Притворись моей женой

Утро выдалось душным, несмотря на бриз с террасы. Длинный деревянный стол стоял прямо под открытым небом, украшенный скатертью с вышивкой и разноцветными бумажными фонариками, подвешенными между виноградных лоз. Вокруг — соседи, дальние родственники хозяев виллы, их дети, пара собак, один пугливый кот. Все ели, пили, говорили, смеялись, и глазели на новых постояльцев. Те были красивы и изящны, словно актёры мелодрамы, которыми любили засматриваться местные сеньоры. Светловолосая «невеста», грациозная и тонкая, как прутик. А её муж, пусть слишком серьёзный, даже немного угрюмый, но от этого ещё более привлекательный. Все тайно шептались, мол, как им повезло увидеть такую идеальную пару вживую. — А расскажите, — раздался голос с другого конца стола, — чем вы занимаетесь на досуге, госпожа? Авантюрин, взмахнув ресницами, театрально положил ладонь на грудь. — О, я… Я играю на скрипке. В основном классику, конечно, Вивальди, Паганини, но иногда позволяю себе Шостаковича. Рацио, пережёвывая помидор, едва не поперхнулся. Его нога вытянулась под столом и, мягко, но уверенно, ударила Авантюрина по щиколотке. Тот даже не поморщился. Наоборот — продолжил с воодушевлением: — А ещё я вышиваю крестиком. Недавно закончила серию по мотивам мозаик из Архива Сияния Янтаря. Очень медитативное занятие, знаете ли. Особенно при тусклом свете звёзд. Веритас напрягся. Авантюрин поймал его взгляд и с сияющей невинностью улыбкой кивнул, мол, всё под контролем. Доктор прикрыл глаза, вдыхая через нос, будто проверяя, насколько глубока его внутренняя выносливость. — А вы, господин Рацио? — теперь вопрос был к нему. Он посмотрел на всех вокруг, на детские глаза, любопытные взгляды пожилых женщин, на мужчин с бокалами в руках — и, наконец, на Авантюрина. — Я занимаюсь скульптурой. — О-о-о! — протянуло несколько голосов одновременно. — Как интересно! — хлопнула в ладоши девушка напротив. — А вы делали когда-нибудь скульптуру своей жены? Рацио немного растерялся. Авантюрин тоже замер, стакан с апельсиновым соком застыл в его руке, словно он ждал чего-то важного. В его глазах отражалось нечто — лёгкое смущение, ожидание, возможно даже… нежность? Доктор не сразу нашёлся, что сказать. — …Работаю над этим сейчас. Над её скульптурой. Очень вдохновляющая модель. Снова этот умилённый вздох. Женщины переглянулись, кто-то даже вытер слезу. И тут, гремя ложкой о тарелку, встал старичок в вязаном жилете. Брови у него были такие густые, что закрывали глаза полностью, а усы так длинны, что казалось, будто они сплетаются с кружевной скатертью. — У меня есть мрамор! — заявил он громко. — Прекрасный материал! Хранил его со времён своей молодости! Пусть мастер ваяет! Вас! Нам на память! Веритас опешил и протестующе замахал руками: — Это… чрезмерно. Мы не… — Никаких «не». Вы и ваша нежная супруга — любовь воплоти! — Символ настоящей страсти! — подхватила хозяйка дома. — Мы поставим её во дворе! — выкрикнул кто-то из родственников. — И будем водить туда детей, — мечтательно сказала соседка. — Чтобы знали, как должна выглядеть настоящая семья! Рацио открыл рот, чтобы возразить, но Авантюрин уже взял его за руку и с видом робкой скромности произнёс: — Если мой муж согласится… я бы с радостью стала вашей музой. Рацио перевёл взгляд на топ-менеджера. Он ожидал увидеть насмешку, но увидел только искру чистого, неприкрытого удовольствия. Авантюрин наслаждался этим моментом. Ложью. Ролью. И тем, что рядом был он — Веритас. Доктор прикрыл глаза. Потом кивнул: — Ладно. Только не обижайтесь, если не получится похоже. Но его уже никто не слушал. Все хлопали, смеялись, поднимали бокалы и пили за счастье молодых. А где-то неподалёку, под завалами строительного мусора и тряпья — ждал старый, но сохранивший свой блеск, мраморный блок, ожидающий рук мастера. После завтрака молодожёны вернулись в свою комнату. Стоило двери закрыться, как Рацио снова стал собой. Он задёрнул шторы, словно кто-то мог подглядывать за ними прямо сейчас. За тонкими стенами ещё слышался слабый гул голосов. Кто-то внизу доедал завтрак, а кто-то включил старый радиоприёмник. Белые тонкие шторы делали солнечный свет приглушённым, погружая спальню в полумрак. Доктор мерил комнату шагами. Взад-вперёд. Его профиль в тени отбрасывался на стену, словно чья-то тень ходила следом. Лоб нахмурен, руки сцеплены в замок за спиной. Время от времени он замирал, поворачивал голову в сторону двери и прислушивался, а потом снова шагал. Авантюрин валялся на кровати на животе, приподнявшись на локтях, будто был в гостях у старой подруги, и лениво перелистывал страницы путеводителя по Бьялло. — Я не могу понять, — вдруг тихо проговорил Веритас, останавливаясь посреди комнаты. — Это у людей здесь такой темперамент… или нас уже подозревают? Он бросил мрачный взгляд на Авантюрина, как будто тот лично расплескал на них подозрения, как кофе по белой скатерти. — Мы вели себя нормально. Авантюрин, не испугавшись взгляда, медленно сел на кровати, поджав под себя ноги в позу лотоса, словно ему было всё равно, что на нём юбка, а не тренировочные штаны. Он улыбнулся слегка снисходительно и отбросил длинные волосы назад: — Док, здесь деревушка. Три дома, одна церковь, и все друг другу двоюродные. Ты хочешь, чтобы они не интересовались молодожёнами с Пир-Пойнта? — Ты переигрываешь, — отрезал Рацио. — Эти твои глупые истории про вышивку и игру на скрипке… Ты не оставляешь лазейки для сомнений. Наоборот — ты их провоцируешь. Доктор подошёл ближе, тень от его сильной фигуры легла на кровать, но Авантюрин даже бровью не повёл. — Если будет проверка, как сегодня, ты можешь провалиться, картёжник. Авантюрин отвёл взгляд и чуть склонил голову вниз. — Я знаю, — выдохнул он. — Однако… не могу с собой ничего поделать. Это место, люди, их лица, шум вокруг… Они… Топ-менеджер замолчал на секунду. Потом неожиданно продолжил: — Они напоминают мне о Сигонии. Рацио замер, как будто кто-то выдернул у него почву из-под ног. Он не смел пошевелиться. Не дышал. Лишь глаза, большие, тёмные, смотрели на Авантюрина с тихим изумлением. Тот провёл пальцем по аляповатому покрывалу, отыскивая в узоре что-то, видимо, только ему понятное. — Моя старшая сестра… она всегда кормила меня первым, а потом уже ела сама. Даже когда еды едва хватало на одного. Мы, авгины, всегда держались друг за друга. Засуха, песок, жара, крики боли… Авантюрин прикрыл веки, вспоминая. — Катика приходили часто. Они похищали детей и сжигали наши палатки. Нас учили не плакать. Плакать — значит терять воду, а воду мы терять не могли. И всё равно, несмотря ни на что, мне порой хочется туда обратно. Он открыл свои гипнотические пурпурно-голубые глаза и взглянул на Рацио. — Потому что тогда я знал: я — часть племени. Люди, земля, страх, любовь — всё было связано. А здесь… — Авантюрин провёл пальцами по узору покрывала, как будто гладил знакомый песок. — Эти люди, они все такие откровенные, дурашливые. И мне от этого тепло в душе. Почти как дома, только без смерти. Веритас стоял, слушая, не в силах пошевелиться. Авантюрин говорил тихо, практически шёпотом, но каждое слово казалось тяжёлым, как шаг по горячей земле. И всё это — его голос, покатая спина, обтянутая шёлковой блузкой, его пальцы, гладящие цветастое покрывало, его лёгкая, будто случайная улыбка — всё это вонзалось доктору под кожу. Он хотел сказать что-то, хоть слово, но знал — если скажет, Авантюрин закроется. Захлопнется, как створки раковины. Поэтому Рацио просто кивнул, едва заметно, и остался в тишине, рядом. Некоторое время между ними царила полная тишина. За стеной прошуршал детский смех, хлопнула дверь, заговорили старики, но всё это звучало как сквозь вату. Веритас вполоборота стоял у окна, глядя на противоположную от кровати стену, где висела репродукция известной картины и старое зеркало. Его лицо отражалось в мутной поверхности, искажённое, как будто доктор сам стал не тем, кем был. Потом он обернулся через плечо, перевёл взгляд на Авантюрина и наконец заговорил. Голос был уже не таким резким: мягче, осторожней: — Просто… не лезь на рожон, игрок. Не говори сложных вещей. Эти люди… они простые. И полюбят тебя только сильнее, если ты будешь таким же простым, как они. Рацио говорил, словно шагал по тонкому льду, проверяя каждый слог на прочность. Авантюрин взглянул на него с этим своим выражением, в котором ещё плескались отблески чего-то невыносимо искреннего. Потом уголок его губ медленно пополз вверх до той самой кривой улыбки, из-за которой хотелось либо выругаться, либо сдаться. — А что, если мне сложно быть простым? — прошептал он. — Это ведь как раз и есть самая сложная роль, разве нет? Рацио фыркнул, но без раздражения. Он подошёл к столу, поправил один из беспорядочно лежавших листов. Совершенно бессмысленно, просто для вида. Авантюрин упал на спину и вытянулся на кровати, сцепив руки под головой, и уставился в потолок. Несколько секунд они снова молчали, но теперь в этой тишине не было опасности. Она казалась почти уютной. — Думаю, не стоит сразу идти в храм, — произнёс Веритас спустя какое-то время, присаживаясь на край матраса. — Это будет… слишком прямолинейно. — Ага, — Авантюрин кивнул, чуть повернув голову. — Нужно выждать время. Надо исследовать достопримечательности, как порядочные туристы. — Притвориться, что у нас медовый месяц. На сей раз, Рацио даже не запнулся и не выплюнул два последних слова. Авантюрин снова улыбнулся, уже теплее. Он потянулся, словно кот, с удовольствием выгибая спину, и зевнул: — Что ж, мы можем взять машину на прокат и посмотреть… что там у них? Старый мост, сад духов, коллизий и камень, который похож на курицу? — Курицу? — доктор, выгнув в удивлении бровь, обернулся на топ-менеджера. — С очень мощной фантазией. Или после вина. Веритас позволил себе лёгкую усмешку, и этой беззаботности — пусть и притворной — в комнате вдруг стало на удивление много. Как будто, несмотря на чужую землю, чужие роли и опасности, они ненадолго оказались в покое. Наедине. Без наблюдателей. Хотя за стеной кто-то, возможно, всё ещё их слушал.

***

Солнце на Бьялло не просто светило, оно словно ложилось на плечи тяжёлым, плотным грузом, от которого невозможно было отказаться. Каменные плиты под ногами раскалялись так, что воздух над ними дрожал, и древние руины, окружавшие площадь, казались зыбкими, будто нарисованными на воде. Свет стекал по колоннам, цеплялся за выбоины и трещины, скользил по выцветшим орнаментам, оставляя за собой ощущение чего-то почти нереального, как будто само время здесь слегка перегрелось и потеряло чёткость. Экскурсовод — невысокий мужчина в соломенной шляпе с широкими полями — говорил без умолку. Его голос был звонким, и он щедро делился именами, деталями событий, легендами. Размахивал руками так, словно не просто рассказывал, а заново создавал историю этого места. Туристы кивали, задавали вопросы. Кто-то фотографировал, кто-то прятался в редкой тени. Веритас шёл чуть в стороне от основной группы. Он слушал, но не экскурсовода, его внимание было рассеяно по пространству, как тонкая сеть: цеплялось за обрывки разговоров, за случайные слова, за интонации. Местные говорили громко, не скрываясь, и не думая, что их слушают. Именно поэтому эти разговоры были ценны — в них не было намерения что-то скрыть. — …сказали, что порт закроют на пару дней… — …да ты что, опять? В прошлом месяце тоже перекрывали… — …говорят, прибыли какие-то важные шишки… — …ну, нам-то что, у нас и так туда доступа нет… Рацио машинально остановился, будто расстегнуть пару пуговиц на рубашке и закатать рукава, но на деле, чтобы запомнить лица. Его ухо ловило каждую интонацию, и в этот момент чужая тёплая рука обвилась вокруг пальцев доктора, сжала ладонь. Без предупреждения, просто, как если бы это было естественным продолжением движения. Пальцы Авантюрина легко переплелись с пальцами Веритаса, тёплые, тонкие, уверенные. Ни капли сомнения, ни намёка на вопрос. — Не смотри так, — мягко проворковал Авантюрин, небрежно улыбаясь и сладко щурясь на солнце. — Ты выглядишь так, будто сейчас кого-то казнишь. Мы же на свидании, милый. Топ-менеджер подчеркнул последнее слово, не моргнув и не отпустив руку. Рацио ничего не сказал. Только выдохнул чуть тягостей обычного и направил взгляд снова вперёд. Отстраниться — означало привлечь внимание, а доктор не был тем, кто идёт на компромиссы с прикрытием. И всё же, ладонь Авантюрина была тёплой. Не навязчивой, а просто удерживающей пальцы, будто это было само собой разумеющееся. Он знал, как играть влюблённого, и делал это слишком хорошо. — Ты пользуешься моментом, — мрачно прошептал Веритас, даже не поворачивая головы. — Без зазрения совести, — кивнул Авантюрин в ответ, и на его губах появилась мечтательная усмешка. Они шли так ещё какое-то время. Рядом, в потоке туристов, под зноем, в шуме голосов, от которого начинало ломить в висках. А потом, когда группа остановилась у очередной полуразрушенной арки, Авантюрин мягко потянул доктора в сторону, как будто просто захотел рассмотреть что-то получше. Они свернули с основной тропы. Узкая улица, уходящая от руин, встретила их прохладной тенью. Цветущие деревья, раскинувшиеся над мостовой, отбрасывали пятнистые узоры света, и розово-оранжевые лепестки медленно падали вниз, цепляясь за волосы, плечи, края одежды. Здесь город ощущался иначе: белёные стены домов, местами облупившиеся, открывали под собой старый, потемневший камень. Кованые балконы, увитые виноградной лозой, нависали над улицей, почти касаясь друг друга. Из окон свисали яркие ткани — алые, жёлтые, синие — колышущиеся на ветру, словно флаги чьей-то личной, крошечной империи. Где-то играла музыка — гитара, мягкие переборы, к которым вплеталось тихое пение. Пахло цитрусами, специями, пылью и чем-то сладким, тягучим, как мёд. Веритас невольно замедлил шаг. Не из-за красоты, из-за несоответствия. — Слишком… обычное место, — тихо произнёс он, бросая взгляд на лавки ремесленников. Авантюрин чуть сжал его пальцы, словно подтверждая, что слышит. — Именно поэтому — самое подходящее, — ответил он лениво. — Здесь никто не ждёт ничего сложного. Они прошли мимо прилавка с керамикой. Женщина, сидящая на высоком табурете, оживлённо спорила с покупателем: — …я тебе говорю, цены поднимутся, когда эти приезжие покинут Бьялло… — …да какие цены, Моника, у нас половина города без работы… Чуть дальше двое мужчин сидели в тени, лениво перебрасываясь словами: — …вчера снова груз не приняли… — …а куда его девать? Всё стоит… — …подожди до конца недели, говорят, движение пойдёт… Рацио слушал, не вмешиваясь, не оборачиваясь. Информация ложилась слоями, не складываясь пока в ясную картину, но уже образуя структуру. — Порт, — негромко сказал он. — Его закрывают не первый раз. — И не просто так, — отозвался Авантюрин. Теперь его голос стал другим: менее игривым, более собранным. — Перекрыть порт — значит остановить торговлю. Или перенаправить её, — продолжил доктор. — Или же очистить пространство, — добавил Авантюрин. — Чтобы никто лишний не видел, что происходит. Они остановились у перекрёстка. Узкая улица расходилась в три стороны, и откуда-то доносился звон посуды, смех, приглушённые голоса. — Но местные не в теме, — заметил Веритас. — Они обсуждают последствия, а не причины. — Потому что их туда не пускают, — спокойно ответил топ-менеджер. — И им не стоит видеть, что там на самом деле происходит. Он наконец повернул голову к Рацио. Взгляд пурпурно-голубых глаз был внимательным, острым, без прежней ленивой насмешки. — Подумай, док, — продолжил он. — Если бы ты строил систему, где происходят… скажем так, не самые законные сделки, ты бы стал вовлекать людей, которые не умеют держать язык за зубами? Веритас чуть склонил голову. — Нет. Я бы оставил их в неведении. — Именно. Они видят движение, но не видят механизма. Лепесток упал на их сцепленные руки и прилип к коже. — Тогда возникает другой вопрос, — тихо произнёс Рацио, спустя пары секунд размышлений. — Почему здесь? Авантюрин чуть усмехнулся уголком губ. — Потому что это не просто Эонами забытая провинция. Он отпустил руку доктора — впервые с того момента, как взял — и сделал пару шагов вперёд, обводя взглядом улицу, дома, людей. — Это место выглядит неприметным, — сказал топ-менеджер. — Бедным, незначительным. Но именно в таких местах проще всего спрятать что-то крупное. Он обернулся через плечо. — Здесь нет лишнего внимания. Нет конкуренции. Нет потоков, которые сложно контролировать. — И есть лояльность, — добавил Рацио, обхватив рукой подбородок в жесте задумчивости. Авантюрин кивнул. — Именно. Люди могут не знать, что именно происходит, но они привыкли, что «так бывает». Что порт иногда закрывается, что приезжают важные гости. Что что-то происходит и лучше бы им не задавать вопросов. Он на секунду замолчал. — Это не система «от своих для своих», — продолжил топ-менеджер тише. — Это система, которая использует «своих», даже не посвящая их в правила. Веритас посмотрел на него внимательнее. — Значит, Порфир Каварелли работает не на локальный рынок? — Разумеется, нет, — усмехнулся Авантюрин. — Здесь просто сцена. Не зрительный зал. Порыв ветра пронёсся по улице, заставив ткани на балконах вздрогнуть, зашуршать. Где-то скрипнула дверь. Они снова пошли дальше. Рядом, но не касаясь друг друга. Сначала это было почти неуловимо: лёгкое ощущение, будто кто-то смотрит. Не в упор, не открыто, а скользя, касаясь краем внимания. Как солнечный блик, который не видишь напрямую, но чувствуешь кожей. Рацио не сразу остановился. Он просто замедлил шаг, позволяя пространству догнать его мысль. Гул улицы, до этого мягкий и рассеянный, вдруг стал дробным, неравномерным. Словно в нём появились пустоты, карманы тишины, в которые проваливались звуки. Авантюрин тоже это почувствовал. Его плечи под тонкой полупрозрачной блузкой напряглись, походка осталась прежней — ленивой, расслабленной, но слишком выверенной. Как у человека, который идёт по тонкому льду и делает вид, что просто гуляет с супругом. — Док, ты тоже это чувствуешь? — почти неслышно бросил топ-менеджер, не поворачивая головы. — Да, — в тон ему ответил Веритас. Пауза. — Сколько? — добавил он. Авантюрин едва заметно прищурился, взгляд скользнул по отражениям в окнах, по тёмным проёмам дверей, по случайным прохожим. — Минимум двое. Возможно больше. — Местные? — Скорее всего, нет. Они не ускорились, но и не замедлились. Они просто… изменили траекторию. Рацио слегка отклонился в сторону, как будто заинтересовался лавкой, Авантюрин — сделал шаг ближе к стене, пропуская мимо себя женщину с набитой продуктами сумкой. Их движения не выглядели синхронными, но между ними уже выстроилась невидимая линия согласия. И всё же ощущение преследования не исчезло, а наоборот — стало сильнее. Чужие взгляды не отлипали. Они скользили по спине, задерживались на затылке, цеплялись за руки, за плечи, за шаги. Словно действительно сканировали. Холодно и методично. — Это проверка, — тихо произнёс Веритас, склонившись к уху Авантюрина. — Или сопровождение, — отозвался топ-менеджер, поправляя волосы, будто смутившись. — Не слишком ли рано? — Возможно, мы уже сделали что-то не так. Рацио резко свернул в узкий проулок, Авантюрин не спросил — просто последовал за ним. Проулок был тесным, душным от влажности. Стены домов сходились так близко, что небо над головой сужалось до тонкой полосы света. Здесь не было ветра. Только застоявшийся воздух и запах старого камня. Шаги за спиной не заставили себя ждать: сначала — один, за ним — второй. Слишком уверенные и тихие, к раздражению молодожёнов — Быстрее, — бросил Веритас. Они ускорились. Сначала перейдя на быстрый шаг, затем — почти на бег. Но пространство будто сопротивлялось. Каждый поворот казался длиннее, чем должен был быть. Улица не заканчивалась. Камни под ногами будто тянули вниз, замедляя, удерживая. Воздух стал вязким, тяжёлым, как в кошмарном сне, где пытаешься бежать и не можешь. Авантюрин тихо выругался сквозь зубы: — Это ненормально… Давай устроим им взбучку? — Нельзя. Мы можем всё испортить, картёжник. Они свернули ещё раз. И ещё. Голоса позади не звучали, только ритмичные шаги. Но этого было достаточно, преследователи не отставали и не приближались. Как будто держали дистанцию намеренно. Как будто… вели. Рацио резко остановился, Авантюрин едва не врезался в него, но успел затормозить. Перед ними стоял человек. Молодой мужчина. Спокойный и расслабленный. Он стоял прямо посреди узкого прохода, будто появился там из ниоткуда. Тёмные вьющиеся волосы касались плеч, а глаза были скрыты под аккуратной чёрной повязкой, завязанной так, словно это было не ограничение, а часть образа. Он улыбался легко и непринуждённо, как будто ждал их. Доктор почувствовал, как внутри что-то резко сжалось. Авантюрин замер рядом, тяжело дыша, переводя взгляд с незнакомца на пространство позади. Шаги прекратились, как ни странно, прекратились. Преследователи остановились. Наступила тишина. Настоящая, плотная, как ткань. Рацио сделал шаг вперёд. — Кто вы? Что вам нужно? — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё же дрогнула сталь. Мужчина чуть приподнял брови — с искренним, почти детским удивлением — и его улыбка стала шире. — Доктор Рацио, разве вы меня не узнаёте? Пауза. — Это же я. Леонардо Верден. Мы с вами вели переписку по поводу нелинейных когнитивных структур и их устойчивости в условиях сенсорной депривации. Авантюрин моргнул. Один раз, потом второй. Он не понимал, о чём идёт речь, но изо всех сил пытался сопоставить происходящее, однако, картина не складывалась. Его взгляд скользнул по фигуре незнакомца, больше похожего на монаха, чем на учёного… и остановился. В волосах мужчины, почти незаметно из-за тени, поблёскивало золотое украшение. Лавровая ветвь с двумя листьями, вплетённая в пряди, повторяющая форму… слишком знакомую, чтобы быть случайной. Рацио тоже это увидел и замер на долю секунды. Потом — едва заметно выдохнул. Напряжение в его плечах ослабло. Не исчезло, но стало управляемым. — Точно, — произнёс он уже спокойнее. — Прошу прощения, господин Верден. Я был слишком… взволнован и не узнал вас. Леонардо мягко качнул головой. — Всё в порядке, доктор Рацио, — Он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Не полностью, а так, чтобы обозначить направление. — Полагаю, нам не стоит здесь задерживаться. Его улыбка не исчезла. — Пойдёмте со мной. Я отведу вас в штаб-квартиру Совета заурядностей. Там мы сможем всё обсудить… в более подходящей обстановке. Позади всё ещё стояли те, кто преследовал их, но они не двигались, ждали, и почему-то не приближались.