Сладость или гадость?

Салем

500 лет назад

      Вечер опустился на лес мягким, сырым пологом. Туман стлался над травами, будто кто-то пролил густое молоко на землю. Воздух пах горелыми травами и солью. Где-то вдали ухнула сова.       Чонгук сидел у костра, скрестив ноги. Его кожа была бледной, словно лепестки цветка белладонны, чуть тронутые пеплом. На его пальцах — пыльца сушёных цветов, ногти испачканы углём. Под острыми скулами лежали тени бессонных ночей. Полные губы были надкусаны изнутри. Волосы, чёрные, как вороново крыло, падали на лоб. Янтарные глаза, как мёд, сорвавшийся с ложки прямо в огонь, казались слишком взрослыми для такого юного тела.       Он красив. Греховно красив. Двадцать лет — и он уже устал от взглядов тех, кто мечтал видеть его на коленях. Но Чонгук смотрел на мир сверху-вниз — даже сейчас, сидя на земле, полураздетый, с расстёгнутой рубашкой и тенью, таящейся в ложбинке между ключиц.       Он был один. Почти один.       Треск сухих веток под ногами заставил его вздрогнуть, но он не обернулся. Он знал, кто стоял за спиной.       — Какой упрямый, — ленивый голос, растягивающий слова, раздался прямо позади. — Сколько времени я уже наблюдаю за тобой, Чонгук. И всё ещё надеюсь, что ты перестанешь играть в эти игры.       Из тумана вышел мужчина, словно сам сотканный из него. Высокий, худощавый, с движениями змеи и голосом мёда, в который капнули яд. Длинные пальцы были украшены кольцами, на запястье поблёскивал браслет, похожий на кованый шип. Плащ из плотной ткани шуршал по земле, как шелестящий змеиный хвост.       Глаза мужчины сияли глубоким алым, как кровь на чёрной ткани. Губы чуть приоткрыты, будто он собирался поцеловать воздух. Он был старше, опаснее. И дьявольски красив.       Тэхён.       Он подошёл вплотную, так близко, что Чонгук почувствовал тепло его тела — или это был жар от костра? Рука скользнула в волосы, легко, почти ласково. Пальцы тянули мягко, будто пробуя, сколько боли можно вплести в прикосновение, чтобы оно оставалось приятным.       — Отдай мне свою девственность, — прошептал Тэхён в ухо, присев позади парня. — Я дам тебе силу. Настоящую. Ни один колдун в этом убогом городишке даже мечтать не сможет о том, что я тебе подарю.       Он говорил, как любовник, но стоял наготове, как хищник. И в его глазах отражалось не только желание — там был голод. Как будто он уже чувствовал, как тело Чонгука изгибается под ним, дрожит, просит.       И хуже всего было то, что часть Чонгука… хотела этого. Хотела сдаться, раствориться, позволить. Хотела узнать, на что способен этот голос, эти пальцы, эти губы, если они коснутся не волос, а шеи, ключиц… ниже.       Чонгук поднял взгляд медленно, с лёгкой усмешкой. Ресницы отбрасывали тень на скулы. На нижней губе блестела крошечная капля крови — он снова прикусил её.       — Пошёл ты, — произнёс он тихо. — Со всеми своими дарами.       Он резко бросил горсть соли в огонь — пламя взвилось вверх, зашипело, словно раненый зверь.       Тэхён замер. Его улыбка исчезла, черты лица заострились. Разглядывая Чонгука, он словно выбирал, что попробовать первым: губы или гордость.       — Думаешь, соль остановит меня? — его голос стал ниже, глуше, хриплый, будто с каждым словом он слизывал пламя с языка. — Ты играешь в ведьмачьи игрушки, малыш. Я старше твоей крови. Я старше этого леса. Я старше смерти.       Он шагнул вперёд — и пламя отхлынуло, словно само подчинилось ему. Костёр больше не давал тепла. Остался только дым и мрак.       Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Тело предательски льнуло к нему в ответ на прикосновения — мягкие, тянущие, опасные, как вино, смешанное с ядом. И именно в этом была слабость. Не в теле. В желании. Он чувствовал себя марионеткой в ​​руках более сильного мага.       — Я не малыш, — прошипел Чонгук. — И уж точно не твоя игрушка.       Но голос дрогнул. Самую малость. Достаточно для Тэхёна.       Он улыбнулся — медленно, с наслаждением, как кот, прижавший когтями мышь к земле.       — Конечно, — выдохнул он, подойдя и наклонившись ближе к молодому магу. Его дыхание обожгло кожу. — Ты прав. Ты не игрушка. Ты — вызов. И мне так нравится выигрывать.       Он снова скользнул пальцами в волосы, но теперь сильнее, болезненно сжав у корней и подняв Чонгука на ноги. Тот поморщился, но не отшатнулся. Пусть тянет. Пусть думает, что победил.       А сам резко и коротко вонзил локоть в живот колдуна. Не так сильно, как мог бы, но достаточно, чтобы Тэхён коротко выдохнул, потеряв хватку.       — Думаешь, я не готовился? — Чонгук отступил на шаг, в глазах вспыхнул огонь — уже не костра, а свой, ведьмин, личный. — Ты приходишь ко мне каждую ночь, шепчешь эти сладкие обещания. Думаешь, я не понял, что это ловушка?       Пламя костра вспыхнуло вновь, но теперь уже золотым, почти солнечным светом. Туман отступил.       Но Тэхён лишь усмехнулся, выпрямляясь.       — Мне нравится, когда ты дерёшься, — сказал он мягко, с удовольствием. — Это возбуждает.       Чонгук знал — это не была похвала. Это было предостережение. Чем сильнее он сопротивлялся, тем больше разжигал его интерес.       И, может быть, именно поэтому внутри, глубоко, почти незаметно… что-то отозвалось на это признание.       Вожделение. Любопытство. Опасность.       И битва ещё даже не начиналась.       Чонгук был на грани. Пламя костра металось, как зверь, отбрасывая на его лицо блики боли и предательства. Его тело дрожало — от злости, от желания, от страха. Всё смешалось. Всё потеряло смысл, кроме одного инстинкта — бежать.       Но Тэхён не дал этого сделать.       Его взгляд потемнел, губы больше не кривились в улыбке. Теперь перед Чонгуком стоял не красивый мужчина — демон, коварный, жестокий повелитель этого мрачного леса.       И голос его зазвучал, как приговор:       — Не хочешь быть моим — станешь собственным наказанием.       Тэхён поднял руку, его пальцы сомкнулись, словно сжимали сердце Чонгука. Воздух загустел, как перед бурей, костёр дрогнул, затрепетал.       И пошли слова. Тёмные, вязкие, липкие, как кровь:       — Пусть твоё тело станет тебе клеткой, а сердце — палачом.       Дрожь пробежала по коже Чонгука. Он хотел закричать и не мог.       — Пусть страсть станет для тебя недостижимой мечтой! Сладкие мечтания о поцелуях, ласках — всё превратится в призраков.       Чонгук потянулся, хотел прикоснуться к своему мучителю и… Провалился в пустоту.       — Пока не найдёшь истинной любви, достойной твоей девственности — не узнаешь ты наслаждения!       Грудь будто затянули железной петлёй. Чонгук захрипел.       И последним ударом прозвучало:       — Ты навеки привязан к этому Чёрному лесу, — Тэхён говорил мягко, почти нежно, и от этого становилось только страшнее. — Здесь ты — человек. Здесь твоя тюрьма. Но раз в год, в ночь Хэллоуина, ты сможешь выйти в город, но только в облике чёрного зверя. Чтобы заманивать избранного сюда, ко мне. Чтобы искать того, кто снимет с тебя проклятие. Если найдёшь. Если кто-то захочет коснуться такой грязи, как ты.       Чонгук хотел что-то крикнуть, но голос предал его. Горло сжалось, дыхание сбилось, губы разошлись в беззвучном вскрике.       Мир дрогнул.       Пламя костра взметнулось, обожгло кожу и тут же исчезло, забрав с собой последние остатки тепла и надежды.       Там, где секунду назад стоял человек, теперь дрожала маленькая тень. Чёрный кот. Лапы дрожали в бессильной ярости. Шерсть блестела, как мокрые вороновы крылья, а янтарные глаза смотрели на Тэхёна снизу-вверх, полные ненависти и унижения.       Тэхён же смотрел на него сверху вниз, как на сломанную игрушку.       — Раз в год, — повторил он, прищурившись. — И только в облике животного, которое ты всегда презирал. Забавно, правда?       Он медленно наклонился, так близко, что Чонгук чувствовал тепло его дыхания.       — Сладость… или гадость?       И вдруг — щелчок пальцев.       Вздох боли — и Чонгук снова стоял на коленях в траве, снова человек, с растрёпанными волосами, босыми ступнями, с разбитыми губами и красными от слёз глазами. Он тяжело дышал, всё тело ломило, будто его снова и снова заставляли переломаться изнутри.       Тэхён склонил голову набок, изучая его, как красивую статуэтку, которую можно разбить одним движением руки.       — Я всегда могу сделать вот так, — лениво произнёс он, — и снова превратить тебя в животное. Чтобы ты не забывал, кто здесь хозяин.       Он выпрямился, небрежно отряхивая пальцы, будто касался чего-то неприятного.       — Иди, котёнок. Лес твой. Но выхода нет. До следующего Хэллоуина.       С этими словами он развернулся и исчез во тьме, растворившись в густом, вязком тумане, словно сам был частью проклятия.       А Чонгук остался — на коленях, в холодной траве, дрожа, с рваным дыханием и пустотой внутри.       И ночь вновь накрыла всё, как чёрное покрывало.