Иллюзия Диктатора

«Предать – не значит просто солгать. Это значит взять нож, который вонзили в твою спину, и с любовью вогнать его в сердце того, кто тебя прикрывал.» — Из недописанного стихотворения Августы, сожженного позже той же ночью Комната. Не комната – позолоченный гроб. Глубокая ночь, придавленная бархатными шторами, но для Августы время потеряло смысл. Оно капало, как яд, со скрипучих шестеренок напольных часов, отмеряя ее агонию. Она сидела за письменным столом – массивным, резным, символом власти Листов, который теперь казался плахой. На столе – не бумага. Белая плоть, ожидающая клейма. И ультиматум Матери, переданный Джудит с лицом, выражавшим не столько злобу, сколько глубокое, прогорклое удовольствие от ее муки: «Дочь.  Рассвет – твой последний суд. На столе к утру: публичное заявление. От твоего имени. Твоим почерком.  Объект: Лилиан Ост.  Суть: воровка, шлюха, шантажистка. Совратительница несовершеннолетних (намекни, но не переусердствуй – формальности). Вовлекла тебя в разврат, наркотики, связи с преступным отребьем бабки-воровки. Подробности – твоя фантазия. Сделай убедительно. Сделай грязно.  Или... К рассвету мой двойной агент Бром и его крысы найдут ту шлюху. Не просто убьют. Сломают. По частям. Покажут столице, что бывает с мусором, который лезет к Листам. Старуху-ведьму – на кол. Альфред Шварц уже рвется к тебе «побеседовать» о твоем... сотрудничестве с отбросами. Помнишь Альфреда, Августа? Он помнит тебя в ванной. Говорит, выросла... интересная.  Выбор за тобой.  Твоя Мать. И Судья.» Рядом с ледяным пергаментом ультиматума лежал камень. Тот самый. Темно-зеленый, гладкий, с прожилками, как застывшие реки на чужой планете. "С места, где тихо и красиво... и как ты." Августа схватила его. Холодный. Неестественно тяжелый. Как отрубленная голова. Она впилась в него ногтями, пытаясь ощутить хоть каплю того покоя, но камень молчал. Лишь прожилки под ногтями напоминали кровь. — Пиши, Августа, — шипение Конрада не звучало в ушах. Оно пульсировало в висках, как гнойный нарыв. — Пиши, если хочешь дожить до утра. Твоя святая мамочка не блефует. Альфред... он не просто "помнит". Он мечтает повторить. А ту твою гадалку? Представь, что сделают с ней Бром и его шавки? Они не просто убьют. Они развлекутся. Сломают пальцы, которыми она карты тасует. Выбьют зубы, чтобы не смеялась под дождем. А потом... ну, ты знаешь, что потом. И все потому, что ты – слабая, жалкая тень! Как в школе. Как всегда! — ЗАТКНИСЬ! — мысленный вопль сорвался в пустоту. Она схватила перьевую ручку – фамильную реликвию, тяжелую, холодную. Серебряный ворон на набалдашнике смотрел на нее мертвым глазом. Перо дрожало, выписывая первые, робкие слова: «Я, Августа фон Лист, доведенная до отчаяния и подвергнутая нечеловеческому давлению...» ПЛЮХ. Чернильная капля – густая, синяя, как венозная кровь – упала на «отчаяния», расползаясь жирным, уродливым пятном. Грязь. Августа вскрикнула, срывая лист, комкая его в тугой шар. Это была кожа Лилиан. Она швырнула комок в камин. Не могу. Не могу! В глазах вставали картины: Лилиан Ост, смеющаяся под дождем, капли на ресницах. Лилиан Ост в оранжерее, ее теплая рука, сжимающая кулон Нины. "Меня тоже тянет к тебе..." Серебряная капля на ее собственной шее вдруг раскалилась докрасна, прижигая кожу над ключицей. Боль была реальной, острой. Предательство уже жжет. — Слюнтяйка, — проскрежетал Конрад, его голос смешивался со скрипом часов. — Все та же испуганная мышь. Помнишь туалет? Помнишь, как я прижал тебя к кафелю? Ты тогда тоже только смотрела. Беззвучно. И сейчас будешь молчать. Пока Альфред не заставит завопить. СТУК. Не в дверь. В самое сердце. Дверь распахнулась без спроса. Вошла Мать. Не человек. Смерть в жемчугах и норке. Дорогие духи – тяжелые, удушающие – накрыли комнату волной, перебив запах ее страха. Она прошла к окну, спиной, созерцая предрассветную тьму. — Время истекло, Августа, — голос был мягким, бархатистым, как похоронный саван. — Бумага пуста. Как и твоя ценность для этого дома. Думаешь, твои сопливые чувства к уличной шмаре стоят чего-то? Она медленно обернулась. Ее глаза – бездонные колодцы ледяного безразличия – упали не на дочь, а на камень в ее сведенной судорогой руке. — Камешек? Мило. Последний сувенир перед казнью? Легкая усмешка тронула ее безупречно накрашенные губы. — Ты – Лист. Ты – плоть от плоти вековой лжи и власти. Или... Пауза. Губы сжались в тонкую ниточку. — ...ты просто ошибка. Грязь на фамильном гербе. Как та тварь Ост. Выбор прост. Стань оружием рода. Или... Она сделала шаг вперед. — ...стань мишенью. Альфред уже внизу. Он соскучился. Говорит, хочет напомнить тебе... уроки чистоты. А потом он займется твоей гадалкой. Лично. Чтобы ты слышала. Она повернулась к двери. — Тридцать минут. Бумага. Или ад. Твой ад. Дверь закрылась беззвучно. Слова не ударили. Они раздавили череп. Альфред. Его жирные пальцы, запах дешевого табака и пота, его дыхание на затылке в ванной, когда ей было двенадцать... Рвотная волна подкатила к горлу, горькая, желчная. Она сглотнула, чувствуя, как жжет пищевод. Лилиан Ост... Альфред... ее крики... Бром... Бабуля на колу... Из-за меня. ВСЕ ИЗ-ЗА МЕНЯ! — ПИШИ, СУКА! — рев Конрада слился с хриплым шепотом Альфреда из памяти, с холодным голосом Матери. — ХОЧЕШЬ ЖИТЬ? ПИШИ! Августа рванула к столу. Глаза остекленели. Сознание отступило, уступив место древнему, животному страху. Рука сама схватила ручку. Перо вонзилось в бумагу, как нож, рванув ее. Чернила хлынули потоком грязи, яда, самоуничтожения. «Я, Августа фон Лист, в полном сознании и без какого-либо принуждения, заявляю о чудовищных деяниях некоей Лилиан Ост, известной проститутки и аферистки, промышляющей в притонах трущоб Сектора Д.  Данная особа, воспользовавшись моей юношеской наивностью и тяжелым эмоциональным состоянием (после смерти близкого человека), навязала мне общение под предлогом "духовной поддержки". Постепенно, используя изощренные методы психологического воздействия и, как я подозреваю, легкие наркотические вещества, добавленные в напитки, она втянула меня в омут разврата и криминала.  Ост систематически ВЫМОГАЛА у меня крупные суммы денег (общей суммой не менее 50,000 крон) и фамильные драгоценности (прилагается нотариально заверенный опись утраченного: бриллиантовая брошь "Утренняя роса", жемчужное колье бабушки Эльзы, золотые часы с гербом отца). Она угрожала РАЗОБЛАЧЕНИЕМ лживых и порочащих сведений о якобы имевшей место между нами Гомосексуальной Связи и моем УЧАСТИИ в ее грязных делах – воровстве, проституции, распространении наркотиков "брешь" из притона ее бабки, известной воровки и сводницы.  Через Ост я была вынуждена контактировать с отбросами общества – наркодилерами, сутенерами, насильниками (включая некоего Брома, ранее судимого за убийства). В их присутствии мне неоднократно намекали на возможность "легкого заработка" моим телом, а Ост ПОДТВЕРЖДАЛА мою "податливость".  Кульминацией ее мерзких действий стала попытка ИЗНАСИЛОВАНИЯ меня в состоянии наркотического опьянения, подстроенного ею же. Только чудом и моему отчаянному сопротивлению мне удалось избежать... завершения этого акта.  Я требую НЕМЕДЛЕННОГО и СУРОВОГО наказания для Лилиан Ост и разгрома всей ее преступной группы! Я готова предоставить все необходимые доказательства и дать показания.  Стыд и боль не позволяют мне умолчать об этом дальше. Я умоляю власти защитить других молодых девушек от этой хищницы!» Каждое слово было изнасилованием памяти. Она описывала их разговоры в кафе как "вербовку", ее смех – как "развратный намек", оранжерею – как "место для оргий", кулон Нины – как "вымогаемый трофей". Она превратила доверие – в "наркотическое воздействие", нежность – в "гомосексуальное насилие", спасение в переулке – в "отчаянное сопротивление изнасилованию". Она вываливала ведра грязи на единственный чистый свет в своей жизни. Перо скрипело, рвало бумагу, чернила брызгали, пачкая пальцы, манжеты платья – физическая грязь предательства. Серебряный кулон жгло теперь не как уголь, а как раскаленный прут каленого железа. Прости. Прости. Прости. Молитва стучала в висках, но рука двигалась сама, одержимая демоном самосохранения. Подпись. Августа фон Лист. Она вывела ее с леденящей четкостью, с горделивым размахом – как учили в школе Корф. Надгробная плита на могиле Августы-человека. Она отшвырнула ручку. Она упала на ковер, оставив синюю кляксу – еще одна могила. Слабый, жидкий свет зари пробился сквозь щель в шторах. Он упал на письмо. Чернила заалели, как свежая кровь на снегу. Августа поднялась. Подошла к секретеру. Выдвинула потайной ящик. Там, под шелковыми лентами, лежал рисунок. Акварель. Оранжерея. Пыльные лучи, пробивающиеся сквозь разбитый витраж с райской птицей. И два силуэта – ее и Лилиан Ост? Или просто два пятна света? Стоящие близко. Последний островок. Она взяла рисунок. Посмотрела на него. Потом на письмо – на гнойник лжи. Беззвучный стон, как у раненого зверя, вырвался из ее горла. Она поднесла рисунок к свече в бронзовом подсвечнике. Пламя жадно лизнуло уголок. Бумага почернела, свернулась, побежал огонь по пыльным лучам, по силуэтам... Пламя коснулось пальцев. Она не отдернула руку. Боль была искуплением. Она швырнула горящий комок в холодный камин. Смотрела, как огонь пожирает последнее свидетельство тишины и красоты, как угольки рассыпаются в пепел. Кремация души. — Готова? — голос Матери. Она стояла в дверях, небрежно опершись о косяк. В руке – бокал с чем-то темным. — Рассвет настал, дочь. Августа не обернулась. Она смотрела на пепел. В глазах – ничего. Пустота космоса. Или дна океана. Она медленно повернулась. Лицо – маска из белого мрамора. Ни слезы. Ни трещины. Она взяла со стола письмо – лист, пропитанный ядом, еще влажный в местах густых клякс – и протянула Матери. Рука не дрогнула. Мать взяла бумагу. Пробежала глазами текст. На ее безупречном лице появилось что-то вроде улыбки. Не теплой. Удовлетворенной. Как у кошки, выпустившей когти после удачной охоты. — Отлично, — она свернула лист трубкой, похлопав им по ладони. — Очень... убедительно. Грязно. По-нашему. Ты наконец-то поняла, что значит быть Листом. Она сделала глоток из бокала. — Теперь можешь отдохнуть. Ты заслужила, хорошая девочка. Слова "хорошая девочка" прозвучали как плевок на могилу. Она вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. Звук захлопнувшейся ловушки. Августа стояла посреди комнаты. В одной руке – все еще сжатый камень Лилиан Ост. Он был ледяным и невыносимо тяжелым. В горле стоял вкус желчи и чернил. На шее кулон Нины жёг плоть клеймом предательства. Она подошла к окну, распахнула шторы. Рассвет был не розовым. Он был кроваво-багровым. Как синяк на лице избитой женщины. Как чернила на бумаге. Как ее внутренности. — Ты сделала это, — голос Конрада был тише, но тверже. Не насмешливый. Признающий. — Ты переступила. Добро пожаловать в настоящий мир, Августа Великая. Ты наконец родилась. Иди и царствуй в грязи. Ты ее заслужила. Августа не ответила. Она смотрела на кровавый рассвет, сжимая камень до хруста в костяшках. Камень мира и тишины. Теперь – первый камень в фундаменте ее диктатуры. Она чувствовала, как что-то внутри окончательно умерло, сгнило и затвердело в черный алмаз бесчеловечности. Пустота заполнялась новой субстанцией – холодной, тяжелой, беспощадной властью. И первым ее актом было это письмо. Грязное, вонючее, предательское. Ее манифест. Ее крещение. Она смотрела на кровь на горизонте и чувствовала, как впервые за всю жизнь встает во весь рост – Августа Великая. Диктаторша в эмбрионе. И ей уже не было пути назад.