Запах хмеля

Утро было морозным, в окне пасмурно и тихо. Чёртова зима! Когда она уже кончится! По ходу, Новый год и Рождество — единственная радость в это время года. Снег хоть и есть, но его сразу нет — всё тает и превращается в грязь. Батареи всю топят как ненормальные, приходится закрывать краны. Но сегодня –7, и это похоже на зиму. Андрей, лениво потягиваясь после сна, услышал звонок в дверь. Он понял без слов: это она. — Merry Christmas, darling! — раздалось бодро с порога. Бабушка в тёплой шубке, с двумя авоськами и сияющей улыбкой. Андрей кинулся помогать: забрал сумки, где гремели банки с её фирменными соленьями и коробки с пирожками. — Ба, ты же как всегда — с гостинцами! — улыбнулся он. — А как же! На праздник без угощения — это же crime! — она рассмеялась и потрепала его по щеке. Стол сиял: селёдка под шубой, бабушкины знаменитые пирожки с мясом и с капустой, нарезка с красной рыбой и икоркой. Пахло свежей выпечкой и корицей. И настоящая кутья — дань традициям. Андрей вызвался впервые сам сделать кутью. С вечера замочил пшеницу. А утром добавил изюм, орехи и свой акцент — сушеную клюкву. Решился на эксперимент — чистая отсебятина: уварил фрукты в красном вине по аналогии со своим топпингом для мороженого. Пофиг, даже если мак перебьёт вкус, не страшно — всё равно надо фрукты размочить, — подумал он. С маком возиться не стал — взял готовую маковую начинку, полупаковки высыпал и размешал с уваренными фруктами. А вот мёд точно убил бы остальные вкусы, так что ограничился чуть-чуть сахарным сиропом. Вот и новый рецепт. Только если всё получится. По традиции с неё и начали. Папа сказал, что вкусно, но сочетание странное — будто кутья, но не наша. Мама сказала, что слышала: можно класть и курагу, и другие сушёные фрукты, но с клюквой хорошо получилось — кислинка есть. Бабушка одобрила: мак не тот, но концепция принята. И попросила отложить ей с собой в баночке. Мама подливала чай в чашки, папа уже шутил про «рождественских обжор», а бабушка, оживлённая, решила рассказать историю. — Вот вы думаете, я всегда была такая благообразная? — прищурилась она. — А вот и нет. Был у меня случай, когда студенткой домой приехала на каникулы. Мы с братом, Борькой, пошли на посиделки. Пришли — а там дым коромыслом: молодёжь, пьют, гуляют, курят, песни поют, пьют стаканами. Ну я, как сестра, решила его спасти — мол, не дам ему напиться. — Ба, и что? — с интересом спросил Андрей, накладывая себе пирожок. — А то, что мы там пили портвейн, начала потихоньку пить сама, отливала себе из его стакана, чтобы он не успел! Думаете, помогло? No way! В результате мы вдвоём с двух бутылок так напились, что оба чуть не умерли! А возвращаться надо было! А ночь на дворе — поперлись через кладбище, ноги еле волочим: то ли я его веду, то ли он меня несёт. Я потом вспоминала — не могла себе поверить, что пошла на кладбище ночью. Борька, гад, ничего не помнил! Все засмеялись. Мама покачала головой: — Мам, ты же могла не рассказывать такое при ребёнке! — Да ладно, — хмыкнул папа, — пусть знает, что портвейн — это weapon of mass destruction. Андрей хохотал громче всех. — Я не пробовал. Говорят, после ужина вместо коньяка пьют рюмку портвейна. — Это кто говорит? — не поверил папа. — М-м, англичане! Я читал в книжке! ― Да есть такая традиция, ты прав. Но не будем сейчас об этом. Давайте сядем за стол! Он ловил себя на мысли, что с бабушкой всегда легче дышать. Её искренность и готовность смеяться над собой снимала маски. Она не задавала неудобных вопросов, про «правильно — неправильно». Она просто хотела быть рядом. Его еженедельные «отчёты», конечно, были не всегда правдивы. Но всё же, он хотя бы мог так посмотреть на себя со стороны. Андрей поймал её взгляд. В её глазах мелькало что-то вроде понимания — без слов, без расспросов. И ему стало теплее, чем от всего праздничного угощения. — Merry Christmas, my boy, — тихо сказала она, когда они вдвоём собирали посуду. — Спасибо, ба, — ответил он. — Ты лучшая! Она подмигнула: — Don’t forget it! Когда все насытились, чайники остыли, и смех немного улёгся, бабушка достала из своей сумки аккуратно упакованный пакет. — Ну что ж, теперь, как в старые добрые времена, time for presents! — сказала она торжественно, поставив пакет на стол. Андрей ухмыльнулся: — Ба, ты же знаешь, я уже не ребёнок. — Ничего не знаю, — прищурилась бабушка. — Пока я жива — ты всегда будешь my little boy. Аккуратно завёрнутая коробка. Внутри лежали тёплые шерстяные варежки с узором и маленький томик стихов Шекспира на английском. — Вот, — протянула она. — Чтобы руки не мёрзли, когда бежишь на свою «точку». И чтобы душа грелась, когда листаешь эти странички. Шекспир, кстати, писал куда более честно, чем многие русские классики. Андрей растерялся. Варежки были такими «домашними», а книжка — тонко в яблочко. Он взял подарок, крепко прижал к себе и вдруг — сам не ожидал — обнял бабушку. — Спасибо, ба. Это… очень в тему. — Я знаю, — сказала она мягко. — У бабушек всегда есть свой radar. Мама выдала: — Ну всё, теперь мама — главный психолог семьи. Андрей покраснел, но только на секунду. — А у меня для тебя тоже кое-что, — он достал маленькую коробочку. — Лика, это тебе. Внутри оказался изящный набор для чая: ситечко в форме совы и баночка дорогого цейлонского чая. — Oh my God! — воскликнула она и засияла. — Это же прелесть какая! Ты знал, что я собираю сов? — Конечно знал, — улыбнулся Андрей. — Я же всё про тебя помню. А теперь расскажешь про портвейн и традицию? ― Да что тут рассказывать! Было так заведено. После ужина дамы обычно покидали стол. А мужчины оставались. На стол ставили графин с портвейном. Графин передавали по кругу слева направо, по часовой стрелке. Пили маленькими порциями, часто с сыром и орехами. Если кто-то задерживал графин и не передавал дальше, существовала шутливая фраза: “Do you know the Bishop of Norwich?” Это означало: передайте портвейн дальше. Говорят, что традиция сохраняется до сих пор. Они переглянулись и оба рассмеялись. В этот момент Андрею показалось, что все слова лишние: подарки были просто поводом сказать друг другу — я о тебе думаю, ты мне важна. Конечно, Андрей не собирался носить эти варежки. Но как вещь на память — самое то. Они долгие годы висели на торшере в комнате, а потом — на камине на даче, как символ душевного тепла.