Киса

Джексон стоял на набережной и смотрел, как вода лениво плюётся мусором у бетонного берега. Он снова плохо спал и мало ел. Виной тому была то ли тревожность, то ли ему просто необходимо наконец кому-то выговориться обо всём, что сильно наболело. Но денег по-прежнему нет, а услуги психотерапевта по-прежнему запредельно дорогие. У родителей он, конечно, просить ничего не может — Джексон и так обязан им многим, чтобы ещё и трясти с них на терапию. Да и обещал же матери, что встанет на ноги самостоятельно, иначе зачем вообще остался в Корее. В одной руке он вертел талисман, херов «подарок» Бэмбэма. Ничего в жизни он так сильно не ненавидел, как этот кусок зелёной ткани с золотыми нитками. На ощупь ничего особенного, внутри — неизвестно что. Джексон абсолютно не хотел об этом думать. Он зажмурился, поднял лицо к небу. Липкий осенний воздух плавил мысли, хотелось, чтобы они и вовсе никогда больше не беспокоили, хотелось лишь оказаться сейчас по щелчку пальцев на долгожданном свидании, а не пожирать себя ради неизвестно чего. Хотелось, чтобы тёплое чувство внутри не заляпалось ничем посторонним. Где-то за спиной смеялись подростки на скейтах, кто-то орал на собаку, слышался гул машин. Город шевелился своей обычной жизнью, а он снова стоял посреди всего этого, как кусок ненужного реквизита. «Если оставить его, — думал Джексон, — то значит, Бэм держит его за яйца. Если выбросить, то может стать хуже. Смешно, конечно. Хуже уже некуда». Джексон стоял, будто надеялся, что решение само упадёт с неба. Никакого нового плана он, разумеется, не придумал, и всё, что у него было — это иллюзия, что ещё можно выкрутиться, если сыграть умнее. Только вот «умнее» не означало ровным счётом ничего конкретного. Именно поэтому в который раз он решил действовать по наитию, по интуиции, которая сейчас молчала, как обиженный ребёнок в углу для наказаний, и, похоже, вообще собиралась уйти в отпуск. Ни шёпота, ни подсказки, ни намёка. Зато в груди появилось что-то другое, мерзко тяжёлое и тянущее, неприятное. Чувство неправильности, как если бы он случайно взял чужую зубную щётку, успел попользоваться, а теперь не знал, куда её девать, чтобы никто не заметил. И от этого чувства хотелось избавиться любой ценой. Он посмотрел на талисман, сжал его сильнее, будто тот мог издать хоть какой-то звук и выдать, что внутри. Не издал и не выдал. Лишь выглядел он безобидно, почти смешно, но Джексон знал, что всё самое мерзкое обычно упаковано именно так — тихо и невзрачно. — Окей, — пробормотал он себе под нос, и голос в густом шуме набережной прозвучал пусто. Он шагнул к урне для пластиковых бутылок и бросил туда талисман, как бросают монету в фонтан, только без желания, без романтики, с лёгким раздражением. Не оглянулся и не заметил, как за его спиной кто-то перестал ковыряться в мусоре и поднял голову.

***

— Ты видел? — первым нарушил молчание Юнги, всё ещё глядя туда, где только что мелькнула спина Джексона. Голос его был такой же, как походка — ленивый, чуть сиплый, будто говорил он всегда из-под усталой зевоты. Рядом Хосок поддел длинной палкой бумажный стакан с асфальта, вытряхнул остатки кофе и рассмеялся коротко и резко, отчего натянутая до ушей улыбка казалась немного зловещей. — Видел! — Хосок дёрнул плечами, оглядел урну. — Мы за ним? — Нет, — отозвался Юнги и перекинул мусорный мешок на другое плечо. На спине оранжевая форма «Городской Чистоты» топорщилась и съезжала вбок. — Пойдём посмотрим. Они подошли к урне. Хосок снова хохотнул, стукнув ногой по пластиковому бортику, как будто проверяя, не ответит ли тем же. Юнги наклонился, вытащил талисман двумя пальцами, нитка зацепилась за край, но он дёрнул чуть сильнее. Над талисманом они переглянулись, и Юнги чуть сощурился, а Хосок слишком радостно закачал головой. — Смотри-ка, — пробормотал Хосок, всё ещё слишком широко улыбаясь. — Выкинул, значит? — Значит, идиот, — спокойно отозвался Юнги, убирая находку во внутренний карман оранжевой куртки, будто это не божий оберег, а просто ещё один чек из супермаркета. — Пошли доложим, пока не стемнело. — А можно я сначала кофе? — Хосок почти спел, чуть ли не заплясал на месте, глядя, как какой-то голубь неудачно садится на перила. — Кофе потом. — Ну Юнги, — Хосок ткнул его локтем в бок, не переставая скалиться. — Ты ж знаешь, мне без кофе башню срывает, вдруг я кому лицо сломаю ненароком. — Ты всё равно ему сломаешь. — Ну да, — Хосок облизнул зубы, глаза его опасно заблестели. — Но с кофе я хотя бы извинюсь. Юнги не ответил, только глубже натянул на лоб кепку службы уборки, словно этим можно было заслонить холод в его глазах.

***

Джексон никак не мог перестать трогать Джебома. Не то чтобы он хотел начать что-то серьёзное прямо сейчас, просто руки сами находили себе занятие, прокладывая нежный и, может, немного щекотный путь то по бедру, то по животу, то по линии рёбер, где кожа особенно тёплая и гладкая. Он лежал к нему вплотную, обняв со спины, словно таким образом мог удержать весь этот чудесный день и не менее чудесный вечер, чтобы он не рассыпался в памяти через пару дней. Где-то на тёмных задворках его головы мелькали дурацкие и не самые хорошие мысли, в основном, злые упрёки самому себе — с лёгкостью избавиться от них, казалось, нет никакой возможности. Что идеально и с лёгкостью у него получалось, так это отключать мозги рядом с Джебомом и слушать его голос, которым тот сейчас что-то чрезвычайно мелодично напевал, окутывая комнату в возмутительно романтичную атмосферу. Никто никогда не пел Джексону в постели, и от этого мурашки добегали аж до затылка, настолько это было здорово и хорошо, что не хотелось случайно всё испортить — особенно какой-нибудь ерундой типа обсуждения Бэмбэма и его идиотского задания. Третьих лиц даже на словах Джексон в этой постели видеть бы не смог. Разумеется, Джебом пытался выпытать про его прошлый визит в «офис», но язык так и не повернулся сказать правду. Он вообще свернулся в трубочку, и изо рта весь день вырывались лишь дебильные шутки да вопросы про здоровье Марка и дела Джинёна, с которым они в прошлую единственную встречу за всю дорогу до метро перекинулись двумя исчерпывающе бессмысленными фразами. На удивление Джебом не слишком возражал такому раскладу, но и подозрительно поглядывать ему никто не запрещал, будто он ждал какого-то откровения, которое Джексон не спешил озвучивать. Похоже, первым делом у психотерапевта он будет учиться заново разговаривать с людьми, если это вообще ещё возможно. И когда он только успел стать таким бесхребетным? Впрочем, когда они добрались до квартиры Джебома, им стало и вовсе не до болтовни, посему Джексон решил, что всех всё устраивает в таком вот дурацком виде. Их свидание уже закончилось, город за окном продолжал жить своей громкой беспорядочной жизнью, а здесь было тихо. Джебом лежал спокойно, чуть подрагивал плечами в такт своей мелодии без слов, а Джексон целовал его спину, лопатку, плечо, задерживаясь губами там, где кожа пахла теплом и чем-то очень домашним, даже если дом этот вовсе не его. В ногах лежала кошка Нора, поглядывая на них приоткрытым голубым глазом. С ней Джексон, можно сказать, уже был хорошо знаком, уж точно получше, чем с друзьями Джебома. Вообще он не привык к домашним животным, но, смотря на неё, думал, что, может, и ему бы не помешало завести кого-нибудь — кажется, он даже читал, что это полезно. Джексон обнимал Джебома и думал, что, может быть, тот вообще создан, чтобы вот так лежать и давать себя трогать, пока кто-то вцепился в него сзади. А может, это просто удачный момент, который не стоит портить мыслями. — Ты хорошо поёшь, — прошептал Джексон ему в ухо. — Я знаю, — Джебом хмыкнул в ответ, ловя разгулявшиеся пальцы Джексона в свои. — Мог бы и спасибо сказать, — Джексон мягко уткнулся носом в его шею, но всё-таки притих, ожидая ответа. — Спасибо, — негромко пробурчал Джебом так, будто одолжение сделал, а не поблагодарил. — Ты вообще иногда охреневаешь, знаешь? — Джексон чуть сжал его за талию то ли в шутку, то ли чтобы привлечь внимание. — Это твоё вечное высокомерие... прямо как на афише, «Смотрите, какой я крутой». — Ну а что? — Джебом повёл плечами, едва заметно выгибаясь в его объятиях. — Афиша не врёт. — Ха, да брось, — Джексон скользнул ладонью по его животу, а потом, не удержавшись, чуть придавил его своим весом, прижимаясь плотнее. — Ты же уже давно не стараешься выглядеть круто. — Я всегда крутой, просто тебе стало привычно, — ухмыльнулся тот, явно наслаждаясь спором. Джексон прорычал что-то невнятное и не слишком довольное, закинул ногу на его бедро, обхватывая крепче и переворачивая животом в кровать. Он растянулся на Джебоме сверху, раскинув руки и ноги звёздочкой, погладил запястья, зацепился пятками за его лодыжки. Будь у него возможность суперсилы, он бы обязательно взял себе ту, с которой смог бы погрузиться полностью в чужое тело и остаться там жить. Тело, разумеется, он бы выбрал только одно — так сильно его накрывало. Он провёл носом по затылку, вслушиваясь в хрипы и болезненные постанывания, будто Джебома не шестьдесят килограммов придавило, а бетонная плита с тремя гигантскими черепахами. Джексон улыбнулся, прикусив кожу на его шее, спустился ладонями до локтей, поднимая его руки выше до подушек, и чувствовал себя бесстыдно счастливым, когда вдыхал аромат сладковатого шампуня. — Почему «Киса»? — шепнул в самое ухо, горячо, так, что дыхание скользнуло по щеке, — Кто тебя так прозвал? Джебом на секунду перестал стонать и дышать вроде как тоже, а тишина в комнате стала почти осязаемой. — А ты лучше спроси, кто до сих пор живёт после того, как назвал меня так, — грубовато буркнул Джебом, но в голосе промелькнула тень чего-то личного. Джексон улыбнулся в полутьме — зацепил же. — То есть это секрет? — Спроси у Джинёна, — бросил Джебом, чуть повернув голову, но так и не встретившись с ним взглядом. — Может, он захочет с тобой поделиться.

***

Джексон вышел от Джебома уже за полночь. Город казался выдохшимся, фонари подрагивали в осеннем ветре, улицы были почти пусты, лишь редкие машины проезжали, оставляя за собой длинные дрожащие блики на мокром асфальте. В голове ещё крутился тихий напев, тёплые плечи под ладонями, мягкость его тела под животом, уже привычный запах. Всё это держало, как тонкая нитка, за которую он цеплялся, шагая по пустому кварталу. Он застегнул куртку под подбородок, сунул руки в карманы, хотя холод был скорее в голове, чем в воздухе. В такие моменты он всегда начинал думать, слишком много и слишком глубоко. О том, что всё это, возможно, временно, что любое тепло можно потерять быстрее, чем найти. О том, что он не сказал Джебому правду и, вероятно, уже никогда не скажет. О том, что вообще вся его жизнь за последнее время была похожа на набор случайных решений, которые он принимал в надежде, что судьба сама выведет его куда-то в светлое место. И в какой-то миг он даже в это поверил. Джексон поймал себя на том, что уже который раз за вечер думает о том же, о чем и на набережной — как легко всё могло быть другим, если бы он просто… Но что именно просто? Уйти? Остаться? Сдаться? Ему казалось, что он плетётся по какой-то длинной узкой дорожке, где каждый шаг одинаков и ни одна развилка не ведёт туда, куда нужно. Он свернул в подворотню — короткий путь домой, да и привычка, наверное. Мокрые стены здесь пахли железом и затхлостью, с крыш капала вода. Он шёл, опустив голову, и только в последний момент заметил, что в конце переулка мелькнула тень. Не успел подумать, что это, как сбоку шагнула ещё одна фигура. Два парня. Оба в одинаковых оранжевых костюмах с нашивками городской уборки. Джексон машинально замедлил шаг. Лица совсем незнакомые, хотя в этом районе он многих уже знал хотя бы в лицо. Один — чуть ниже ростом, в кепке, надвинутой на глаза, второй — с улыбкой, слишком широкой для этого времени суток и для этой пустой улицы. — Эй, пс, — голос высокий, с дёрганными нотками. Это говорил тот, что улыбался. — Не поздновато гуляешь? Джексон хотел было пройти мимо, но второй перекрыл дорогу, медленно, без лишних движений. — И не страшно тебе, — сказал второй совсем другим тоном, спокойным, почти усталым, но от этого не менее опасным. — Ребят, я домой, — отозвался Джексон, стараясь не встречаться ни с одним из них взглядом. Первый шагнул ближе. Улыбка не изменилась, но в движении появилась какая-то резкая, почти хищная лёгкость. — Домой? — переспросил он и вдруг без предупреждения врезал кулаком в бок. Воздух вышибло мгновенно, Джексон согнулся, рефлекторно закрываясь, но тут же получил второй удар в живот. Мир сузился до этих двоих, до мокрого запаха улицы и бешеного сердца в ушах. Он отшатнулся к стене, и это, похоже, только развлекло улыбчивого. — Что-то ты какой-то… нервный, — сказал тот и ударил снова, на этот раз в челюсть. — Хватит, — тихо, но твёрдо сказал второй, кладя руку ему на плечо. Тот недовольно хмыкнул, но отступил. Джексон сполз по стене, держась за бок, рвано глотая воздух. Он всё ещё не понимал, кто они и зачем. Второй нагнулся, достал что-то из внутреннего кармана. Кусок зелёной ткани с золотыми нитками упал Джексону на колени. — Выполни свою работу, — сказал он так, будто возражения не принимались. Да Джексон и не стал бы пытаться что-то возражать. — Иначе в следующий раз мы не станем церемониться. Они ушли, растворившись в темноте переулка, как будто и не было их. А Джексон остался сидеть на холодном асфальте, держа в руках талисман, который он сегодня выбросил, и ощущая, что круг, по которому он ходит, сузился на его шее змеиной петлёй.