Спасение от отверженных

Это случилось в одно мгновение. Только что она лежала на кровати, лениво перелистывая потёртые страницы подросткового романа — и вот уже сидит на чужом диване, в мире, который будто собрали вслепую из обрывков реальности. Но паника не пришла. Ни бешеного стука сердца, ни липкого пота. Лишь тихое, вязкое чувство потерянности, как в затяжном сне, где всё идёт не так, но ты не можешь проснуться. Она медленно подняла руки. Левая — неестественно синяя, ломкая, будто вылеплена из пикселей старой игры. Правая — почти нормальная, но жёлтая. Цвет, который она всегда терпеть не могла. Обидно. Она окинула взглядом комнату. Всё выглядело почти знакомо: стол, стулья, четыре стены. Но чем дольше она смотрела, тем больше всё это казалось неправильным. Края мебели были слишком острыми, как вырезанные ножом по воздуху. Некоторые предметы подрагивали, то пропадая, то вновь возвращаясь, словно их существование зависело от чьей-то забывчивой фантазии. И всё же, несмотря на искажения, дом казался почти обычным. Ну, «обычный» — не самое точное слово. Но близко. Достаточно, чтобы мозг зацепился за знакомые очертания и начал строить иллюзии комфорта. Здесь было всё необходимое: мягкие подушки дивана, на котором она сидела; небольшой обеденный стол с двумя разномастными стульями, едва смотрящими друг на друга; и разбросанные по комнате мелочи — картины, горшки с растениями, странные безделушки. Всё говорило о чьём-то присутствии. О попытке сделать это место живым. Но куда более заметным было то, чего здесь не было. Ни телевизора, ни компьютера. Ни даже старого, пыльного телефона на углу стола. Как будто дом нарочно отрезали от всего, что связывает с внешним миром. Он будто бы был создан для уединения… или для временного существования. Место, в котором не живут — а прячутся. Несмотря на странные трещины в реальности и дергающиеся детали, в этом доме было что-то… уютное. Странно уютное. Как в старом сне, к которому возвращаешься снова и снова — не потому что он приятен, а потому что он знаком. Она беззвучно поднялась с дивана. Обернувшись, увидела окно прямо за спиной — скрытое плотными, тяжелыми шторами. Они висели неподвижно, будто затаили дыхание. Протянув пальцы, она осторожно раздвинула ткань. Свет хлынул внутрь, ослепительный, резкий, как удар. Пришлось зажмуриться, прежде чем глаза — теперь угольно-чёрные — начали различать очертания снаружи. Она честно говоря, понятия не имела, чего ожидала, когда ее теперь уже черные как смоль глаза осматривали мир за окном, но это было определенно неожиданно. «Какого черта.?» Если внутри всё казалось просто странным, то снаружи мир был откровенно сюрреалистичным. Не в глючном, мигающем смысле, как внутри дома — хотя и это проскальзывало, словно отражение в битом зеркале, — а в чём-то куда более тревожном. От одного взгляда на улицу у неё сжался желудок. Пейзаж за окном выглядел так, будто его придумал кто-то, кто слышал о реальности, но никогда её не чувствовал. Как будто мир создали по чужому рассказу — с ошибками, домыслами и сломанной логикой сна. Первые, кто выдал эту подделку — были… «люди». Если их вообще можно было так назвать. Белёсые, словно сделанные из гипса, без лиц и деталей, они напоминали манекены художника — подвижные, сочленённые, но безжизненные. Некоторые двигались странно плавно, как будто подражали человеческим жестам, но делали это с запаздыванием, будто учили роль, которую не понимали. Другие же шли, как тряпичные куклы, повисшие на невидимых нитях. Их движения были рваными, неестественными, а конечности сгибались в направлениях, которые явно противоречили анатомии. Она не могла оторвать взгляд. И не могла понять — это страх удерживает её на месте или чистое, жгучее любопытство. И здания… Господи, здания. Они были всех форм, размеров и настроений — словно кто-то собрал их из разных миров и уронил сюда, не удосужившись упорядочить. Некоторые выглядели мило и наивно, будто кукольные домики из детской игры. Другие — возвышались, как бизнес-небоскрёбы, только слишком тонкие или неестественно широкие, нарушающие все законы архитектуры, пространства и здравого смысла. А цвета… Некоторые стены были выкрашены в кричащий розовый, в кислотно-зелёный, в оттенки, от которых щуришься неосознанно, как от боли. Были даже те, что мерцали, переливаясь так, будто сами не знали, какими им быть. От этого у неё мгновенно начала пульсировать боль в висках. Это был не город. Это был беспорядочный, лоскутный сон о городе. Здания не стояли рядом — они разбросаны, изолированы, как забытые мысли. Ей потребовалось несколько долгих секунд, чтобы охватить взглядом весь пейзаж — и даже тогда всё оставалось неуловимым, как будто двигалось, едва она отворачивалась. Она сжала занавеску пальцами. Воздух казался тяжелым. Всё вокруг говорило ей, что она здесь не по своей воле. И в груди начала медленно подниматься мысль, пронзительная и липкая, как холодный пот по позвоночнику: Я схожу с ума. Отступив от окна, она застыла на месте. Руки сами собой сложились на животе, словно она пыталась сдержать что-то внутри — страх, паническую дрожь, саму себя. До этого момента она была странно спокойна. Даже слишком. Но теперь паника навалилась резко, как лавина, без предупреждения. Не думая, почти с злостью, она рванула шторы обратно. Мир за окном исчез, спрятанный за плотной тканью, но ощущение его не ушло. Он всё ещё был. Он ждал. Резко развернувшись, она снова оглядела гостиную — теперь быстро, лихорадочно, взгляд цеплялся за каждую деталь, как будто где-то должен быть выход. Тогда она заметила коридор. Не медля ни секунды, она бросилась туда. Мчалась мимо дверей, едва бросая в них взгляды: кафель блеснул в ванной — холодный, пустой; за другой дверью — прачечная, с тихим, как будто слишком тихим гулом. Всё мимо, всё не то. Наконец — конец коридора. Дверь справа. Она потянула её, почти выломав. Спальня. На стенах висели картины — яркие, странные, порой слишком абстрактные. На полу — стопки книг, небрежно сложенные в углу. На столе у кровати — разбросанные бумаги с рисунками, набросками, черновиками. Кто-то жил здесь. Не просто жил — жил здесь много и глубоко. Это было личное пространство. Настолько личное, что она вдруг почувствовала себя чужой. Незваной. Наконец её взгляд цепляется за зеркало на стене. Она замирает. На мгновение просто стоит, не решаясь подойти, словно отражение способно укусить. Но любопытство — или страх — толкает её вперёд. Несколько резких шагов, и вот она уже смотрит прямо на себя. То, что смотрит в ответ, не совсем она. Её руки — да, она уже видела их, синие и жёлтые, как разделённые два разных человека. Но теперь всё тело было таким. Лицо — наполовину ярко-жёлтое, наполовину тёмно-синее, разделённое чистой, почти геометрической линией, как маска, надетая поверх настоящего «я». И не просто цвета — даже выражение, кажется, разное по сторонам. Волосы больше не были мёдового цвета. С тёмной, синей стороны — длинные, тяжело свисающие до середины спины. С жёлтой — короткие, аккуратные, почти по подбородок. Контраст резал глаз, создавая ощущение, что отражение треснуло посередине. Одежда тоже чужая. Юбка с комбинезонными лямками, чёрная, строгая, поверх бежевой рубашки с короткими рукавами. Это было отдаленно похоже на школьную форму, но ее поразил стиль. Потому что она узнала этот взгляд. «Ена…?» — прошептала она, и голос вырвался из глубины, но это был не её голос. Глубокий, бархатистый, с мужским оттенком, он отозвался эхом на желтой стороне её лица, заставляя глаза расшириться ещё сильнее — будто она впервые увидела себя по-настоящему. Это должен был быть сон. Так и должно было быть. Она видела сны раньше — яркие, смутные, осознанные. Она знала, как они ощущаются: оторванные, размытые по краям, словно смотришь на себя через матовое стекло. Но это? Это было другим. Она провела желтой рукой по ближайшим поверхностям — по краю стола, по раме зеркала, по ткани покрывала. Каждый касался её с такой ясностью, что казалось, будто оживает и сам мир вокруг. Текстура, тепло, даже тонкий цветочный аромат, что щекотал нос — всё это заземляло её сильнее, чем любой сон. Мягкая, уютная температура комнаты обернула её, как тяжёлое, согревающее одеяло. В других своих снах ей всегда приходилось изо всех сил сосредотачиваться, чтобы всё казалось реальным. Заставлять себя замечать детали, удерживать ощущение жизни. Но сейчас… всё происходило само собой — без усилий, без борьбы. Колени подкосились под тяжестью невидимого груза, и она опустилась на край кровати. Позвоночник ссутулился, конечности внезапно стали невыносимо тяжёлыми, словно сдали под давлением усталости. Если это правда — а боже, как она ненавидела даже думать об этом — то где же Ена? Мысль крутилось в голове, мучительно навязчиво. Когда всё началось — когда она стала этой сине-жёлтой странной сущностью — Ена не спала. Она сидела на диване, осознавая происходящее. Значит, она должна была это видеть. Чувствовать. Так где же она теперь? Всё ещё заперта внутри, молча наблюдая из глубин глаз? Или… она просто ушла? Усталый, раздражённый вздох сорвался с её губ — громче, чем она хотела, как эхо неуместного отчаяния.

***

Казалось, был полдень — солнце висело высоко, мягко отбрасывая тени. Но времени здесь не существовало по-настоящему, скорее оно лишь следовало привычке, будто бы отголоском давно забытого мира. Если она хотела найти ответы — где она, почему здесь, и как вернуться домой — сидеть взаперти было невозможно. Нужно было идти, исследовать, впитывать каждую деталь, даже ту, что казалась бессмысленной. Первое, что бросилось в глаза, — не все вокруг были похожи на пустые белые манекены из окна. Некоторые люди действительно выглядели живыми. Почти живыми. Их кожа имела оттенок, глаза моргали, а кое-кто бормотал невнятные фразы или вежливо кивал, проходя мимо. Воздух стоял неподвижно. Ни шороха листьев, ни ветерка, ни даже едва слышного жужжания насекомых — только гнетущая тишина и мягкий звук её шагов, эхом отдававшийся в пустоте. Шаг за шагом нервозность закручивалась всё туже в животе. Но снаружи — ни малейшего признака страха. Внешне она казалась спокойной. Даже любопытной. Лицо её не меняло выражения, когда она осматривала этот мир, который видела прежде лишь через окно. Но вблизи всё выглядело ещё страннее. Цвета — слишком яркие, почти кислотные. Здания — то гигантские, нависающие, то крошечные и непропорциональные. Движения — не совпадающие с ритмом времени, словно кто-то сбил стрелки часов. Это было как прогулка по незаконченной картине — где каждый мазок казался недоделанным, а мир — будто в полузабвении. В какой-то момент её обычная походка ускорилась в быстрый шаг. Она не заметила, когда это случилось. Глаза бегали от одного странного зрелища к другому, она без передышки сворачивала за углы, и каждый новый объект заставлял её сердце биться быстрее. Время словно растекалось сквозь пальцы, исчезая с каждым шагом. И вдруг — падение. Нога зацепилась за что-то твёрдое, и прежде чем успела среагировать, лицо ударилось о холодную землю. Вокруг взметнулась грязь, липкая и влажная, прилипшая к коже. Она вздохнула через кашель, глаза наполнились слезами. — Эй, смотри, куда идёшь! — голос прозвучал резко. Она замерла посреди кашля и повернула голову к источнику звука. Это был не человек. Это был камень. Камень с ртом и едва различимыми руками, вытравленными на дне. Надгробие. Её нога всё ещё неестественно лежала на каменной поверхности. Она попыталась осторожно отодвинуть её и, поднявшись на ноги, быстро и неловко стряхнула грязь с одежды. — Прошу прощения, — выдавила она смущённую улыбку. — Не смотрела, куда иду. — Ясно, — пробормотал Надгробие, замолкнув, явно не желая дальше разговаривать. Она медленно вздохнула, устало, почти безнадёжно, и отвернулась, поглаживая синюю сторону руки, которая уже ноет от удара. Тишина, что последовала, была холодной, отстранённой, но что она могла ожидать? Она отвернулась от раздражённого Хэдстоуна и позволила взгляду свободно блуждать по странному пейзажу. Там, где раньше разбросанные здания, странная архитектура и яркие всплески цвета, теперь раскинулось пустое пространство. Далекие строения едва угадывались на горизонте — если вообще угадывались. Она, должно быть, прошла гораздо дальше, чем думала. Земля под ногами тоже изменилась. Всё ещё грязь — или, по крайней мере, так казалось — но теперь тускло-серая и безжизненная. Она присела, впившись пальцами в эту пыльную поверхность. — Да, всё ещё грязь. Просто… серая. — Эй! Е-на! Её тело застыло. Она узнала этот голос. Каждый мускул напрягся, когда она медленно обернулась. Там, совсем рядом, плавало знакомое лицо. Серая Луна. Черные глаза с раздражённым взглядом, и кирпич, как будто брошенный и забытый, зажатый у её лица. Круглое тело, то, как оно медленно парило рядом — ошибиться было невозможно. Муни. Конечно, рано или поздно ей придется столкнуться с ней лицом к лицу — с той, кто называется Ена. Но сейчас было слишком рано. Не раньше, чем появится план. Не раньше, чем она поймёт, что делать в этом безумном мире. В груди вспыхнула паника, но она не могла позволить себе выдать это. Любой, кто хоть немного знал настоящую Ену, сразу бы заметил разницу. Это было не просто изменение тона голоса или походки — это была сама суть. Её поведение, осанка, даже то, что она не выдала ни одного глюка, не меняла личность на полуслове. Даже спустя время это ощущалось бы нутром. Хуже всего — она сама не знала, как играть эту роль. В сети было лишь несколько коротких видео, ни одно из которых не давало настоящей подготовки. Никаких ответов, никакой предыстории, никаких точек опоры для эмоций — только внешняя оболочка и хаос внутри. Теперь, оказавшись здесь, она вдруг поняла кое-что гораздо важнее: притворяться Еной может быть даже сложнее, чем просто говорить правду. Как можно лгать? Как подражать этим внезапным переменам настроения, случайным искажениям голоса, бессмысленной — но странно притягательной — манере говорить Ены? Не было никакого выключателя, который можно было бы щелкнуть, чтобы голос заглючил, не было заранее прописанного сценария, по которому можно было бы играть. В этот момент перед ней остановилась Муни — явно не впечатленная. Тон был резким и измученным. — Я думала, ты говорил, что будешь ждать меня дома! — резко воскликнула Луни. — А ты просто бросила меня и сразу приехала сюда! Она открыла рот, пытаясь ответить, но получилось лишь тихое: — Эээ… Муни только глубоко вздохнула, приподняла бровь и скрестила руки. — Зато место у тебя действительно неплохое. Она моргнула, несколько секунд тупо глядя на Муни, а потом последовала взглядом за ней. Муни осматривалась вокруг с видимым удовлетворением. Её движения были легкими и игривыми, словно она была ребенком, а улыбка медленно расплывалась по лицу, как будто весь этот странный мир был для неё совершенно естественным. Фальшивая Ена шла за ней, неловкая и молчаливая, не зная, что сказать и как себя вести. — Ух ты, посмотри на толпу сегодня, Е-на! — с усмешкой пропела Муни. — Все такие уродливые! Она моргнула. — Какая знакомая фраза. Это словно вспышка полузабытого сна — тот самый момент, та сцена. Это происходит именно сейчас. — По крайней мере, мы пришли на аукцион пораньше! Аукцион. Ой. Ой. Слабый прилив облегчения прокатился по ней — по крайней мере, теперь у неё было хоть какое-то смутное представление о том, чего ожидать. Не чёткое руководство, а лишь размытый набросок в голове. Что-то, с чем можно работать. Внезапно она чуть не споткнулась о другой надгробный камень и остановилась в самый последний момент, сдерживая себя. Неловко выдавила вежливую улыбку. — Прошу прощения, — мягко произнесла желтая, мужская сторона её голоса. — Похоже, я чуть не столкнулась с тобой. Не заметила, куда иду. — Слова вышли тише, чем она ожидала, чуть официально, чуть театрально — почти как Ена. По крайней мере, достаточно. Надгробие проворчало: — Тсс… Это уже третий раз за неделю! Ты нарочно, соплячка? Она сомневалась, что это было лично, но улыбка оставалась приклеенной к лицу, и она не решалась выскользнуть. — Боже, чувак, — лениво вставил Муни, закатив глаза, — она же извинилась, она не специально тебя пнула. Её тон был небрежным, рассеянным — но фальшивая Ена уловила в нём нечто большее. Низкий гул покровительственного желания. Муни не была полностью здесь, но достаточно бдительна, чтобы заметить, когда кто-то говорит с её подругой свысока. Это ощущалось… странно успокаивающе. Внезапно глаза Муни загорелись. — Смотрите! Вот он! Фальшивая Ена последовала за её взглядом и заметила в небе парящий диск. С одной стороны от него виднелась лестница, чётко выделяющаяся на унылом сером фоне. Аукцион вот-вот должен был начаться. Но на этот раз что-то было иначе. Раньше на аукционе был всего один лот — большие песочные часы с лениво крутившейся внутри собакой. Теперь же произошло два события. Рядом с песочными часами стояла дверь. Простая, деревянная, почти ничем не примечательная — если не считать имени, вычурно написанного черным шрифтом: Эна. Дыхание словно перехватило. «Хм… Продают дверь с моим именем». — Она не произнесла это вслух, но мысль эхом отозвалась в голове, словно шепот в глубокой пещере. Глаза оставались прикованными к платформе, даже когда мысли унеслись далеко за её пределы. «Это не случайность. Кто-то сделал это специально».