Запах хмеля

Роман собрал со стола посуду — чашки, тарелки, вилку, лежавшую на краю — и отнёс в мойку. На кухне за окном уже сгущались сумерки: ноябрьский вечер опускался на город, как старое одеяло — тяжёлое, влажное, но знакомое. Андрей тем временем снял с плиты турку, аккуратно разлил чай по чашкам, следя, чтобы лимонные дольки и свежие листья мяты распределились поровну. Они молча пили горячий чай осторожными глотками, дуя на поверхность и сербая потихоньку. Приятный лимонно-мятный аромат окутывал пространство над чашками, смешиваясь с запахом красок и тёплого дерева. За окном тускло мигали фонари, а где-то вдалеке шуршала мокрая листва под колёсами проезжающей машины. — Ну, что? Чем займёмся? — спросил Роман, ставя пустую чашку на стол и прислоняясь к подоконнику. Его футболка всё ещё была в пятнах, но теперь они казались частью образа — как следы боя, выигранного не на поле, а в тишине мастерской. Андрей улыбнулся — своей бессовестной, чуть нахальной улыбкой, в которой всегда было больше вызова, чем простого веселья. Он посмотрел на Рому снизу вверх, прищурившись, как кот, решивший проверить, даст ли ему сегодня молока. — Ну, как? — протянул он. — Не, подожди, — Роман поднял палец, словно останавливая мысль в полёте. — Помнишь, ты хотел порисовать? — Да, да! Хочу!.. Только я ж не в зуб ногой! — Андрей развёл руками, будто заранее оправдывая кривость своих линий. Его светло-каштановые пряди выбивались из-под капюшона, а в глазах блестела смесь азарта и сомнения. — Не бойся, работают профессионалы, как ты говоришь, — отозвался Роман с лёгкой усмешкой. — Опа! — Андрей захлопал в ладоши, как будто его только что допустили к секретному клубу. — Я всё подготовил. И вдруг, будто бы по волшебству, из его телефона, лежавшего на подоконнике, потекла мелодия: Paint my love…Oh, you should paint my love… It's the picture of thousand sunsets… It's the freedom of a thousand doves… Baby, you should paint my love… Роман вернулся к полке и достал небольшой холст — тридцать на сорок сантиметров. За ним — лист с аккуратным карандашным эскизом: утёс, море и где-то вдалеке, на самом краю — крошечная фигура человека. Было непонятно, что это — закат или рассвет, но в этом и был какой-то особый смысл: будто сама жизнь не решила ещё, идти ли ей вперёд или повернуть назад. — Так, всё-таки, как? Если не умеешь, — произнёс Андрей, глядя на холст с благоговейным страхом. — Ничё, получится, — Роман подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Есть такой вид искусства, где не надо много умений. Главное — не бояться мазать. Он придвинул холст к Андрею. — Так, смотри: вот это центр. Тут солнце садится за горизонт. Давай тут проведи линию горизонта. Держи карандаш. Андрей взял его осторожно, будто это не карандаш, а какая-то хрупкая палочка-выручалочка, способная либо создать шедевр, либо разрушить иллюзию. — Во, в середине — солнце. Просто штрихом отметь центр. Пауза. Андрей прищурился, будто прицеливался из лука Одиссея, и отметил крошечный крестик на холсте. — Вот, теперь отмеряем тут половину… и тут половину… примерно тут край скалы. Это не совсем по правилам композиции будет, но тут смотри — точка взгляда снизу, вот тут последняя четверть снизу. И скала — не центр композиции, а солнце. Понял? — Ага, — кивнул Андрей, уже погружаясь в процесс, как в тёплое море. — А теперь наводи контур обрыва. — Здесь? — Андрей уже чувствовал, как карандаш дрожит в пальцах, будто у него в руках не графит, а живой червяк. — Да, примерно по горизонтали до этой точки… — А вниз? — Не спеши. Штрихами… Промахнулся — не страшно, следующим правь. — Вот так? — Да, хорошо. — Теперь вниз, сюда? — Да, давай. — Ой… — Ничего, подправь тут… и вперёд. Андрей тихо выдохнул, будто с каждым миллиметром линии уходило больше сил, чем он ожидал. Его лицо стало сосредоточенным, почти суровым — как у юного Леонардо да Винчи, впервые взявшего кисть. — Всё, хорошо. Так, теперь — палитра. Надо понимать, каким цветом. На скалу — просто сначала чёрный или очень тёмный коричневый. Можно сразу сюда добавить и тупо размазать. Роман выдавил чёрную краску прямо на холст — несколькими жирными пятнами вдоль предполагаемого утёса. — Только мазки вертикально, плюс-минус. До края не доходим — там пройдёмся тонкой кистью. Бери вот эту, сильно не дави… — он на секунду посмотрел Андрею в глаза, и в его взгляде было что-то тёплое, почти отцовское. — Давай. — Ипать, я Айвазовский! — ухмыльнулся Андрей, но в глубине улыбки было что-то детское, радостное — как у мальчишки, впервые увидевшего океан. — Не мелочись, Ван Гог! — парировал Роман, подмигнув. — А эту как? — А эту подбирай… Вот так, понемногу — и сразу чёрную, и как на палитре. Только по вертикали, и мазок протяни. — Я палитру только издали видел, в кино. — Ну, а рисование в школе? — Не смейся, хуеваляние, а не рисование! — Андрей фыркнул, вспомнив уроки, где все рисовали «яблоко» по клеточкам. — Давай продолжай. Роман отошёл от стола, взял мастихин. Андрей, склонившись, старательно накладывал мазки, смешивая чёрный с коричневым. Запах масляной краски слегка щекотал нос — острый, землистый, как дыхание самой творческой энергии. — Тут получается не особо-то и видно фактуру скалы, камня… — задумчиво протянул Андрей. — И не нужно. Мы потом ещё пару разводов охры наложим — и всё. Вот тут можно такую трещину побольше выделить, контуры только обозначим. — А чё так? — Ну, с этой точки, если смотреть, — солнце ещё слепит, и фактура камня не просматривается. Поэтому особо и не выписывается. Как-то так. И фигура человечка тоже видится как серый силуэт. — Понятно. — В этом и смысл, типа, — добавил Роман с лёгкой иронией. — Ну, хватит на сегодня, поди устал, небось. Андрей посмотрел на холст, потом — на Рому. Было странное чувство: вроде они просто рисовали, но в этих мазках, тенях и бликах солнца он ощущал что-то своё — то, что нельзя выговорить прямо. Как будто каждый штрих — это признание. — Ну да, с непривычки. Напряг есть немного. Рука занемела, — признался он. Он встряхнул кисть, как будто мог так вытрясти из неё усталость, и слегка поморщился. — Иди ко мне, разомну тебя, — предложил Роман. Сказано было спокойно, но в голосе скользнуло что-то тёплое, почти домашнее — как предложение лечь под плед с кружкой какао в дождливый вечер. — А ты и массаж умеешь? — Андрей вскинул бровь, изобразив сомнение, но внутри уже начал представлять, как это будет. — Конечно. Это отличное средство для… — Что-о-о бы плавно перейти… к делу! — закончил за него Андрей, уже смеясь. — Типа того. Пауза. Роман чуть скосил глаза, будто взвешивал, стоит ли сейчас шутить или действовать. Его пальцы нервно постукивали по краю стола — как метроном перед первым аккордом. — Штаны снимай. Ложись. Попробуем. — Может, всё? — Не, это так — вспомнить, как. Чтоб массаж делать по-нормальному, масло надо. А так — только гладить можно. Глубоко помассировать не получится. Давай. Надо купить. — А давай оливковое! Греки и ебиптяне как-то ж использовали. — Хм, мысль интересная… ебиптяне, ха-ха! — Роман рассмеялся, но в его смехе слышалась нежность. — Я приносил. Где оно? — Принесу. Только вот… — Чего? — Бляха, придётся убить простынь. Хрен отстираешь. — Ну и хер на неё! Оставь. Я тебе потом сделаю. Пусть будет для этого! Для нас… — Ладно, чёрт с тобой, золотая рыбка! — Роман отошёл к шкафу, задумчиво копаясь среди сложенных стопками тканей. Взгляд его задержался на чём-то ярком. — Во, нашёл! Смотри, какое классное! Он развернул жёлтую, как шкурка лимона, махровую простынь. Мягкая, тёплая на вид. — На, стели. — Ух, ты! Такое мягкое, эротичное! — Андрей провёл ладонью по ткани и, криво усмехнувшись, указал жестом вниз. — Я уже на взводе! Он расстелил простынь на диване, скинул штаны и майку, улёгся на живот. Роман подошёл с бутылочкой масла, перекатывая её в руках, как сокровище. — Диван — неудобная штука для массажа. Низко. Так что придётся вот так. Роман влез на разложенный диван и стал на колени поверх Андрея, лицом к пяткам. — Носки. Одним движением он стянул их, открывая бледные, чуть прохладные ступни. Капли масла упали прямо на кожу. — Ай, щекотно! — Андрей дёрнулся и заулыбался, как ребёнок, которому щекочут пятки. Левая рука Романа уверенно взяла ступню, пальцы начали круговыми движениями разминать голеностоп. Мягкое, но настойчивое давление. — Разомнём. Теперь второй… вот. Он брал каждый палец, осторожно выкручивал суставы, разминал фаланги. Андрей ощущал, как в теле пробегают мелкие электрические разряды. — Нифига себе… необычные ощущения. — Эти суставы теряют подвижность. Можно даже почувствовать, как хрустнёт. Ахилловы сухожилия, тёплые ладони, растяжение — и снова покалывание в коже. — А знаешь, есть такие, кто прётся от голых ног. — Та ну! — Отвечаю, кончают от вида ноги, точнее — от вида ступни. Пососать пальчики, понюхать, потрогать, облизать… — Фу, ахренеть не встать! Вот извращенцы! — То есть письку в рот — нормально, а пальчик ноги — отстой? Андрей только хотел что-то сказать, но вдруг почувствовал, как палец Ромы скользнул между ног и слегка коснулся мошонки. — А-ай! — Так я присяду. Не бойся. Он мягко опустился на ягодицы Андрея, взял его за лодыжки. Гладкая кожа, расслабленная мышца. В его движениях чувствовалась забота и внимание: каждое прикосновение — как обещание облегчения и гармонии. Кожа Андрея наполнялась теплом, а дыхание становилось глубже и ровнее. Он ощущал не только физическое облегчение, но и то, как внутри расслабляется всё, что было натянуто, как струна. Андрей невольно думал: «Надо будет запомнить эти приёмы, попробовать на Роме… а потом — на Хмели». — Ну как? — Да это кайф! Мне батя делает иногда. Но и сам просит — типа, развивает кисти рук. — Если каждый день — то развивает, поверь. — Может, только с непривычки. Даже болели потом. — Знаешь, что? — Роман слегка наклонился вперёд. — Снимай труни. А то они умрут от масла. Только аккуратно. Точно надо было сразу. Андрей перевернулся и снял трусы, стараясь не замазать. Роман выждал пару секунд, полил тонкой струйкой от поясницы до колена. Размазав ладонью, взялся за ляжку. Он аккуратно разогревал мышцы, мягко надавливая и растягивая их, словно снимал с них невидимый груз. Его пальцы находили самые напряжённые участки — там, где застывшие узлы застыли от усталости. Он нежно массировал их, превращая напряжение в расслабленное удовольствие. From the skies above… To the deepest love…I've never felt… Crazy like this before… — Так, с этим всё, — произнёс Роман, переворачиваясь на коленях, теперь лицом к голове Андрея. — Теперь займёмся твоими булками! — Ну уж, пожалуйста, — ответил Андрей с театральным вздохом. — Самая большая мышца у человека — это ягодичная. — То есть жопа. — Попочка! Красота, произведение искусства! Надо как-то выделить часок. Набросать. — Да, но всё меньше и меньше времени на гульки. Я уже мечтаю о каникулах. Надо оторваться по полной. — Блин, теперь я замазался! — Роман посмотрел на свои руки с комическим ужасом. — Придётся и мне снимать. Он вернулся на «позицию». Со стороны это уже никак не походило на массаж. А что делать? Массажного стола нет. А так — даже интересней. Кулаками он начал разминать обе ягодицы одновременно. Пальцы вдавливались в плоть почти до боли, но ровно настолько, чтобы не перейти грань. — Так не больно? — Не, но уже близко. До этого — и не больше. Ну вот, можно и спиной заняться. Ещё немного масла. Не сразу, периодически возвращаясь к ягодицам, руки медленно скользили по спине, словно ласковое прикосновение ветра в летний день. Тёплые ладони мягко поглаживали кожу. Андрей ощущал приятное покалывание и лёгкость. Каждое движение Ромы было гармонично, даже был определённый ритм и такт — словно музыка, играющая на струнах юного тела. Андрей уже полностью погрузился в нирвану тактильного удовольствия. Растворился в ощущении эротического блаженства. Не открывая глаз, он произнёс: — Я придумал название. — Название? — Название картины. — Да, картины, — Роман не хотел приуменьшать значение слова «картина» более простым термином — «рисунок» или «набросок». — Типа… «Я расскажу о тебе на заходе солнца» или «Я запомню тебя на заходе солнца». — Капец! Как ты это делаешь?! Никогда б не сообразил так назвать! Молодец! — Так какой тебе больше нравится? Роман остановился. На секунду повисла тишина. — Да любой! — и хлопнул двумя ладонями по спине. — Ай! Тогда второй! Массаж продолжался, превращаясь в ритуал любви — момент полного погружения в чувственное наслаждение и спокойствие. Рома переползал всё выше. После спины ещё покрутил руки, отводя лопатки и массируя «крылья», мышцы в районе ключицы и шею. Роман отстранился всего на пару сантиметров, положил ладонь на грудь Андрея, прислушался к его дыханию — и только тогда тихо сказал: — Перевернись на спину. Андрей послушался, почувствовав, как простынь под ним чуть прохладнее, чем тепло тела. Он лёг, положив руки вдоль, но взгляд не сводил с Ромы, который устроился рядом и пока только кончиками пальцев водил по его груди. Пальцы то скользили по коже, то задерживались на ключицах, будто изучали карту, по которой ему предстояло пройти дальше. — Расслабься, — шепнул Роман и сам же медленно провёл губами по линии от плеча до середины груди. Тепло дыхания и влажная мягкость касаний смешались, заставив Андрея коротко вдохнуть. Пальцы Ромы опустились ниже, очерчивая бёдра. Иногда он слегка сжимал их, иногда просто держал, а потом скользнул ладонью вниз. Андрей чуть выгнулся. Роман задержался на животе, оставляя лёгкие, почти ленивые поцелуи, постепенно двигаясь всё ниже. Он действовал так медленно, что Андрей успевал отследить каждый миллиметр этого пути, каждое мгновение, когда дыхание становилось тяжелее. Когда губы Ромы оказались у пояса, он ненадолго замер, поднял взгляд — как будто спрашивал молча. Ответ Андрея был таким же бессловесным: лёгкий кивок, прикушенная губа. Не торопясь, будто хотел, чтобы Андрей почувствовал момент, Роман провёл по коже над лобком языком так медленно, что у Андрея по спине пробежала дрожь. Он не спешил — сначала едва касался, будто пробуя вкус, затем чуть глубже, сильнее, но всё с тем же нарочито выверенным ритмом. Одна ладонь держала бедро Андрея, вторая скользнула к его пальцам, переплелась с ними. Андрей уже не знал, что сильнее — само ощущение или то, как Роман поднимал глаза каждый раз, словно хотел поймать и удержать его реакцию. Темп то замедлялся до томительных пауз, когда тепло исчезало, оставляя пульсирующее ожидание, то возвращался, насыщенный, жадный. И когда напряжение дошло до края, всё случилось почти беззвучно — волной, от которой Андрей зажмурился, крепче сжал Ромину ладонь и на секунду потерял счёт времени. Тишина стояла плотная, как одеяло. Роман выровнял дыхание, не отпуская руки, а потом медленно лёг рядом, прижимаясь плечом. Я весь мир прошёл — и тебя нашёл,Словно в дом вернулся, что в сердце жил. С той поры, как в жизнь мою ты вошёл, Все дни до этого — в серых тонах. С той поры, как в жизнь мою ты вошёл, Всё вокруг и во мне — другим стало… — Вот теперь — квиты, — сказал он тихо, почти в ухо. Андрей усмехнулся сипло: — Это мы ещё посмотрим. Они полежали так ещё пару минут, пока дыхание окончательно не стало ровным. Потом Роман откинулся на локоть: — Пошли, я тебе воду включу. В ванной пахло мятным гелем, пар оседал на зеркале, оставляя в центре крошечное чистое «окно». Андрей встал под струи, чувствуя, как горячая вода сначала обжигает, а потом превращается в мягкое обволакивающее тепло. Смывая всё, он ловил себя на том, что движения рук Ромы будто остались на коже — и даже вода не могла их стереть. Роман стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и следил, как капли скатываются с ключиц Андрея вниз. Не вмешивался, только иногда поправлял полотенце в руках, будто хотел, чтобы оно было тёплым, когда Андрей выйдет. — Ты как? — спросил он после длинной паузы. — Легче, — ответ прозвучал глухо из-за шума воды, но Роман всё равно улыбнулся. Когда Андрей выключил душ, Роман протянул полотенце, а сам шагнул ближе, помог обернуть и чуть сжал его на спине, задерживая этот жест дольше, чем требовалось. Лицо оказалось слишком близко, дыхание тёплое, и они оба на мгновение замерли, будто проверяли — случится ли что-то ещё. Они одевались неторопливо, как люди, у которых ещё полно времени, хотя оба знали, что это не так. Каждая мелочь вдруг стала важной: как Андрей встряхивает волосы, как Роман поправляет ремень, как их взгляды встречаются и тут же расходятся. У двери Роман взял куртку Андрея, подал, но, когда тот уже почти надел, снова задержал руку на его плече. Сжал чуть сильнее, чем надо, словно хотел вдавить в память этот момент. — Ну… — начал он, но слова рассыпались. — Ну, — отозвался Андрей, глядя мимо, куда-то в сторону лестницы. Они оба знали, что фраза могла быть длиннее. Но не стала. Андрей вышел на лестничную клетку. Воздух там был прохладный, с запахами подъезда — мокрого бетона, старой краски, кошачьего корма с третьего этажа. Он обернулся — Роман всё ещё стоял в проёме, прислонившись к дверному косяку, и смотрел ему вслед. Андрей кивнул, коротко, почти незаметно. Дверь медленно закрылась, оставив за собой щелчок замка. Андрей пошёл вниз, чувствуя, как тепло, оставшееся на коже, греет изнутри и мешает думать о чём-то ещё. Дома встретили тепло. Мама спросила, как день, отец уже ставил на стол ужин. Разговор шёл вполголоса — про то, кто чем занимался, что у кого нового. Андрей упомянул, что сейчас идёт самый напряжённый кусок четверти, но у него всё под контролем, и он рассчитывает закрыть её без потерь. Мама с отцом переглянулись — значит, бонусы в виде премиальной суммы и относительной свободы походов куда угодно на каникулах уже маячили на горизонте. После ужина он поднялся к себе, проверил, что всё готово на завтра: тетради, учебники и главное — конспект по физике. Если ты что-то забыл, но это есть в твоём конспекте, то Николаич разрешит. «Голова не мусорный ящик для информации!» — это его изречение Андрей запомнил навсегда. (Ну и записал в тетрадку, конечно.) Вспомнил про контрольную и написал Игорю: Андрей: Готов завтра блистать? Ответ прилетел почти сразу: Игорь: Готов. Темы ещё раз пролистал, всё норм, чувствую себя уверенно. Перешли на обсуждение дня. Игорь рассказал, что на тренировке сегодня случился цирк: оба вратаря заболели, тренер погнал его на ворота. «Рысачить» по бассейну не пришлось, но прыжков хватило — да ещё и пару раз по морде мячом. Полкоманды ржало как кони, другая половина поддерживала. Тренер похвалил — мол, выручил, дал возможность остальным потренироваться. Игорь добавил, что до лета ещё походить в бассейн можно, а потом, пожалуй, завяжет. Андрей в своей манере выдал целую мини-одиссею: В общем, день прошёл… где-то между штрихами и касаниями. Провёл день как римский патриций. На обед мне подали вкусный суп, потом чай с мятой и лимоном. Потом рабы развлекали меня сладкими речами, а я — живописью. Потом мне это надоело, и послушный раб намазал меня оливковым маслом и сделал эротический массаж. А потом отмывал в купели. Руки чесались написать «А потом отымел в купели» ― но пришлось сдержаться. Игорь ответил: "LOL", потом добавил: "Дрон, как такое может прийти в голову?? ПАДСТАЛОМ!" Андрей: Мне нравится, что моя откровенность веселит тебя! После тяжёлого дня следует расслабиться. Вот и тебе бы массаж не помешал после таких нагрузок. Вот я научусь — и тоже буду тебе массаж делать… потом… если захочешь. Игорь ответил смайлом и коротким: "Только осторожно с оливковым маслом, патриций." Андрей: для тебя я куплю хорошее, для массажа. Иди спать. Good noches & buenos night! Андрей, усмехнувшись в полутьме, отложил телефон, лёг на спину и ещё пару минут лежал, думая, что день вышел куда интересней, чем он ожидал с утра. Засыпая, он представлял, как делает массаж Хмелечке…