Киса

Сначала было слово. Ой нет, сначала была темнота. Окутывающая и даже приятная, в ней хотелось побыть подольше, забыть обо всём и отдаться её власти, чтобы никто больше не беспокоил, не раздражал, не причинял боль. Да, сначала была темнота. Или всё же в конце? Сознание прояснялось слишком медленно, чтобы успевать отреагировать на внешние признаки бурной жизни. Джексону совсем не хотелось покидать свою уютную темноту. Но голоса бубнили всё громче, сливаясь в единый неразличимый гул, тело становилось тяжелее, благо память услужливо не отсвечивала никакими картинками. Открывать глаза не просто не хотелось, а не представлялось возможным, ибо силы его покинули, видимо, ещё до темноты. Джексон пошевелился на пробу, но тело отозвалось яркой болью, отчего он решил и вовсе не двигаться ближайшее тысячелетие. Только вот голоса доносились до него всё чётче, но никакой радости от этого Джексон не испытывал. Впрочем, он сейчас вообще испытывал весьма скудный спектр эмоций, отдавая все новые силы на то, чтобы хотя бы не стонать. Но безучастность к жестокой действительности не могла длиться вечно — он это, разумеется, понимал. И стоило предпринять ещё одну попытку расшевелить веки и поднять их наконец, заодно попытаться сглотнуть сухим горлом, как челюсть тут же адски прострелило, и он машинально начал скукоживаться в варёную креветку. Не успел он и пошевелить ногой, как в боку прострелило тоже, и вот тут болезненного стона Джексон сдержать уже не смог. — Очнулся, — констатировал один из голосов. Такой хрупкий, почти шёпот. Он бы хорошо гармонировал с темнотой. Джексон снова пожалел, что пришёл в сознание. Сфокусировав взгляд, — а это тоже было нелегко, потому что глазные яблоки с трудом перекатывались в сухих глазницах, — он определил местоположение хрупкого голоса. Вообще на самом деле первое, что он увидел — это потолок. Белый, потрескавшийся, с пятнами, которые вполне могли быть картой какого-то материка. А повернув голову, обнаружил, что лежит на диване. На длиннющем диване, таком, что у него в ногах вполне могла поместиться ещё пара человек. И там действительно сидел один, тот самый, которого Джексон идентифицировал по голосу, очень бледный, почти прозрачный. Лицо будто кто-то по бокам сплющил, так ровно и плоско, что захотелось потрогать пальцем, проверить, настоящее ли. И он бы наверно так и сделал, если бы не чувствовал столько физического дискомфорта. Поразительно, конечно, что даже в таком состоянии ему ещё что-то может быть любопытно. — Надо Кисе позвонить, — услышал Джексон второй голос с какой-то капризной ноткой и, заторможенно моргнув, перевёл взгляд. Второй стоял у дивана напротив сплющенного. И выглядел он… странно. Как созданный по пьяни персонаж в The Sims, из случайных параметров, обреченный по воле создателя — «И так сойдет». Что-то не совсем пропорциональное, со скорбным ртом, будто кто-то умер, движениями чуть деревянными. Джексон понадеялся, что всё же никто пока не умер, а этот скорбный просто сам по себе такой родился. В EA GAMES (challenge everything). Оба парня поглядывали на Джексона, как на мебель, которая внезапно зашевелилась. — С ним Джинён, — проблеял сплющенный, и прозвучало это очень даже весомо. — Но если он опять начнёт… — скорбный прикусил губу, плечи дёрнулись так, словно он собирался своим звонком сообщать самые печальные известия. Хотя с его лицом какие ещё-то. — Ты же знаешь: он иногда просто сносит всё на своём пути. — С ним Джинён, — настойчиво и спокойно повторил сплющенный. Оба умолкли, и повисла тяжёлая пауза. Джексон слушал их, щурясь, будто слова эти приходилось вытаскивать из густого липкого тумана. Голова снова налилась тяжестью, но теперь к боли примешалось любопытство. Киса, Джинён, странные обрывки, которые словно были частью длинного разговора, куда его самого забыли позвать. Он сглотнул и тут же снова поморщился от боли в челюсти. Попробовал хоть чуть приподняться, но тело подчинялось неохотно. — М-м… — его голос прозвучал сипло и чуждо. — А как я вообще здесь оказался?.. Скорбный сжал губы ещё сильнее, будто вопрос этот был крайне неудобный. Зато сплющенный ответил сразу, без всяких пауз: — Намджун тебя притащил. Имя ударило по голове тяжело, и Джексон снова завис. Моргнул пару раз, нащупывая в памяти хоть что-то, и вроде как даже это «что-то» начало проявляться. Намджун. Ким Намджун. Кажется, это имя он знал очень хорошо, осталось только вспомнить откуда. Но в голове пусто, только звон и жгучая мысль, что он явно должен был знать, кто это. — Намджун? — повторил он вслух, словно пробуя имя на вкус. — Ага, — скорбный кивнул, и в этом кивке было что-то жалобное, будто он и сам не понимал, почему всё так устроено. — Он сказал, ты на улице валялся. — Он часто таскает сюда всяких, — добавил сплющенный и прищурился, намекая на что-то не слишком приятное. Джексон уставился в потолок с его пятнами-материками, пытаясь поймать хоть один образ, хоть тень воспоминания. Вместо этого в голову полезло только неприятное — удар кулака в бок, вкус крови, широкая улыбка того второго с мусорной палкой. А теперь рядом сидят эти двое: странные, нарисованные в разных жанрах и случайно оказавшиеся в одной картинке. Они явно знали больше, чем говорили. А он — снова ничего. Джексон медленно моргал и пялился в потолок, разглядывая трещинки и жёлтые пятна, словно от этого могло родиться хоть какое-то откровение. Он пытался вытянуть из памяти лицо, но совсем не понимал зачем. Будто это как-то поможет разом решить все его проблемы. Краем уха он слушал ленивую перепалку сплющенного и скорбного. Они переговаривались так, словно Джексон был всё тем же куском мебели и никого больше в ангаре не было, только они втроём да холод от бетонного пола полз куда-то внутрь, мешая сосредоточиться. К слову, Джексон и правда не наблюдал никого больше в доступном радиусе. И всё же чем дольше тянулся их разговор про отъезд Джебома, тем яснее становилось, что тот уехал не просто на очередные разборки, а на что-то такое, куда он взял почти всех своих людей. Только двоих оставил здесь, и это было подозрительно само по себе. Джексон вдруг поймал себя на том, что понимает волнение скорбного. У него самого в груди неприятно кольнула тревога с лёгкой завистью. А чего, собственно, он сам здесь, избитый и никчёмный, когда Джебом там, быть может, рискует своей жизнью? Хотя с чего ему рисковать жизнью? Джексон хмуро отбросил страшные картинки с окровавленным Джебомом, которого уже не спасти. Мысли о вчерашней ночи всплывали осторожно, словно боялись обжечь его снова, но он вспомнил, как кто-то тряс его за плечи, как знакомое прозвище «Бальзак» будто из-под воды донеслось до слуха. Это был Намджун. Тот самый, о котором ходило безумное количество слухов. Чужой в этой системе координат, человек, которого предпочитали обходить стороной, не лезть, не связываться. Выглядел он и правда жутко: огромный и пугающий, со шрамом на лбу. Джексон слышал, что этот шрам он получил, когда голыми руками забил одну из банд до смерти. И он бы даже поверил этой байке, если бы его жизнь не повернулась таким кульбитом, что с Намджуном они даже начали неплохо общаться, словно это было уже в прошлой жизни, но все же было. Тогда оказалось, что вся эта жуть — только фасад или, может, маска, а под ней сидит контуженный парень, вернувшийся после армии, которого почему-то подобрали монашки-библиотекарши. В этом уже самом по себе было что-то слишком абсурдное, чтобы не верить. Собственно, в библиотеке он и жил, и работал — пускай за еду, но это не столь важно. Намджун рассказывал про книги, про то, что читать научился заново, медленно, мучительно, проглатывая страницу за страницей, так, как другие глотают бутылку дешевого соджу. Если бы Джексону пришлось с кем-то о Намджуне говорить, то он назвал бы его самым интеллигентным гопником из всех гопников, что он знал. Но, казалось, и это определение было слишком коротким для такой биографии. Что-то ещё пояснять Джексону эти двое не стали, продолжая монотонно бубнить и лениво переругиваться друг с другом о том, надо ли звонить Джебому, или всё же ещё чего-то подождать. Мозги натурально кипели, тело болело и какая-то неясная тревога росла в груди всё сильнее, пока скорбный не сказал: — Тебе надо бы поберечься, Марк. И голос его дрогнул, будто он уже сотню раз повторял эти слова, и всё равно каждый раз они звучали беспомощно. — Ты и так выглядишь очень херово. У Джексона внутри что-то щёлкнуло. Марк.? Он даже не сразу понял, что уставился на сплющенного слишком откровенно, словно пытаясь осознать то, что на самом деле, очевидно, плавало на поверхности. — Ты… — губы Джексона сами шевельнулись, голос охрип. — Ты же должен быть в больнице… Марк устало перевёл на него взгляд, и в его глазах не отразилось ни удивления, ни раздражения — вообще нечего. — Валяться в больнице у меня никакого желания нет, — сказал он ровно. — Там скучно, и я пропускаю всё веселье. Скорбный на это шумно выдохнул, закусив губу. — Но это не шутки, Марк. Если бы ты хотя бы видел себя со стороны… — Это не твоё дело, — отрезал Марк и отвернулся, словно разговор был окончен. Джексон лежал, пытаясь уложить в голове увиденное. Рядом с ним сидел человек — которого он однажды мысленно почти похоронил и которого ни разу в жизни не видел, — больше похожий на тень, чем на живого. Интересно, как на такое отреагировал Джебом, если он вообще в курсе… — Тебе надо быть ответственнее, — сказал скорбный, и в его голосе прозвучало что-то жалобное, как будто он каждый день повторял эту фразу и всё равно не добивался ровным счётом ничего. Запоздало Джексон почувствовал, как внутри у него неприятно сжалось. Фраза Марка отдавалась эхом в ушах, прозвучала так, словно «весельем» тот называл именно то, чего Джексон больше всего боялся — драк, крови, запаха опасности, который пропитывал людей вроде них с головы до ног. Он вдруг подумал, что, может быть, Марк и правда не из тех, кого можно удержать постельным режимом. Может, он уже настолько стал частью этой улицы, этой банды, что даже больничная койка не смогла бы его удержать. Не то знакомство, конечно, которое могло подарить желанные ощущения. — Это же… не шутки, Марк, — продолжал скорбный, и губы у него снова дрогнули, будто он собирался расплакаться. — Да отвали уже, Ёнджэ, занялся бы лучше чем-то полезным — не знаю, сходи посчитай люки на улице, — перебил его Марк всё тем же тихим ровным голосом, который не требовал споров. Джексон слушал и не понимал, как к этому относиться. Он лежал, раздавленный тяжестью бытия, со звенящей болью в челюсти и боку, и смотрел на одного, который должен был быть прикован к больничной койке, и на второго, который ситуацию тоже не одобрял, но бесил своей надоедливостью. И в этом всём снова было что-то ненормальное, неправильное, тревожное, будто мир опять нарушил собственные правила, и теперь ему придётся заново разбираться, где тут реальность, а где сон при температуре 48. Джексон поймал себя на том, что ему даже страшно от этого спокойствия Марка. Потому что, если человек, которому не место в этом ангаре, сидит здесь и говорит, что больница — это скучно… значит, и сам Джексон тоже ошибся с представлениями о том, что безопасно, а что — нет. — Есть у кого обезбол? — сипло выдохнул Джексон, осторожно пробуя приподняться на локте. Мир тут же качнулся, а бок вспыхнул болью. Марк приподнял бровь, глядя на него скептически, но отвечать не собирался. Ёнджэ закатил глаза и протянул, будто жалуясь матери: — Вот только не вздумай падать тут в обморок, мне и так хватает больных придурков на один прямоугольный диван. — Да я ж не прошу вашу последнюю сигарету, — буркнул Джексон и снова рухнул обратно, чувствуя, что тело всё-таки пока против. — Просто хоть таблетку, а то щас в гипс сам себя заверну. И тут дверь ангара хлопнула так громко, что все стены завибрировали от возмущения. Джексон дёрнулся, Марк даже перестал изображать умирающего, а Ёнджэ скорчился, будто его застукали за чем-то неприличным. Ввалились Джинён и Джебом. Причём не просто ввалились, а так, что сразу стало ясно — всю дорогу сюда они ругались. — Ты придурок конченный, — сходу выдал Джинён, хлопнув дверью сильнее, чем требовалось. — Куда ты попёрся, а? С башкой вообще не дружишь! — Да ты заебал уже, — Джебом, влетевший первым, отмахнулся так, словно хотел скинуть назойливую муху. — Лезешь, блядь, куда не звали. Не нравится — не ехал бы! — Ага, конечно, оставил бы тебя одного и потом собирал бы кусками по району! — Джинён ткнул в него пальцем. В его глазах — злость и усталость, и вообще весь вид, что он на пределе своего терпения. — Собрал бы, — фыркнул Джебом и стянул куртку. — Чё, первый раз, что ли? — Да ты, сука, специально нарываешься! — А ты специально ноешь! Джексон на это смотрел с открытым ртом, чувствуя себя школьником, который случайно попал на родительские разборки. Марк фыркнул и отвёл взгляд, будто ему вся эта сцена надоела ещё до того, как началась, а Ёнджэ, напротив, оживился и даже тихонько хихикнул, прикрыв рот ладонью. За Джинёном тихонько и с опущенными головами зашли остальные. Пацаны из банды выглядели так, словно их только что прогнали через какой-то эмоциональный ад. Все притихшие, серьёзные, один даже шаркал ногой, как наказанный школьник. И только Джебом, сияя непобедимым высокомерием, бросил на всех взгляд и протянул: — Чё уставились? Не цирк же, блять. — Ага, цирк с конями, — пробормотал Джинён и бухнулся на стул, продолжая сверлить Джебома глазами. — Ты понимаешь вообще, что ты вытворяешь? — Джинён снова сорвался, резко махнув рукой и задев одного из парней, который тут же отскочил куда подальше. — Бэм теперь так заныкался, что хер найдёшь! — Нашёлся бы, — Джебом моментально огрызнулся, вскинув подбородок. — Нашёлся бы, если б ты, блять, не потащил меня обратно! — Я тебя спас, тупой, — процедил Джинён, ударяя кулаком по столу, и по дереву прокатилась глухая вибрация. — Ты видел, сколько там было стволов? — Да насрать, — Джебом вскинул руки, будто показывал всему ангару. — У меня тоже ствол есть, если ты забыл! — Да-да, один на троих, охуеть какая математика! — Джинён почти вскочил с места, жилка на шее задёргалась. — Тебе жить надоело, а меня ты заодно решил в могилу затащить?! — Не ной, — отрезал Джебом, криво ухмыльнувшись. — Ты сам приперся, я тебя не звал. — Да я тебя теперь вообще хер куда одного отпущу, понял? — Джинён снова ткнул в него пальцем — на секунду в голосе прорезалось нечто братское, — но быстро снова зашипел: — Пиздец, ты как магнит для проблем. — А ты, блять, как магнит для нытья, — парировал Джебом, отмахнувшись, и тут краем глаза заметил движение на диване. Джексон, до этого старательно прикидывавшийся пылью под диваном, осторожно попытался приподняться на локте. Мир снова качнулся, но он поймал на себе взгляд Джебома — резкий, прожигающий, такой, что сразу стало жарко и холодно одновременно. — Очнулся, значит, — произнёс тот нарочито спокойно. — Ну и отлично. Было видно, как сильно Джебом старается успокоить свой гнев, как он потёр лицо ладонями, задышал ровнее, как кинул короткий взгляд на Джинёна, а Джексон совсем не понял, что тот значит. Он подошёл и встал рядом, посмотрел сверху вниз, покусал губы. — Как самочувствие? — спросил он таким тоном, что для всех остальных это прозвучало как холодная издёвка, но Джексон услышал другое. У Джинёна от этого дёрнулся глаз. Он медленно выдохнул сквозь зубы, глядя, как Джебом весь смягчается, превращается в нормального человека, а не в безумно орущую бестию. — Вот… вот, блять, начинается, — прошипел он, откинувшись на стул и закатив глаза. — Босс, хули. Настоящий. — Заткнись, — бросил Джебом беззлобно, не оборачиваясь, но губы его дёрнулись, будто он сдерживал улыбку. В ангаре на секунду стало тише, даже неловкие пацаны сзади уставились в пол, пряча ухмылки. Честно говоря, Джексон всё ждал, когда уже весь этот табор гопников свалит куда-нибудь, оставит их наедине, ведь теперь он совершенно ясно понимал, что от серьёзного разговора ему никуда не деться. Но табор прирос к полу подошвами и, наверное, ждал какого-то внятного указания, но их босс сейчас был слишком занят тем, чтобы не до конца терять лицо, при этом сидя на корточках у дивана, ласково, но пристально смотреть на Джексона. А Джинёну, похоже, было и вовсе наплевать, что происходит вокруг. Он продолжал беситься, это чувствовалось даже на расстоянии. — Кажется, нам надо поговорить, — с тяжёлым вздохом прошептал Джексон. Джебом в ответ согласно кивнул.