Спасение от отверженных

Её неровные чёрные волосы, большие, наивные глаза, несоразмерное тело — всё в ней будто искажённо отражало чей-то образ, слишком хорошо знакомый Эне. Болезненно знакомый. Но больше всего её зацепили глаза. Глаза, в которых бушевали целые шторма за лицом, делавшим вид, будто всё в порядке. Высокая девушка замечала это каждый раз, когда малышка Ена пыталась улыбнуться. Потому что её улыбка никогда не доходила до глаз. Когда она улыбалась — в её взгляде дрожало беспокойство. Когда она улыбалась — в глазах вспыхивал восторг. Когда она улыбалась — они полыхали гневом. И даже тогда, когда уголки её губ поднимались в мимолётной улыбке — в глазах затаился страх. Эна не могла отвести взгляд. Не потому, что подозревала её во лжи — хотя та и вправду что-то скрывала. Она прятала настоящие чувства, изображала ту, кем не была. Каждое выражение — натянутое, каждая улыбка — вымученная. Внутри неё рвалось наружу что-то дикое: закричать, сорваться, дать отпор. Но это была не единственная причина, по которой Эна не могла отвернуться. На самом деле… она и сама не понимала, что именно её тянет. Одним мгновением она хотела просто закончить работу, сделать то, что нужно. А в следующее — ей хотелось просто сесть на пол, прислониться к стене и тихо существовать рядом с этой странной сине-жёлтой девушкой. Просто быть рядом. Но почему она не могла сосредоточиться? Это ведь была единственная причина, по которой она здесь. Найти джинна. Выключить дым. Продолжить поиски босса. Просто. Чётко. Без лишних отвлечений. Но с этой девушкой — этой сине-жёлтой, с её плавным, почти призрачным спутником, витающим вокруг, — Эна вдруг не была уверена, что справится быстро. Или чисто. Она постоянно сбивалась. Теряла фокус, будто что-то в ней расшатывалось. А в те редкие моменты, когда они разговаривали — она и Муни — и в её глазах наконец появлялось спокойствие, без привычного напряжения, без страха, — это только сильнее расшатывало концентрацию Эны. Сколько бы усилий она ни прилагала, взгляд всё равно тянулся в её сторону. И Эна знала, что это замечают. Другая Ена — она всегда всё замечала. Но даже осознание этого не останавливало её. Наоборот — ей почти хотелось, чтобы её заметили. Хотелось, чтобы та посмотрела в ответ, позвала, заговорила первой… Но та молчала. И почему-то это странное молчание сжимало грудь. Почему? Почему ей так важно было услышать хоть слово? Почему её начинало беспокоить, что с каждой минутой маленькая девчуля будто отдалялась, замыкалась в себе всё глубже? Почему рядом с ней становилось всё более… неуютно? Губы Эны сжались в тонкую, почти невидимую линию. В голове — сплошной хаос. Путаница мыслей и чувств, которым она даже не могла подобрать имён. Будто застряла. В ловушке, из которой не было выхода. «О, маленькая Ена… Моя маленькая головоломка. Ты носишь ложь на лице, как маску, плохо натянутую. Улыбку — как украшение, как яркий бант, завязанный поверх правды. А когда идёшь рядом со мной, ты держишься так, будто всё в порядке. Но я вижу… я всегда вижу. Потому что когда ты говоришь с Муни, ты настоящая. Ты не прячешься. Ты говоришь так, будто ничего не боишься. А со мной — никогда. Почему? Почему не со мной?» Зачем она вообще об этом думала? Ответ был очевиден. Маленькая Эна вела себя с Муни так, потому что они были друзьями. Близкими, возможно, уже давно. Между ними — доверие, история, общее время. Всё то, чего у неё не было. Эна познакомилась с ними только сегодня. Она знала это. Она это поняла. Так почему же всё равно было больно? Почему каждый раз, когда малышка Ена бросала в её сторону эту натянутую, неискреннюю улыбку — в груди будто что-то рвалось? Почему вдруг захотелось сбросить с себя всё — броню, маски, голос спокойствия — и выложить перед ней всё, что так долго копилось внутри? Почему появилась эта странная, почти отчаянная потребность просто быть рядом? На расстоянии дыхания. В том же крошечном пространстве. Просто… существовать вместе с ней. Это не имело никакого смысла. Вообще ничего больше не имело смысла. «Что, чёрт возьми, эта мелкая делает со мной?!»