Ластиком

      Суна пытается найти успокоение в привычной рутине. Подмести полы внутреннего дворика. Вымыть их. Вытрясти подушки и покрывала. Приготовить обед. Простые понятные действия, которые занимают руки, но не разум. Разум неизменно стремится туда, где под подушкой в их общей с Сейран спальне укрыта ото всех кожаная папка. Туда, где равнодушные буквы складываются в слова «Брак расторгнут». Туда, где в темноте этой самой спальни по ночам под ровное дыхание спящей Сейран, глядя в потолок она пытается убедить себя, что сама этого хотела, а после — не выдерживает и впервые за все эти недели находит его страницу в Инстаграм. Ничего. Последний пост — его фотографии на пирсе, которые сделала она сама. Ещё до обострения болезни Сейран. Как будто в другой жизни. Суна проверяет страницы всех членов семьи, надеясь или страшась, — она сама не может сказать, — увидеть знакомую кудрявую макушку. Но ничего. Его нигде нет. Словно он исчез. Словно какой-то злой дух стёр его ластиком не только из её жизни, но и из жизни всей семьи, из самой вселенной. На секунду Суна представляет — какого это жить в мире, в котором его нет. И замирает в ужасе. В мире без него — она была бы замужем за ещё одним Саффетом. Или Тарыком. Была бы бесплотной тенью. Молчаливым приложением к тому, кого выбрал бы для неё отец. Для Кайи тенью она никогда не была. И выбрал его не отец. Она сама. Сама согласилась на этот брак. И сама пожелала расторгнуть.       И пальцы сами по себе, словно Суна не имеет больше над ними власти, набирают Кайе сообщение. Всего одно слово: «Привет». Но вовремя спохватываются, и сообщение так и остаётся в неотправленных черновиках.       А ночью ей впервые за всё время их знакомства снится Кайя. Во сне он сидит на терассе особняка Корханов и что-то рисует в своём блокноте в то утро, когда впервые назвал её морской феей. В то утро, когда растревоженная словами Ифакат сама Суна впервые взглянула на него не как на назойливого соперника Ферита, чинящего ему каверзы и козни, а как на мужчину. Мужчину, заинтересованного в ней, в Суне. Но в тот момент, когда во сне Суна приближается к кованной скамье, на которой сидит Кайя, в тот момент, когда он оборачивается к Суне, — будто кто-то невидимый стирает его, как сам Кайя минуту назад стирал ластиком неудавшуюся линию. Суна остаётся на терассе одна. И лишь ветер треплет её волосы и называет морской феей.       В реальности же Суна просыпается в своей постели, дома в Антепе. И до самого утра не может ни сомкнуть глаз, ни остановить бегущих из них слез.       Привычная рутина вклинивается в этот поток, не оставляя ни минуты времени наедине со своими мыслями: приготовь завтрак, сходи на рынок, приберись, приготовь обед, снова приберись. И держи лицо. Каждую секунду держи лицо. Ни отец, ни мама, ни — особенно! — Сейран не должны видеть, как сильно выбила Суну из колеи полученная папка. Одно дело — знать, что документы оформляются. Может быть, даже втайне надеяться, что всё ещё можно переиграть назад. И совсем другое — доказательство в руках того, что обратной дороги нет. Кончено.       А потом ей звонит тётя.       — Когда вы возвращаетесь? —вместо приветствия ворчливо вопрошает Хаттуч.       — Тётя, но ведь Сейран...       — Я не Сейран, я тебя спрашиваю: когда вы возвращаетесь? — перебивает Суну она. — Оба мальчика улетели в Антеп. Но оба они нужны Халису здесь.       — О чем ты говоришь, тётя? — никак не может взять в толк Суна.       — Я говорю, — чуть не по слогам, как умственно отсталой, повторяет Хаттуч, — что оба мальчика улетели в Антеп. И Ферит поклялся деду, что не вернётся в Стамбул без Сейран. И я спрашиваю тебя — когда вы возвращаетесь?       — Но, тётя... Мы с сестрой получили документы на развод.       — Пфф! — голос Хаттуч полон пренебрежения. — Не будь дурой — ты не хуже меня знаешь, что ни один из мальчиков не хотел развода. Как не хуже меня знаешь: Сейран и Ферит снова сходились столько же раз, сколько и расходились. И ты будешь совсем дурой, если упустишь своего мужа.       — Но, тётя...       — Не «тетькай»! — строго перебивает Суну Хаттуч.       Суна вдыхает. Выдыхает. И уже тверже повторяет снова:       — Но, тётя, я впервые от тебя слышу, что Ферит и Кайя, — Суна искренне надеется, что тётя не услышала, как на имени бывшего мужа предательски дрогнул голос, — в Антепе.       — Значит так, — шумно выдыхает Хаттуч. — Даю вам времени до конца недели. И чтобы в понедельник вы были дома.       — Но, тётя, наш дом здесь.       — Дом женщины там, где дом её мужа, — строго напоминает тётка. — А дом твоего мужа и дом Ферита — в особняке их деда.       И Хаттуч вешает трубку, оставляя за собой последнее слово. А Суна, оглушенная, остаётся сидеть на собственной кровати и невидящим взглядом смотреть в зарешеченное окно комнаты.       В Антепе. Он в Антепе. Он приехал. Зачем?       Пальцы по собственной воле тянутся за телефоном. Набирают на быстром доступе: «Кайя».Идет соединение. Суна успевает сбросить его за секунду до того, как появляются гудки.       Суна судорожно пытается сообразить, кого она может расспросить о его приезде. Ферит! Она занесла его в чёрный список, едва самолёт оторвал шасси от взлётно-посадочной полосы в Стамбуле. Ожидаемо Суна обнаруживает три сотни пропущенных звонков от него. Последний — только вчера. К кому ещё мог пойти за помощью Ферит? Мама! Мама, которая так и не смогла родить отцу собственного сына, всегда любила и жалела Ферита, как родного. И если не к Суне — Ферит мог пойти за помощью и новостями о Сейран к её матери, к Эсме. Та бы ни за что ему не отказала, просто бы не смогла.       Суна подрывается с кровати, выбегает из комнаты во внутренний двор и направляется в кухню, когда слышит со второго этажа голос отца:       — Суна! — кричит он. — Принеси мне кофе!       Суне остаётся только подчиниться.       Когда она заходит с подносом в гостиную, Казым сидит на низком диване. Он резким жестом указывает Суне, где поставить поднос, а потом небрежно бросает:       — Сядь.       Суна в замешательстве. Отец будто бы изменился после всего — после собственной клинической смерти, после болезни Сейран, — но после возвращения в Антеп он словно забыл о существовании старшей дочери.       — Ты ничего не хочешь сказать мне, Суна? — Отец привычно тянет гласные и перебирает пальцами чётки. И этот мерный стук бусин — зёрен! зёрен! — и этот дом, и даже запахи вокруг — все это вновь возвращает Суну в то время, когда в их дом ещё не пришли свататься Корханы, возвращает её к той, старой, забитой Суне.       Отец шумно отпивает кофе и этот звук возвращает Суну обратно в реальность.       — Я не понимаю, о чем ты, отец, — неуверенно качает она головой.       — Ферит в Антепе, — со значением произносит он, будто ожидая её реакции.       — Я...       — Ты что-то слышала об этом? — Казым хищным взглядом впивается в лицо дочери, будто пытается разглядеть там малейший намёк на ложь.       Суна выдыхает. Стряхивает с себя наваждение. В конце концов ей нечего скрывать. В конце концов — она больше не та Суна, что три года назад.       — Я услышала об этом от тёти только пять минут назад, отец.       — Жаль. — Казым делает новый глоток. Склоняет голову набок. И пристально смотрит на Суну. — Суна, дочка, надо помочь Фериту. Надо помочь ему встретиться с Сейран, — деланно безразлично произносит Казым. Но за этим деланным безразличием Суне слышится приказ.       — Зачем? — бесконтрольно вырывается у неё.       Казым кривит губы. Топорщит усы. Перебирает чётки.       Наконец отвечает:       — Это не Сейран хотела с ним развестись, а её болезнь. Ты уверена, что когда память вернётся к твоей сестре, она не будет жалеть об этом?       У Суны схватывает горло. Сдавливает его, словно в стальных тисках. Она пытается сглотнуть, пытается вздохнуть — и не может. В гортани будто камень застрял, будто язык к небу прилип.       Казым выжидающе смотрит. Пьёт свой кофе. Шевелит усами. Поигрывает четками.       — А я? — наконец выдыхает, выплёвывает этот камень Суна. — Ты не хочешь спросить, не жалею ли я, отец?       Казым удивленно поднимает брови:       — Разве не ты жалела о свадьбе с тем парнем? Разве не хотела с ним развестись? Я заставил тебя выйти за него. Принудил. Видишь — я признаю свою ошибку. Я принимаю твоё решение. Но Сейран, Суна, это совсем другое дело. Разве оставить Ферита было её решением?       Суна порывисто поднимается со своего места. Отходит к окну. Отворачивается от Казыма. И, глядя сквозь зарешеченное окно на синее небо над головой, отвечает:       — Кайя, отец. Его имя — Кайя. И если бы я правда хотела с ним развестись — я бы сделала это, не дожидаясь болезни Сейран. Он, — и это «он» многозначительно повисает между ними, — никогда ни к чему не принуждал меня, отец.       Казым молчит.       Он мог бы припомнить Суне и нелепую интрижку её мужа с Пелин, и безобразную ссору на глазах всей семьи, когда Кайя поднял руку в её сторону, и её собственные, так ею и не опровергнутые слова на семейном ужине Корханов о том, что она хочет развестись. Он мог бы припомнить ей это всё. Но он молчит, будто впервые задумался над тем, а чего же хотела сама Суна на самом деле.       — Он приехал вместе с Феритом, ты знаешь? — прерывает возникшую тишину Суна.       — Что с того? — передёргивает плечами Казым. — Разве он за тобой приехал? Разве к тебе приехал? Разве он искал встречи с тобой, когда вместе с Феритом приходил в этот дом? Скажи мне, Суна?       У Суны перехватывает сердце.       — Приходил? — едва слышно выдыхает она.       — О чем я тебе уже полчаса талдычу! — голос Казыма полон раздражения. — Ферит приходил просить помощи твоей матери. И надо ему помочь.       Ферит. Снова Ферит. Почему всё в жизни Суны всегда должно вращаться вокруг Ферита и Сейран?       — Нет, отец, — твёрдо произносит она. — Я не буду делать ничего за спиной у сестры.       И Суна уходит, впервые оставив последнее слово за собой.