Глава 11. Луна и грош.
14 июля 2025 г., 02:57
Следующее утро было отвратительно далеким и долгим. Проспав не больше пары часов, Ферон довольно скоро обнаружил, что весь дом еще не отошел от ночного празднества — слуг не было нигде видно. Они, конечно, не шибко ему были нужны.
Ферон принял горячую ванную, в которой просидел достаточно долго, чтобы его тело в конце концов отпустило накопившееся напряжение, а свежий порез на шее защипало от мыла и влаги. Прикрыть этот зияющий на коже алый символ сумасшествия Высшей Леди Весеннего Двора он не потрудился — даже выбрал рубашку с куда более открытым воротом и спустился вниз на запах обеда, доносившегося из столовой.
Первым, кого увидел Ферон, был Люсьен. Чертовски уставший, засыпающий с вилкой в руке, но живой Люсьен. Эмиссар выглядел так, будто пил и развлекался всю ночь — уж точно не был зарезан Эвридикой за попытку ее остановить. Она тоже была в столовой, хотя вся ее поза и взгляд изумрудных глаз говорили о полном отсутствии ее разума в мире живых. Витала она явно где-то очень далеко, потому что на вошедшего Ферона не подняла даже глаз.
Охотнику уж больно хотелось увидеть хоть какое-то проявление интереса или сожаления в ней. Он был бы рад даже злости, но в ней не было ничего, что свидетельствовало бы о событиях прошедшего вечера.
— Приятного аппетита, — выдавил из себя охотник, присаживаясь не на свое обычное место напротив Эвридика, а напротив Люсьена — так, чтобы Высшая Леди могла прекрасно видеть след от своего меча.
В ответ ему эмиссар проворчал что-то похожее на приветствие и поднял взгляд еще хмельных глаз на охотника. Моргнул: раз, два. Медленно, тяжело и вязко смыкая веки и выталкивая из организма последние остатки добровольно влитого в себя яда, Люсьен буравил глазами шею Ферон.
Эвридика же даже не удосужилась поздороваться. Сидела там, как холодная статуя из золота и изумрудов. Раздражающая и отстранённая.
— Ты выглядишь прекрасно сегодня, — вдруг выпалил в сторону Высшей Леди Ферон, заработав от двух присутствующих фэйри удивленные взгляды, — Много лучше Люсьена. Хорошо спала?
В довершении вопроса охотника вилка из рук Эвридики громко брякнула по тарелке. Хорошо, что не взорвалась, как уже бывало ранее. И хорошо, что Высшая Леди, наконец, обратила на охотника свое внимание. Он широко и чуть ядовито ей улыбнулся.
— Это что за рана? — не обращая внимание на войну взглядов между фэйри и смертным, требовательно спросил Люсьен.
— Это вопрос для Высшей Леди. Она это сделала, — Ферон ножом указал на Эвридику, не разрывая с ней зрительного контакта.
Что он вообще себе позволяет? О чем он думает? В какую игру сейчас играет? Чего добивается?
У охотника и самого-то не было на это ответов. Только почему-то жгучее желание вывести Эвридику из себя, заставить ее что-то сказать или что-то сделать. Раз улыбки или извинений он не заслужил, то пусть получит от нее хоть маленькую искорку эмоций, подтверждающую то, что ночью ею двигала не только магия. Что эти вкрадчивые слова, горячее дыхание и ненасытные губы были хоть малость реальными.
— Почему на шее Ферона оставленная тобою рана? — Люсьен пристально смотрел то на смертного, то на свою Высшую Леди.
— Я пустила ему первую кровь. Мы столкнулись в холле после Обряда, — Эвридика, все еще не источающая ни единой эмоции, опустила глаза на свою еду, разрезая сочащийся стейк на длинные маленькие кусочки, — Кажется, он хотел умереть.
Нож в ее правой руке отделил очередной лоскут мяса. Керамика под металлом тихо и натужно скрипнула. Трещина по тарелке стремительно расползалась. Вот она — искорка ее гнева, что Эвридика глубоко в себя затолкала. Цепь, на которой сидело ее бешенство, была крепкой и короткой, но умудрялась все же позвякивать.
— Так что, — продолжила Высшая Леди, — если Ферон не считает необходимым следовать приказам, то я не могу нести ответственность за последствия.
— Ответственность?! — рявкнул охотник, бросив свои столовые приборы, — В холле ты просто прижала меня к стене, и все бы ничего, но ты попыталась ни то переспать со мной, ни то зарезать!
Люсьен, поздно понявший, что лучше было не выяснять причину ранения, прикрыл рот рукой, надеясь больше ничего лишнего не ляпнуть.
— Люсьен и я сказали тебе оставаться в своих покоях, потому что в то время я могла быть не в себе, — ярость охотника встретилась с леденящим спокойствием Эвридики.
Его это не остудило, нет — лишь напротив подогрело бушевавшие в нем эмоции. На нее, на себя, в конце концов и на Люсьена.
— Да пошли вы нахуй. Оба, — рявкнул Ферон.
Люсьен на это лишь расхохотался, а на губах Эвридики, охотник мог в этом поклясться, расползлась загадочная улыбка. Он удалился в свой кабинет для рисования, движимый яростью и каким-то неясным едва ощутимым толчком радости.
Ему потребовалось несколько часов, чтобы вдоволь наиздеваться над обликами его собеседников. На холсте он изображал их и в образах розовых свиней, барахтающихся в грязи, и идущими по дорожке из членов, ведущую в такую же фаллосообразную пещеру.
В конце концов он изобразил пухлые женские губы, перепачканные алой кровью с меча, к которому они прикасались. Последнюю картину он затолкал как можно дальше. Он знал, что Эвридика сюда заглянет. Пусть видит все эти карикатуры и шаржи — от этой мысли Ферону становилось весело.
За ужином они извинились друг перед другом. Охотник просил прощения и за свою ночную прогулку, и за провокацию, и за громкий уход. Эвридика — за несдержанность и причиненную ему боль. Почувствовав укор совести, Ферон даже принес букет белых роз, убедившись при этом, что именно эти можно сорвать. Эвридика сухо его поблагодарила и велела Элис отнести цветы в ее спальню. Охотник не узнал, что букет красовался прямо рядом с изголовьем ее кровати, и что изумрудные глаза смотрели на бутоны с теплой улыбкой, пока не закрылись ото сна.
Он тоже уснул с улыбкой. И впервые за много дней не покидал царство грез до самого утра.
***
На следующий день Ферон проснулся с четким намереньем и ясной головой. У него были мешочек храбрости, пара горсток самоуверенности, щепотка сумасбродства и бездонный колодец интереса — оставалось только не растерять все к ужину. К вечеру в столовую он спустился раньше обычного, подгоняемый нетерпением и мальчишеской тряской. Совсем скоро к нему присоединился и Люсьен, отдохнувший и выспавшийся. Они говорили о каких-то неважных мелочах: о том, когда бы выехать на охоту, каких бы материалов заказать, что бы такое попросить приготовить слуг к завтрашнему ужину. Их разговоры прервались, когда двустворчатые двери открылись, а в помещение вошла Эвридика. Оба смотрели на нее с широко раскрытыми глазами. Да, Высшая Леди уже ни раз появлялась в платьях. Но, если не учитывать ее наряд в Огненную Ночь, все они были простыми и удобными. Одежда, позволяющая пусть и с чуть меньшим, чем в брюках, но все же с удобством использовать оружие. Без украшений, без вычурности. Сейчас же на ней было платье цвета спелых персиков, широкая юбка которого медленно покачивалась на каждом шагу. Верх платья оставлял ее плечи открытыми, подчеркивая линию груди и тонкую шею, обрамленную золотистым колье. Волосы ее были собраны — ни в воинственную длинную косу, а в красивую и аккуратную прическу. Меж ними и там и тут виднелись цветы фруктовых деревьев. — Ну, я опаздываю к чему-то невероятно важному, — выпалил очнувшийся от оцепенения Люсьен и, прежде чем Ферон смог обвинить его в откровенной лжи или попросить остаться, исчез за дверью. Ферон не сводил с нее глаз, пока она опускалась на свое привычное место, изучая блюда перед ней. Эвридика же чуть покрылась розовым румянцем под тяжестью взгляда охотника. Видимо, не только смертному судьба сегодня отсыпала изрядной доли храбрости и безумия. Тишина давила на них, вдруг объятых неловкостью. Его — от того, что не может заставить себя перестать пялиться. Ее — от того, что не может начать смотреть. — Ты так далеко, — неожиданно хриплым для себя самого голосом сказал Ферон, — Словно ты в другой комнате. Большая часть стола между ними растворилась. В один короткий магический миг все убранство сократилось: их разделяли два шага и теперь уже куда менее массивный интимный столик с парой блюд и колыхающимися свечами. От неожиданности Ферон подпрыгнул, ударившись длинными коленями о дерево. По залу разнесся чистый хрустальный смех Эвридики. — Лучше? — спросила она, наконец, встретившись с ним глазами. — Как… как ты это сделала? Куда делась остальная часть стола? — Посреди. Думай об этом как… как о маленьком кармане, кладовке между мирами, — она говорила с искрами того же смеха в ее голосе. Но поза стала напряженнее. Тонкие руки ее потерли изящные ключицы и размяли шею, будто ей вдруг стало больно. — Тебя это утомляется? — от вопроса Ферона ее рука застыла на груди, чуть задержавшись, а затем легла на стол. — Раньше это было так же легко, как дышать. Но сейчас… требуется концентрация. Да, сказочный мир вокруг каждый раз пытался напомнить Ферону о своей изуродованности и искаженности: кровавые обряды, чудовища, жестокие правители и жуткий недуг. Впрочем, если всегда помнить об ужасах, не останется времени на прекрасное. — Ты могла бы просто сесть ближе, — Ферон чуть улыбнулся. — И упустить шанс произвести впечатление на такого красивого мужчину? — лениво усмехнулась Эвридика, подавляя скрытый за маской румянец, — Да ни за что. Это воплощение воинственности и всего прекрасного в мире только что сделало Ферону комплимент и засмущалось. Сердце чуть потеплело, добавляя в карман еще горстку смелости. Да, Высшая Фэ назвала его красивым. Должно ответить, искренне ответить. Пусть она и так знает, как она выглядит. — Ты выглядишь потрясающе, — тихо и вкрадчиво сказал Охотник, все еще не отрывая от нее глаз. В ответ ему она лишь усмехнулась, — Серьезно. Ты потрясающе красива. — Спасибо, — шепотом, все больше заливаясь краской ответила ему Высшая Леди. Изумруды ее глаз поспешили выбрать, что именно будет в их тарелках. Дальше они разделяли трапезу молча. В какой-то момент Ферон был вынужден перестать глазеть на нее — чтобы не попасть вилкой мимо собственного рта. Когда желудок был полон, а тишина начала давить, он вновь посмотрел на нее. Напряженные плечи, плотно сжатые губы и отсутствующий взгляд. Она только недавно смеялась и улыбалась, а сейчас вновь вернулась к образу ненавистной Ферону статуи. Эвридику несколько дней не вызывали к границам — она не возвращалась покрытая кровью врагов, уставшая и злая. И все же в ее глазах плескалась боль. Она горевала об утратах и свершениях неизвестных Ферону. Он мог только гадать: по фэйри ли, которому неведомая сила оторвала крылья? По подруге, которую сам охотник и убил? По близким, которых унес недуг, странствующий по этим землям? По тем, кого уничтожили твари на границах? По своей жизни и тягостях носимого ею титула? — Пойдем, — Ферон встал из-за стола и протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его, и он крепко сжал ее пальцы, — У меня есть кое-что для тебя. — Для меня? — переспросила Эвридика, но поднялась с места. Ферон вывел ее из столовой, и не выпуская ее руки, потянул ее по коридорам. Он шел быстро, подгоняемый теми самыми мешочками и щепотками со смелостью. Почти бежал, заглушая шагами удары собственного сердца. Ее ладонь была мягкой, теплой. Ферон неохотно разжал пальцы, чувствуя призрачное касание ее кожи, когда они остановились возле двери в его маленький мир-мастерскую. Он потянулся за ключом. — Я знаю, что ты просил ключ у Элис, но я не думала, что ты на самом деле запираешь комнату, — сказала Эвридика за его спиной. Ферон толкнул дверь и оставил ее открытой, пропуская Высшую Леди вперед. — В этом доме все суют свои носы в чужие дела. Я не хотел, чтобы ты или Люсьен приходили сюда, пока я не буду готов. Ферон кивнул ей в направлении темного пространства. Эвридика сделала шаг через порог и взмахнула руками, зажигая свечи. Тяжело взмахнула. Так, будто манипуляции со столом отняли у нее больше сил, чем она показала. Больше, чем легкая ноющая боль в шее. Ферона вновь вернули мысли к бушевавшему на Притиании недугу. Ему казалось отвратительным и абсолютно неправильным, что некогда воплощение могущества сейчас силилось применить даже бытовую магию. Теплый свет позволил изумрудным глазам проскользить по нескольким картинам, обрамленным в крепкие резные рамы. Они были везде — стояли на мольбертах, лежали на полу, рядами облокачивались на стены. Огромное множество картин разной степени законченности и качества. И все это были труды Ферона. — Знаю, они немного странные, — начал охотник, все еще стоя в дверях позади Эвридики, — И я знаю, что они не такие… искусные, как те, что у тебя уже есть, — он подошел ближе к Высшей Леди, указывая на импрессионистское чудо на мольберте, — Я хотел, чтобы ты увидела эту. Это для тебя. Подарок. За все, что ты сделала. Мазки глубоко зеленого цвета были разбавлены золотом и нежным голубым. Вихрь текстуры и пигмента, неразличимый со слишком близкого расстояния. — Это долина с прудом звездного света, — выпалил Ферон, чувствуя, что уверенность его покидает. Вдруг стало страшно и стыдно, будто бы его сейчас разгромят за посягательство на святыню. — Я знаю, что это, — прошептала Эвридика, изучая полотно перед ней. Внимательно, тихо. Это тянулось вечность. Такую долгую и мучительную вечность, что Ферон успел тысячу раз проклясть себя самого за эту глупую идиотскую затею, за выпитое за ужином вино, за нервное желание узнать, что же она думает о подарке, за жажду увидеть проблеск улыбки на ее лице. Но, к ужасу Ферона, Эвридика приметила иное полотно, прислоненное к стене. Изумруды ее глаз впились в туманный заснеженный пейзаж, полный холодных костлявых деревьев. Она смотрела на пустоту. Пустынное ничего — так для всех должен был выглядеть этот холст. Но для Ферона этот клочок ледяного отсутствия значил слишком много. Он даже открыл было рот в попытке объяснить, но Высшая Леди заговорила раньше. — Это был твой лес. Где ты охотился, — ее тонкие пальцы потянулись к мрачным мазкам белого и коричневого, — Это была твоя жизнь. Ферон ошеломленно смотрел на Высшую Фэ, не в силах найтись в словах. Она медленно двинулась дальше, пожирая глазами следующее полотно из глубокой черной ночи, с мягкими бликами рубиново-красного. — Твой дом ночью. Эвридика переходила от холста к холсту, считывая всю историю существования Ферона за Стеной. Охотник же просто стоял в стороне, делая глубокие и неровные вдохи. Намерение подарить подарок превратилось в изощренную пытку в прогулке по закромам его памяти. Однако, он не мог заставить себя отмахнуться от теплого чувства, разливающегося в груди. — Женщина, с которой ты был близок в своей деревне. Изумрудные глаза смотрят на изображенные мужские руки, его руки, сжимающие длинные каштановые волосы, меж которых застряли золотистые колосья пшеницы. Эвридика чуть склоняет голову, изучая картину, и Ферон готов поклясться, что слышит едва уловимое тихое рычание. — Во время ваших занятий любовью, — сухо добавила Эвридика, переведя взгляд на другие картины, — Хоть какие-то краски. Ферон мог поклясться, что в ее тоне сквозила ревность. Всего на секунду, на ничтожно маленькое мгновение. Она не стала расспрашивать, а он — оправдываться. Никому из них это было не нужно, особенно когда изумрудные глаза вперились в алые росчерки на иссиня-черном фоне, в штрихах которого проглядывались человеческие тени. Струйки яркой краски сливались на полу в нечто похожее на покореженное болью и агонией существо. Эвридика тихо ахнула. — Ты был там, когда они сломали ногу твоему отцу, — заключила она чуть хрипловатым голосом. — Кто-то должен был попытаться остановить их. Еще одна тема, которую никто из них не стал развивать. Зачем? Чтобы разворошить осиное гнездо из тяжелых душевных ран, от которых охотник исцелялся все эти несколько месяцев среди фейцев? Или чтобы просто напомнить друг другу, что жизнь бывает непростой, а все вокруг когда-то страдали? Нет, им это было не нужно. Хватило лишь короткого обмена понимающими взглядами. — Вот эту, — тонким пальцем Высшая Леди указала на самую отдаленно стоящую раму, — Я хочу вот эту. Ферон скривился, глядя на заснеженный лесной пейзаж. — Она холодная и тоскливая, — пробурчал себе под нос охотник, — Она вовсе не подходит этому месту. Но Эвридика, не слушая отговорок, уже приблизилась к картине. Она улыбалась. Красиво и открыто, глядя только на пустынный пейзаж перед собой. Так, будто видела самую красивую вещь в ее бессмертной жизни. — Тем не менее, я хочу эту, — мягко, почти шепотом произнесла Эвридика. И в этот момент Ферону она казалась такой же самой красивой бессмертной в его смертной жизни. — Скажи, что есть какой-то способ помочь тебе, — неожиданно для себя выпалил Ферон, подходя к ней ближе, — С масками, с этим проклятым недугом, отнявшим у тебя столько силы. Скажи — просто скажи, что я могу сделать. Просто чтобы помочь тебе. Он почти умолял, протягивая руку и касаясь ее предплечья, чтобы заглянуть в эти бездонные изумрудные глаза. Больше всего на свете Ферону хотелось сорвать эту маску, чтобы увидеть ее лицо. Наверняка, еще более прекрасное, чем он себе представлял. — Человек хочет помочь фэйри? — Эвридика медленно повернулась к нему. — Не надо, — ответил Ферон, скользя пальцами вниз по ее руке к ладони, — Пожалуйста… Просто скажи. — Ферон… — как красиво звучит его имя на ее губах, — Я не хочу, чтобы ты что-либо делал. Нет ничего, что ты можешь сделать — или кто-либо другой. Это мое бремя. — Ты не обязана… — начал было охотник, сжимая пальцами ее руку, но Эвридика быстро его оборвала. — Обязана. То, с чем я должна столкнуться, что выдержать… Ферон, ты не переживешь этого. — То есть, я должен просто жить свою жизнь, нихрена не понимая, что происходит вокруг? Если ты не хочешь, чтобы я понимал… может тогда тебе лучше… — Ферон тяжело сглотнул, подавляя внезапно подобравшуюся злость и слова, о которых он пожалел еще в момент, когда они родились на кончике его языка, — Может быть, мне лучше поискать другое место, где я останусь жить? Где я не буду помехой? Где смогу действительно приносить пользу, а не быть обузой? — Разве Каланмэй тебя ничему не научил? — Только тому, что магия превращает тебя в животное. Эвридика засмеялась, правда, совершенно невесело. Даже как-то горько и смущенно. На ее покрытых золотом щеках проступил румянец. Ферон же продолжал мучить ее напором своих льдисто-серых глаз, молясь услышать что угодно, кроме того, что она действительно отошлет его, раз он так просит. В груди у охотника что-то неприятно сжалось: от ожидания или от ощущения собственной никчемности, раз он не может помочь человеку, который ему не безразличен. — Нет, я не хочу, чтобы ты уходил в другое место, — наконец со вздохом ответила Эвридика, и Ферона накрыло облегчение, — Я хочу, чтобы ты оставался здесь, где я могу приглядывать за тобой. Где я могу вернуться домой… и обнаружить, что ты в порядке. Живой, рисуешь свои прекрасные картины. Сердце охотника, должно быть, пропустило пару ударов. Он не мог перестать смотреть на Высшую Леди, глаза которой лихорадочно скользили по паркету под их ногами. — Поначалу я думала отправить тебя куда-нибудь, — прошептала Эвридика, — Часть меня до сих пор считает, что я должна найти для тебя другое место. Но, возможно, я просто эгоистка… Ведь даже когда ты ясно дал понять, что больше заинтересован в игнорировании Договора и поиске лазейки, я не смогла заставить себя отпустить тебя… Я не смогла заставить себя найти тебе такое место, из которого ты не захотел бы сбежать… От ее слова создалось ощущение, будто Ферона окатили ледяной водой с ног до головы, да еще и подожгли. Что он мог ей ответить на это робкое признание? Да и было ли оно вообще признанием? Что вообще это было? Он лишь крепче сжал ее ладонь в молчаливой просьбе посмотреть ему в глаза. — Почему? Эвридика не поднимала глаз, даже еще сильнее отвернулась, вынимая свою руку из крепкой хватки охотника. Она искала глазами поддержку у молчаливых картин, видимо, с каждым мгновением все сильнее желая, чтобы этого разговора не было. — У меня было много любовников, — наконец, заговорила Высшая Леди тихим шепотом — Мужчины благородного происхождения, лучшие воины, принцы… Чертово смертное воображение за считанные мгновения подкинуло Ферону такое количество непрошенных образов, что внутри него успела заклокотать ярость. Дикая, необоснованная ярость на тех других мужчин. Титулованных и, несомненно, бессмертно прекрасных ублюдков, которые были с ней близки. — Но они никогда не понимали. Каково это было и как это сейчас для меня — заботиться о своих людях, землях. Что такое нести это бремя в одиночку. Что бывают плохие дни… Бушующая ярость свернулась внутри Ферона довольным котом, когда Эвридика тепло улыбнулась белоснежной пустоте на картине перед ней. — Она напоминает мне об этом. — О чём? — выдохнул охотник. Эвридика повернулась, потеряв свою улыбку, но в глазах ее сквозило тепло с легкой ноткой боли. Она посмотрела на Ферона с такой же бурей чувств, что клокотала в охотнике. Посмотрела прямо внутрь него и прошептала: — Что я не одна.
