Лишнего миллиона у меня нет. Никакого нет. Но подарок какой-нибудь? Ножик там или наушники… Ну, такое. Подумай. Мне будет очень приятно, если ты примешь от меня. Или в Мак сходим? KFC? Вот ещё — картинг можно. Катался когда-нибудь? Я посмотрел на него — и вдруг включил дурака. Улыбнулся во весь рот, будто передо мной не напряжённый, поломанный пацан, а закадычный друг с детства. — Ой, даже не знаю! Всё такое вкусное! Ножик? КФС? Картинг?.. А можно и ножик, и КФС, и на картингах покататься, и вечером — в кино! Ромка моргнул. Потом — впервые улыбнулся. Неуверенно. Но искренне. — Ну ты даёшь… — видать он не понял, что я шучу. — Никто никому и не даёт! — подхватил я. — А наушники — не к спеху. Потом, как-нибудь. Не горит. Вот в Мак — ближе к Новому году! И наушники — на Новый год! Отличная идея! И про подарок думать не надо. Конгениально! Он аж растерялся. "Кто ты? Чудо? Я в шоке… Мы же первый раз разговариваем!" — это читалось на его лице. — Я не тороплю. Выбери, что пожелаешь. (Про себя, почти шёпотом): Пиздец… Откуда ты такой взялся? — Без проблем! — отмахнулся я. — На меня такое постоянно находит. Не могу ничего с собой сделать. — Нет, конечно! — Давай так: спасибо за предложение. Я подумаю. Я дам тебе телефон своего секретаря — и он сообщит тебе о моём решении. Так что… у нас завтра среда. Отлично! Я посмотрю в своё расписание — и вам назначат время. По рукам? Протянул ладонь. Ромка, как заворожённый, протянул свою. Я картинно потряс её — как дипломат на переговорах. — Телефон. Обменялись номерами. — Только ты того… с именами поаккуратней… — Да понятно. Для меня напиши — «Куратор». — Ты умеешь серьёзно? — Почти никогда. Ты привыкнешь. А потом втянешься — и тебе начнёт нравиться. Сечёшь? Короче, будешь работать на нас. Он фыркнул — но уже с лёгкостью: — П***ц, я в шоке. Я искал маленького мальчика-ангела, спасителя… Хотел отблагодарить. А нашёл монстра. Я уже боюсь тебя! Ты страшный человек! Что с тобой делать? Ты сумасшедший! — Да что ты! Пугает неизвестность. Я же открытый человек… — Человечек… — Прости, пора бежать! Рад знакомству. Я постучу — вечерком перетрём детали, ок? Оказалось, ты нормальный чувак. В общем — спасибо. Пока! Снова пожали руки. — Спасибо тебе ещё раз. Пока. Мы встали. Пошли в разные стороны. И вдруг — — Андрей! Он что-то хотел добавить. Я почти не поворачивая головы, через плечо крикнул: — Всё нормально! Это игра… а ты теперь — Сэд Вайпер! Расставил руки в стороны — как крылья — и побежал, напевая что-то вроде саундтрека из забытого боевика. За спиной — тишина. Потом — тихий голос: — Б**ь… Что за х***я? Я ничего не понимаю… Сэд Вайпер?.. Я не обернулся. Но знал: он стоит. Задумчивый. Растерянный. И — впервые за долгое время — не один. Через мгновение — шуршание шагов. Он расставил руки, как я, покачал «крыльями» — будто пытался вспомнить, как это — быть ребёнком. — Б***ь, я в шоке! — вырвалось у него вслух. Какой-то прохожий смерил его неодобрительным взглядом — и пошёл дальше. Ромка быстро зашагал в сторону своего нового дома. А я шёл домой — с лёгкостью в груди. Не потому что «сделал добро». А потому что сломал заколоченную дверь — и оставил ее открытой.

Take on Me**

We're talking away

I don't know what

I'm to say I'll say it anyway

Today's another day to find you

Shying away

I'll be coming for your love, OK?

Take on me, take me on

I'll be gone

In a day or two

Роман брёл к дому, опустив голову, будто пытался спрятаться от ветра — или от самого себя. Ещё час назад он сидел на скамейке, чувствуя, как внутри всё превратилось в пепел. Ничтожество. Не просто «плохое настроение» — нет. Он ощущал себя лишним. Как старая вещь, которую выбросили, но она всё ещё валяется под диваном — пыльная, никому не нужная, ждущая, когда её, наконец, вынесут. Родителей — будто нет. Они где-то там, в другом городе, в другой жизни, с другими заботами. Звонят раз в неделю, бросают деньги на карту — «держись, сынок», «учись», «не устраивай скандалов». А он — здесь. С бабкой, которая смотрит на него так, будто он — ошибка, которую допустила её дочь. С крышей над головой — да. С хлебом — да. Но без всего остального: без тепла, без спины, за которой можно спрятаться, без голоса, который скажет: «Ты не один». Школа — пытка. Старуха — сожгла его заживо. Сначала — взгляды. Потом — шёпот за спиной: «Слышал, Ромка — педик?» Потом — толчки в коридоре, «случайно» опрокинутый портфель, смех в раздевалке. А потом — тот день. Когда трое загнали его за гаражи и сказали: «Докажи, что не пидор, или мы сами покажем, какой ты». Он не стал доказывать. Он просто ушёл. А на следующий день — не пришёл. А потом — не вернулся совсем. Теперь — новая школа. Но разве можно начать заново, когда прошлое бежит за тобой, как тень? Кто-то уже что-то слышал. Кто-то — переспросил. А завтра? А через месяц? Нельзя же бегать по городу всю жизнь. И куда поступать? На что? Даже мысль о будущем вызывала тошноту — не от страха, а от усталости быть собой. Будто каждое утро он надевал не одежду, а маску. А к вечеру — падал с ней в изнеможении, зная, что завтра снова придётся её примерять. В ту неделю он чувствовал себя голым. Не физически — а душой. Как будто его вывернули наизнанку и повесили на школьный забор: «Смотрите, вот он — гей. Трогайте, пинайте, смеётесь. Он не ответит. Он не посмеет». И вот — сегодня. Всего один час назад — пепел. А теперь… Теперь в кармане — чужой номер. В голове — глупое имя: Сэд Вайпер. И где-то глубоко внутри — крошечный, дрожащий огонёк: а вдруг?.. Он не верил в чудеса. Но сегодня — кто-то подошёл. Не отвёл глаз. Не сказал «ну ты и извращенец». А пошутил. Протянул руку. Назвал его человеком. Роман ускорил шаг. Не от страха. А потому что впервые за долгое время — ему стало не всё равно, куда идти. Роман вернулся домой под тусклым ноябрьским небом, где даже сумерки казались усталыми. Всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от разговора с Андреем — будто его внезапно вытащили из глубокой воды и дали вдохнуть. Но под этим — всё ещё тяжёлая, вязкая тоска, которая оседала в груди, как пепел после пожара. Мысли о суициде… Они были.

Она ходила голой на лестницу, Ходила голой на улицу. Она хотела даже повеситься Но институт, экзамены, сессия ...

Не как фраза для эффекта. Не как крик о помощи. А как тихое, ежедневное предложение: «Может, проще лечь и не вставать?» Недели, проведённые в полном одиночестве после побега из школы, были хуже любой болезни. Родители «переселили» его к бабушке — на самом деле сбагрили: «Пусть там сидит, глаза не мозолит». Бабки то не родная даже — мать отчима. Продукты — раз в неделю. Деньги — на карту. Разговоры — только про то, хватает ли бабке лекарств, не умерла ли она за ночь, и «не шуми, Рома, она спит». Он перестал ходить в школу. А потом мать пришла, забрала документы и отвела в новую — с улыбкой, с выдуманной историей: «Болел… нервы… лечение не закончил…». Директриса кивала, сочувствуя. А Рома стоял молча, чувствуя, как его прошлое катится за спиной, как чемодан с надписью «опасно». Он знал — не он первый. Слышал про пацанов, которые просто исчезли: повесились в гараже, выпрыгнули с балкона, выпили что-то в подвале. Всё из-за того же: слова, взгляды, «ты не такой, как мы». Но он… обошёлся. Не потому что стал сильнее. А потому что в последний момент перед прыжком в пустоту — передумал. Может, из-за рисунка, который так и не закончил. Может, из-за песни, которая вдруг сыграла в наушниках. А может — просто потому, что не хотел, чтобы его последним воспоминанием был смех тех троих. Рома всегда был тихим. Не «тихим-тихим», а тихим-невидимым. В классе — как тень. Не участвовал в стенгазетах, не бегал за учителем с вопросами, не смеялся слишком громко. Зато рисовал. Всегда. Везде. На полях тетрадей, на обложках книг, на салфетках, на ладони, когда было особенно тяжело. Для него рисунок — не хобби. Это язык. Если одноклассница выглядела подавленной — он рисовал: три линии — профиль, завиток волоса, штрих брови, контур рта, и — капелька у глаза. Больше ничего. Но она понимала: «Ты грустишь?» Он дарил шаржи — не издеваясь, а ловя суть: кто-то смеялся громче всех — и у него на рисунке глаза сияли, как фары. Кто-то прятался — и на бумаге его лицо едва угадывалось за тенью. После ухода из старой школы он сменил телефон. Удалил аккаунты. Вычеркнул прошлое — как неправильный набросок. Дома — всё по привычке. Открыл форточку — воздух спёртый, пахнет лекарствами и старостью. Проверил квартиру: холодильник — полный, стирка — в ванной, а ходунки — снова на кухне, у плиты. Бабка забыла опять. — Рома! Это ты? — донёсся дрожащий голос из спальни. — А кто, блядь… — буркнул он себе под нос, но тут же, громко, чётко: — Да, баб! Это я! Зашёл в спальню. Открыл балкон, приподнял раму — свежий воздух ворвался, как спасение. Накрыл её одеялом под горло — она ворочалась, бормотала что-то про «дождь» и «маму». Вынес горшок из-под стула-туалета. Убрал тарелку со столика — остывшая каша, кусок хлеба, чайник без воды. Рутина. Но в ней — единственное, что ещё связывает его с жизнью: забота. Даже если это забота о старой, забывчивой женщине, которая, может, и не знает, кто такой её приемный внук на самом деле. Тем временем Андрей вернулся домой — в тёплую, светлую квартиру, где пахло свежей выпечкой и свободой. Но внутри — беспокойство. Впереди — рутина: уроки, зубрёжка, контрольные. До зимних каникул — полтора месяца. А если завалить — праздник испорчен. Минимальные усилия — но время всё равно уходит. Он сел за стол, открыл тетрадь… И ничего не пошло. Мысли — только о Ромке. Зачем я это сделал? Как обычно — включил «цирк Андрея»: шутки, роли, дипломатия, абсурд. Шокировал парня, который и так на грани. Но… не отпустило. Зачем он мне? Подарок? Макдоналдс? Картинг? Да хрен с ним, со всем этим. Он же не просил. А гомосексуализм… Могут увидеть — и начнётся. Шёпот. Пересуды. «Дрон теперь тоже…?» И всё же — Он не выделывался. Не приставал. Просто был. И за это — распяли. Андрей вспомнил запад: свадьбы, парады, Элтона Джона с мужем… И вдруг — отвращение: «Фу, мерзость». Но тут же — стыд. Почему «мерзость»? Он же не трогал тебя. Не лез. Просто… любит по-другому. Он вздохнул, закрыл тетрадь. Ладно. Посмотрим, что получится. Сходим в KFC — подальше от дома. Поболтаем. Он хочет отблагодарить — отказывать — значит ударить. А ему и так… Да и плохо ему одному сейчас. Андрей не знал, куда это ведёт. Ему было не всё равно.