Ластиком

      Наутро Ферит выглядит так, будто и вовсе не ложился.       — Ты пробовал спать? — вздыхает Кайя, доставая турку и кофе. — Я поехал только потому, что обещал твоему отцу приглядеть за тобой. Ты себя в гроб загонишь, а мне оправдываться перед Орханом.       Ферит с силой трет лицо. Трясёт головой. Наконец, отрывает от экрана ноутбука взгляд покрасневших больных глаз и этими безумными глазами смотрит на Кайю.       — Так помоги мне, — с отчаянной надеждой просит Ферит. — Я нашёл её. Она занимается на подготовительных курсах в архитектурном. Мне нужно, чтобы ты тоже поступил туда и всё разузнал. Помоги мне, брат Кайя! — теперь надежды в голосе Ферита не осталось совсем, одно отчаяние. И это же отчаяние плещется в его ищущем взоре, обращённом к Кайе.       — Ты спятил, — выдыхает тот, тяжело опуская турку с кипящим кофе на стол подле пустых чашек.       — Окончательно и бесповоротно спятил, — соглашается Ферит. — Только помоги мне!       — Сейран на дух меня не переносит.       — Сейран тебя не помнит! — как самый весомый аргумент с каким-то почти безумным энтузиазмом напоминает Ферит. — Я снова звонил Суне, — признается он, — но она даже трубку не берёт.       Кайя разливает кофе. При упоминании Суны руки предательски дрожат и кофе льётся мимо чашки. Кипяток попадает на обнажённую кожу, будто это и не кипяток вовсе, а кислота. Или это её имя — кислота, что разъедает душу и сердце до тех пор, пока от них не останется ни клочка, ни ошметка?       — Черт! — шипит Кайя. Кипяток жжёт. Но её имя жжёт сто крат больнее. — Ты так и не можешь её отпустить? — спрашивает он у Ферита, опуская перед ним чашку с кофе.       — А ты смог?       Кайя молчит. Перебирает в памяти события минувшего года. Взвешивает их, словно на весах. И молчит. Если бы он мог...       — То-то же, — выдыхает Ферит и отпивает кофе. Кофе горчит на языке. Ферит морщится, но продолжает пить. Когда на дне чашки не остаётся ничего, кроме мутной чёрной жижи, он просит вновь: — Помоги мне, брат Кайя!       Кайя вздыхает:       — Ты не отстанешь, пока я не соглашусь?       — Посмотри на это с другой стороны, — с прежним безумным воодушевлением продолжает Ферит, окрылённый вновь найденным аргументом. — Ты ведь хочешь, чтобы она была счастлива. Хочешь убедиться, что отец не бьёт её и не заставляет снова выйти замуж. Хочешь ведь? — И не дожидаясь ответа, продолжает: — Сама она тебе не скажет. Не скажет, не скажет! Ты не хуже меня это знаешь. Мама Эсме тебе тоже не скажет. Остаётся Сейран! — торжествующе заключает Ферит.       Кайя смотрит на дно своей чашки, на гущу, растекшуюся по её стенкам так, что впору звать прорицательницу, чтобы она поведала, что готовит грядущее. И молчит. Думает. Взвешивает. Хотя в глубине души знает — он уже всё решил.       — Сейран ничего мне не расскажет.       — Зато по её поведению ты сразу всё поймёшь! Ну же! Соглашайся!       Вдох. Выдох. Вдох. И на выдохе, будто в омут с головой:       — Хорошо. Я помогу тебе.

***

      На взгляд Кайи всё проходит слишком легко. Да, занятия уже начались. Да, к ним нельзя присоединиться. Но для внука Халиса Корхана сделают исключение. И нет, его родственные связи не будут афишировать. И нет — никаких вступительных испытаний проходить не надо. Для их университета это большая честь.       Кайе противно от всего этого. Ферит же — доволен своей удавшейся аферой. Он с таким воодушевлением и энтузиазмом выбирает в художественном салоне карандаши и бумагу, что Кайе хочется сказать ему, чтобы он шёл на эти занятия сам. Но Сейран на дух не переносит Ферита. А Кайе претит этот спектакль. Какой-то замкнутый круг.       Сюрреализма ситуации добавляет реакция девчонок на самого Кайю, когда днём он приходит на занятия в первый раз. Со своими цепочками, кольцами и татуировками он выглядит среди этих детей, младше его на пять-семь лет, как белая ворона. И понимает: это была плохая идея, Ферит. Очень плохая. Но Сейран смотрит дружелюбно, без прежней настороженности и неприязни, и Кайя устраивается поближе к ней. Он же за этим сюда пришёл, так?       — Привет! Я Кайя! — во время перерыва обращается к бывшей свояченице он.       — А я Сейран, — улыбается в ответ та, и первый лёд сломан.       Кайя использует всё своё обаяние, чтобы понравиться ей. Они болтают о его татуировках, о Стамбуле, о планах на поступление Сейран, а девчонки за соседними местами будто пытаются прожечь на его спине дырку.       — Ты привлёк их внимание, — улыбаясь, кивает на них Сейран.       — Твоих подружек? — Кайя будто не замечает повышенного внимания к своей персоне.       — Они не мои подружки, — качает головой Сейран.       — Нет? — театрально удивляется он. Потом признаёт: — У меня тоже нет друзей в Турции. Только кузен.       Сейран оставляет реплику без ответа, сосредоточившись на своём натюрморте.       — У тебя хорошо получается, — спустя какое-то время произносит Кайя. Он не видел прежде её работ, поэтому говорит совершенно искренне: — У тебя талант.       Сейран расцветает. И до самого конца перерыва они снова болтают: о работах, о том, что Сейран самоучка и ей пришлось учиться по урокам на Ютьюбе. Кайя просит показать её работы и обещает в ответ показать свои.       И после занятия они тоже выходят вместе.       Кайя провожает Сейран до раскидистого старого дерева возле ограды, где Сейран уже ждут.       — Спасибо, что проводил, Кайя, — улыбается ему на прощание Сейран. Но взгляд его прикован к другой.       — Ты!.. — выдыхает Суна, и Кайя никак не может понять, чего полон её взгляд: неверия или неприязни. — Что ты здесь делаешь?       — Суна? — Сейран в недоумении переводит взгляд с одной на другого. Кайя молчит. Не знает, что сказать. Он так надеялся узнать хоть что-то о Суне, а теперь когда она стоит перед ним...       — Что ты здесь делаешь? — с нажимом повторяет она.       — Вы знакомы? — удивленно вопрошает Сейран и её голос возвращает Кайю из состояния растерянности.       — Здравствуй, Суна, — лучезарно улыбается он, нацепляя на лицо маску беспечного «плохого парня», какую всегда носил в самом начале их знакомства.       Суна кривит губы. Раздувает ноздри. Морщит нос.       — Зачем ты приехал? — Кайя опять никак не может разобрать этот оттенок в её голосе: горечь или горесть, что это?       Кайя всё так же беспечно пожимает плечами, на ходу придумывая ложь, шитую белыми нитками:       — Дед настоял, чтобы я получил образование в Турции. Я выбрал Антеп.       — Давно ли ты стал покорным внуком, Кайя? — Разочарование? Кажется, в этот раз точно — разочарование.       Кайя снова беспечно пожимает плечами и оставляет её вопрос без ответа.       — Не ври мне, Кайя!       — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?!       Лицо Суны покрывается некрасивыми красными пятнами. Гнев искажает его черты. Делает ли его безобразным? Нет. В гневе её лицо становится живым. Настоящим. А не той застывшей восковой маской, которую Кайя видел перед разводом. Вот только, помнится, когда он видел Суну в подобном гневе в последний раз — он получил оплеуху. Совершенно незаслуженную, на его взгляд. Вот и теперь Суна вся подбирается, сжимается, точно тигрица перед броском, и подлетает к Кайе, упираясь прямо ему в грудь острым пальчиком.       — Не смей! Слышишь! Не смей больше к нам приближаться!       Пальчик тычет в незастегнутый вырез рубашки. Острый ноготок царапает кожу прямо над татуировкой. А Кайя не может отвести взгляда от лица Суны — как же он скучал.       Внезапно выражение на её лице меняется. И Суна застывает, прикованная взглядом к району его солнечного сплетения.       — Что это? — В её голосе больше нет гнева, только неуверенность и удивление.       Кайе не нужно смотреть, чтобы знать, что именно она увидела. Он чувствует, как ее пальцы ощупывают цепочку на его шее, а потом вцепляются в подвешенные на ней кольца. Он видит, как взгляд Суны скользит по их блестящей золотой поверхности, а потом застывает, пока она изучает буквы и цифры, складывающиеся в имена и дату.       — Что это? — снова повторяет она.       Но Кайя не видит смысла признавать очевидное. Он забирает обручальные кольца из её нерешительных пальцев и, коротко кивнув на прощание Сейран, оставляет Суну вместе с этой растерянностью.

***

      — Что это было? — указующий жест Сейран простирается вслед удаляющейся спине Кайи.       — Ты правда не узнаешь его? — недоумевающе переспрашивает Суна, всё ещё не способная прийти в себя после увиденного. И в ответ на по-прежнему непонимающий взгляд сестры добавляет: — Это Кайя, мой муж. Он приходил вместе со мной к тебе в больницу, когда ты болела. — Слово «бывший» пропадает само собой, как само собой вновь накатывает понимание: всё в жизни Сейран, что не касается её самой и Ферита, — даже если это жизнь её сестры, — всё это не имеет значения.       Сейран только шокированно смотрит в ответ.       — Твой муж? Твой бывший муж? — В отличие от Суны Сейран не теряет эпитета, описывающего степень нынешнего родства Суны и означенного мужа.       Суна пропускает реплику сестры мимо ушей.       — Кузен Ферита. И, да, Ферит тоже в Антепе. И он хочет с тобой встретиться.       Сейран бледнеет и как будто немного пугается:       — Зачем?       — Ферит любит тебя. — Суна констатирует совершенно очевидную вещь, а сама думает о том, зачем приехал Кайя. О том, почему он продолжает носить у самого сердца эти кольца. И что-то внутри неё с затаянной надеждой шепчет: дело не только в Ферите, и совсем не в приказе дедушки поступить в турецкий университет.       Сейран тяжело вздыхает:       — Я тысячу раз слышала о Ферите и его любви. Вот только я его не люблю.       — Раньше любила, — пожимает плечами Суна. А сама думает о том, что раньше Кайя говорил, что влюблён в неё. А теперь? Что он чувствует теперь?       — Нечестно напоминать мне о том, чего я не помню! — по-детски восклицает Сейран.       — А честно заставлять всю семью отказываться от их жизней только потому, что ты этого не помнишь? — раздражение и обида прорываются наружу и здесь и сейчас Суне совсем не стыдно из-за них. Возможно, позже она пожалеет о своих словах, но в эту минуту она жалеет совсем о другом.       — Что ты такое опять говоришь? Что с тобой такое, сестра?       — Я говорю, что никто из нас не счастлив здесь. Отец просил устроить тебе встречу с Феритом. Тётя велела не дурить и возвращаться в Стамбул. Мама встречалась с ним и ни слова никому из нас не сказала. И только ты, Сейран, как страус спрятала голову в песок и, прикрываясь своей амнезией, не хочешь замечать очевидного: мы изменились! Всё изменилось! — Суна почти кричит от уже ничем не сдерживаемого гнева и отчаяния.       — Ты винишь меня в моей болезни?       — Нет, — вздыхает Суна, как будто с криком весь воздух разом покинул легкие. А затем почти шепчет, показывая рукой в ту сторону, куда ушёл Кайя: — Я виню себя в том, что ради тебя я отказалась от чего-то важного. И только потеряв, я начала понимать, насколько важным это было.       — Так ты его любишь?! — голос Сейран наполнен откровенным неверием.       — Я... Я не знаю.       У Суны нет ответа. Откуда ей знать, какая она, любовь. Что она видела? Любовь Сейран и Ферита, от которой страдали не только они оба, но и все вокруг. Что она чувствовала? Разве её собственная история с Абидином была любовью, когда он отказался от неё после её насильного брака с Саффетом?       — Я не знаю, — вздыхает Суна. — Но я знаю, что он приехал в Антеп. И у него на шее — наши обручальные кольца.