омикрон (фактически, гамма в органической серии)

Наверное, Панталоне стоило быть готовому к тому, что с Павлом будет непросто — в конце-концов, генетически это все еще был Дотторе, пусть и пока еще не испорченный бредовыми идеями. С Дотторе никогда ничего не бывало просто, когда дело касалось межличностных отношений. Неуемное высокомерие этого человека должно было быть чем-то, заложенным в самой структуре его ДНК — иначе объяснить то, почему Омикрон вернулся со своего первого занятия в детском книжном клубе угрюмым и называющим остальных участников «отсталыми идиотами», было невозможно. — Что случилось? — вопросительно приподнял бровь на гувернантку Девятый, когда та привела хмурого ребенка в кабинет Панталоне в банке. Формально, она была его няней, но мальчик был таким умным и самостоятельным для своего возраста, что даже как-то мысленно не получалось поставить его и потребность в нянечке в одно предложение. Гувернантку звали Ксенией, она была из Снежной, но последние двадцать лет жила с мужем-торговцем в Ли Юэ, хорошо знала город и местное наречие, и даже обладала весьма приятной репутацией у горожан, что и заставило Панталоне обратиться за помощью с заботой о ребенке к кому-то вне Фатуи. Этот самый ребенок выглядел помятым, и на его лбу темнела шишка. Это был, пожалуй, первый раз, когда мальчик покалечился — что удивительно, потому что Панталоне ожидал, что дети, с их отсутствующим инстинктом самосохранения, пытаются убить себя минимум раз в день. До сегодняшнего дня Павел являл собой тревожную аномалию, редко с кем пререкаясь, не ввязываясь в неприятности и не доставляя Девятому никакой головной боли. Обычно он был тих и послушен, большую часть времени занимаясь своими книжками и уроками в каком-нибудь укромном уголке, и, как бы ни было это удобно, Панталоне не мог не ожидать подвоха. Он даже подумывал отвести малыша к специалисту… но теперь как-то от сердца отлегло и на душе полегчало. Мальчик уже привычно плюхнулся на диван для посетителей, стоявший чуть в отдалении от рабочего стола у стены, однако сегодня сделал это с нетипичной для него драмой. Это тоже должно быть генетическим, подумал Панталоне позабавленно, абсолютно уверенный в том, что Омикрон нигде не мог увидеть ранее, с какой напыщенностью и трагизмом Второй иногда заваливался в его кабинет и падал в кресло, чтобы жаловаться на все подряд, когда был в одном из своих… настроений. Как бы не льстило эмоциональное «Только ты можешь меня понять!» от такой сложной личности, Панталоне не мог отрицать, что у него не всегда были силы и желание выслушивать поток экспрессивной брани. Это происходило не так уж часто — нет, ни у кого из них двоих не было привычки слишком уж злоупотреблять временем другого — но каждый раз выматывало, пусть и забавляло одновременно, до глубины души. За практически месяц в Ли Юэ у них с малышом выработалась определенная рутина. Днем Паша занимался уроками, особенно много времени уделяя языкам. Вечером Павла приводили к нему в кабинет после уроков или прогулок гувернантка или Мариночка. Ребенок рассказывал Панталоне о своем дне, пока тот завершал работу, а затем они немного гуляли по городу и вместе ужинали в апартаментах. В дни, когда Панталоне был завален бумагами и встречами больше обычного, мальчика отправляли на экскурсию за город или прогулку по окрестностям Ли Юэ, само собой, в сопровождении небольшого вооруженного эскорта из самых доверенных агентов, замаскированных под гражданских. В субботу теперь у них будет книжный клуб. А может и не будет. Пока не очень понятно. Насупившись, Павел открыл книжку про заврианов, которую и брал с собой в клуб, чтобы поделиться радостью от своей лишь слегка ненормальной для мальчика шести лет гиперфиксации на этих существах. Сердце Панталоне грела мысль, что именно его подарок был тем, что ребенок в первую очередь захотел показать своим новым будущим друзьям. Но, конечно, стоило догадаться, что друзей Дотторе никогда не было просто заводить. — Мы подрались. Другие ребята не разделили нашего энтузиазма, — умиленно улыбнулась гувернантка уголками губ, нежно гладя мальчика по взъерошенным голубым прядям. Эта сдержанная женщина довольно быстро привязалась к малышу. Не удивительно — Омикрон был очаровательным, несмотря на замкнутость с посторонними, небольшие странности и редкие приступы необъяснимой вредности. Сам Омикрон принимал эти ласки равнодушно, со снисходительным дозволением. Что, впрочем, в его случае было практически равноценно неохотному признанию ответной привязанности. — С вами хочет побеседовать ведущий клуба. Попросил зайти перед собранием на следующей неделе. — Они сказали, что я вру! — возмущенно воскликнул со своего места Омикрон, надув щеки, что Панталоне находил совершенно прелестным. Тем не менее, масштаб катастрофы постепенно начинал обретать очертания. Эти малыши из книжного клуба сделали худшее, что только можно было сделать в общении с Дотторе — они усомнились в его компетенции. — Гао Фэй тоже читал эту энциклопедию, и он сказал, что я вру, потому что вещей, которые я рассказывал, не было в книге, а значит, я просто придумал их, и я сказал ему, что мой старший брат — ученый Академии и сейчас в экспедиции в Натлане, и что он рассказывал мне некоторые детали, которые он собирает для новой книги по заврианов, в письме, а он сказал… Удивительно, что Омикрон просто не выпалил какой-то стратегически важный факт или даже государственную тайну, просто из-за своей детской непосредственности, с тем, насколько он был погружен в работу остальных сегментов в разных регионах до того, как Панталоне забрал его. С одной стороны радовало, что у мальчика хватило сообразительности так все это выставить, чтобы не выдать свою связь с Фатуи и даже отсутствие нормальных родственных связей. С другой, его поразительная способность к естественной и уместной лжи была без преувеличения тревожной. Дети были склонны к вранью и выдумкам, даже не столько злонамеренно, сколько из-за яркой детской фантазии, это Панталоне знал, но обычно в этой лжи были очевидные для взрослых логические дыры. Омикрон же иногда врал, не задумываясь, гладко и убедительно. Дотторе тренировал его? Или это была природная склонность? –… И тогда господин Жо сказал, что он верит, что мой старший брат мог такое мне рассказать, но остальные не поверили, и Ляй Чжи тихо назвала меня выдумщиком, а Мо услышал и засмеялся и повторил, и Сы Цэ сказала, что заврианы это скучно, и что я ни про что, кроме них, ничего не знаю, просто потому, что я не знал, как играть в эту глупую игру, и… — Вы можете быть свободны, Ксения, — отпустил Гувернантку Панталоне, пока мальчик, обняв колени, едва заметно раскачиваясь на месте, продолжал свою тираду. Женщина кивнула и тихо покинула комнату. По опыту общения со старшими версиями Панталоне мог предсказать, что этот поток негодования может длиться, пока эго Дотторе не будет успокоено долгими увещеваниями или внимание не переключится на что-то еще. И он не хотел, чтобы его подопечный вырос таким же оторванным от общества, как оригинал. Нет, под его крылом не будет вскормлен еще один непринятый сумасшедший гений, его ребенок не будет одинок. — Так ты научился играть в «эту игру»? — спросил Панталоне мимоходом, постукивая кончиком пера по чернильнице. Павлик — как на манер Снежной ласково называла его Ксения — захлопнул рот и даже прекратил свое качание. Так-то лучше. Панталоне ни разу не пожалел — и поклялся себе, что не пожалеет — что добровольно взял под опеку это дитя, но иногда этот «естественный характер» Дотторе испытывал его терпение. — Нет, — буркнул он, щекой прижимаясь к коленям. — Потом мы подрались и собрание закончилось. — Хм. Кто начал драку? — поинтересовался все также отстраненно Делец, не бросив на дитя и взгляда. — Я схватил его за воротник, — признал мальчик. Честность похвальна, хотя Девятый и понимал, что это лишь вялая попытка заслужить его одобрение и снисхождение. Омикрон уже знал, что за попытку соврать он получит более суровое наказание. — Но я только встряхнул! А он ударил меня по голове! Но я не бил его первым! Панталоне задумчиво промычал. — Мы сходим в этот книжный клуб и поговорим как с преподавателем, так и с родителями этого мальчика, и ты извинишься перед ним. — За что?! — За вторжение в личное пространство и угрозу физическим насилием. Я думаю, тебе не было бы приятно, если бы тебя так встряхнули. В будущем тебе стоит учитывать, что ты можешь столкнуться с отпором, если будешь так бесцеремонно хватать людей, и не распускать руки с теми, кто способен причинить тебе вред. Ребенок фыркнул и отвернулся в сторону. Из векового опыта общения с Дотторе Панталоне уже знал, что взывать к эмпатии в этом существе бесполезно. Как бы не было грустно это признавать, концепция сочувствия зачастую Второму была далека и непонятна. Тот мог умом осознать и принять причины чьих-либо действий и неплохо теоретически разбирался в психологии, но во всех своих решениях руководствовался рациональной практичностью. Если он и был порой добр к своим пациентам, коллегам и подчиненным, то только лишь потому, что уже давно разобрался в сложных правилах социальной игры и находил жестокость непрактичной, неоправданной и в целом вредной для его положения, и не хотел лишний раз напрягаться из-за негативных последствий. Второй Предвестник не делал ни одного не обоснованного и не эффективного шага, даже если далеко не каждый мог постичь его мотивы. Конечно, его младшей версии еще предстояло до этого дойти своим умом, но довольно яркие зачатки этого качества уже давали о себе знать. За время их знакомства Павел продемонстрировал Девятому то же самое свойство своей натуры, так что и эта склонность к… эффективности… должна быть чем-то врожденным. Пока что только через объяснение последствий можно было корректировать его поведение. Панталоне пришел к выводу, что апеллировать к общечеловеческим ценностям и пытаться менять это качество бесполезно — такова природа этого создания, а значит, придется просто научиться с этим работать. Не то, чтобы смотреть с подобной точки зрения для Дельца было чем-то новым. Уметь доступно объяснять выгоды и последствия — важная часть его работы. И сочувствие в любом случае было не настолько уж необходимым качеством для выживания и процветания индивида. — Про какие еще книги рассказывали твои товарищи по клубу? — воздушно уточнил он, без капли осуждения или злости в голосе. –… Не помню, — признал ребенок нахмуренно. Панталоне вздохнул и, отложив свои документы, присел рядом с Омикроном на диван. Тот уже привычно упал ему под бок, все еще надувшись, и это действие вызвало всплеск ласкового тепла в душе Девятого. И все-таки, каким бы сложным и непривычным не было устройство разума этого человека, даже он все же был способен испытывать некую форму привязанности. Возможно, эта способность ослабла впоследствии с возрастом, но мальчик охотно льнул к прикосновениям, доверял Панталоне свои беспокойства и больше не стеснялся полагаться на него в важных вопросах. И он так открыто желал его внимания и одобрения, что порой это было даже немного грустно. Конечно, столь чистое доверие от создания такой комплексной и противоречивой природы не могло не растопить старое заледенелое сердце Панталоне. Он всегда был большим любителем собирать редкие, эксклюзивные вещи, и что было более редким и бесценным, чем признание и уважение Второго и нежная привязанность этого тихого, отстраненного ребенка? — Павел, — мягко позвал его Делец, и малыш поднял расстроенные алые глаза на взрослого. — Человеческие отношения — это во многом взаимный обмен. Если ты хочешь, чтобы тебя услышали, тебе самому придется показать, что ты способен слушать. И если ты будешь вежлив и внимателен к другим, ты получишь их расположение, а значит, позже у тебя будет возможность влиять на ситуацию в ваших отношениях и общем социальном кругу в выгодную для тебя сторону. И вот он, после почти трех с половиной сотен лет неустанного труда на благо будущего мира и медленного, методичного завоевания каждого тейватского рынка, на пике своей карьеры, как Предвестника, и в самом расцвете своего могущества и влиятельности, объясняет шестилетке принципы манипуляций. — Мне не нужно их расположение, — проворчал насупленно Павлик и уткнулся лицом в темную рабочую мантию Предвестника на плече. — Они скучные и глупые. Зачем мне они, если ты и так уже меня слушаешь. Делец мягко хмыкнул, поглаживая дитя по светло-голубым волосам. Он не смог сдержаться и коротко прижался губами к этой кудрявой макушке. Все-таки, не смотря на разницу в жизненном опыте, все Дотторе — и механические, и органические — были до поразительного схожи в некоторых вещах. — Ты не можешь общаться только с одним человеком, — продолжал мягко увещевать Делец. Он глубоко убежден, что этому ребенку нужны другие важные люди в его жизни. Просто даже для того, чтобы сам Панталоне мог хотя бы иногда от его безраздельного внимания отдыхать. — Я не всегда буду рядом. Тебе нужны товарищи по играм, а в будущем тебе придется строить карьеру, и на твоем жизненном пути встретятся самые разные люди, которые могут помочь тебе в твоих целях. Чтобы занять прочное положение, тебе нужно приловчиться находить к ним подход. Каждый человек — это возможность чему-то научиться. Рассматривай это как упражнение в социальной игре. Ты разбираешься в заврианах, а другие ребята хороши в чем-то еще. Попытайся послушать их и проявить участие, и тогда они с большей охотой тебе поверят и послушают, когда дойдет очередь говорить до тебя. — Я не хочу возвращаться туда, — канючит малыш. — Мо сказал, что я сам похож на завриана, потому что у меня уродливые зубы, и что я по-дурацки держу руки. — Ну-ну, нельзя просто бежать от общества и людей при малейшем конфликте… — Почему нет? — надувает губы мальчик. — Они мне не нравятся. — Вся история человечества — это конфликт. Конфликт классов, конфликт взглядов, конфликт интересов, — начинает было Панталоне, но резко себя прерывает, решив, что это определенно не та лекция, которая сейчас нужна ребенку. — … И тебе нужно научиться отстаивать свои. К тому же, столкновения характеров нередки в любых взаимодействиях, и иногда даже из этого могут вырасти плодотворные и полезные отношения. Я знаю много крепких союзов, которые вырастали из драки при первой встрече. — Как у тебя со старшими и Праймом? — моргает на него любопытными кровавыми глазами Павлик. Панталоне замолкает на долгую секунду и моргает на него в ответ. — Да, в том числе как у нас с ними, — соглашается Девятый, ломая голову над тем, когда он успел проколоться и показать свою неприятную и конфликтную сторону в присутствии ребенка. — Поначалу наше сотрудничество не было простым. Порой мы все еще спорим, но ученые говорят, что в споре рождается истина, и нашего общего желания добиться выдающихся результатов достаточно, чтобы пойти на взаимные уступки и прийти к согласию. Мы уже много столетий успешно работаем бок о бок, и не достигли бы такого прогресса, если бы отказались говорить друг с другом после первой ссоры. И тогда у Снежной не было бы стольких замечательных изобретений и проектов, и, конечно, тебя бы тоже не существовало. — Хмпф, — многозначительно хмыкает в ответ на его поучительную речь мальчик. И вдруг выдает совсем расстроенно: — В деревне тоже никому мои зубы не нравились. «В деревне», это, должно быть, в Сумеру — Лямбда поверхностно посвятил его в некоторые детали этой миссии, ради которой клон и создавался, и во время которой Альфа и Омикрон прожили несколько месяцев под прикрытием с общиной местных где-то в джунглях, выслеживая аранар. Девятый мог только порадоваться, что Дотторе хватило здравого смысла отправить с мальчиком кого-то взрослого, а не просто бросить того в тропическом лесу на попечение незнакомцев. Так об этом он думал все это время? Ну уж нет, Панталоне не позволит навязывать комплексы своему сыну! — У тебя восхитительные зубы, наследие твоих предков-драконов, — возразил Панталоне, коротко касаясь кончиком пальца носа ребенка. — Как у высшего хищника. Ты должен гордиться ими. Однажды они станут мощными и смертоносными. С их помощью ты сможешь постоять за себя в любой опасной ситуации. А с Мо и его родителями мы проведем воспитательную беседу. Да уж, нежно мысленно фыркает Делец, если бы только создатель этого малыша услышал эти слова, он дразнил бы Панталоне веками, а не десятилетиями, самодовольный болван. Хорошо, что его сейчас нет рядом. — Предков-драконов?! — ахает дитя, его глаза загораются. — Альфа не говорил мне! Он сказал, что у меня такие зубы, потому что я маленький уродливый монстр и природа на мне отдыхала, и что они нужны, чтобы есть детей. Но мне не хочется человечину, мне нравится пахлава, и тулумба, и, и… и засахаренные орехи, и еще самосы с ягодами. Расскажи про драконов! «Я откручу Альфе голову, — думает про упомянутого среза Панталоне, все также нежно улыбаясь и гладя малыша по волосам, — Продам ублюдка на запчасти, так от него явно больше толку будет». Эти льдистого цвета кудри были такими мягкими и пушистыми, почти как перья или пух, и так забавно вились, что порой удержаться и не потрепать мальчика по макушке было невозможно. — Я практически ничего не знаю об этом, — признается старший. — Тау в прошлый раз упомянул про ваших прародителей. Я не узнавал подробности. Мы спросим у него при случае. А сейчас давай договоримся, что вернемся и покажем этим ребятам, что ты не стыдишься ни своих зубов, ни пробелов в знаниях, и готов обучаться и развиваться. Если ты после следующего собрания расскажешь мне хотя бы про две книжки, которые другие участники рекомендовали, и выберешь одну для чтения, тогда вечером мы сходим на пляж. Маленький клон безучастно смотрит в пол, сутулясь и вяло болтая ногами. По его пустому выражению лица Панталоне может сделать вывод, что Омикрон пытается вычислить, какая стратегия поведения в долгосрочной перспективе позволит ему больше вольностей. Видимо, у него больше нет аргументов в пользу избегания общества других детей. Паша от души вздыхает, поразительно похоже на Панталоне. М-да, пора бы ему прекратить делать такие драматичные охи при ребенке… — Ладно, — вяло соглашается мальчик. — Отлично, — Девятый аккуратно похлопывает его по спине и встает. Пора отвести ребенка на фабрику, чтобы тот провел немного времени со своей неблагополучной семьей. Раз в неделю Омикрон навещал Тау. Не смотря на то, что сегмент капельку потеплел к мальчику, он все еще был таким же неприятным и раздражительным, когда его отвлекали от его дел, и в первый раз, когда Мариночка привела малыша на фабрику без Панталоне, срез просто предоставил их самим себе. Павел вернулся расстроенным и весь вечер расспрашивал опекуна про его семью. Панталоне не желал даже мысленно возвращаться к этому разговору. В следующее воскресенье Девятый без предупреждения навестил Тау под предлогом инспекции, чтобы проверить, как идет реновация предприятия, и взял мальчика с собой. Если Тау считал, что его чертежи так важны, что он не может и часа выделить на младшего, Панталоне следовало ему показать, что означает настоящая загруженность. Возможно, сегмент также оценит его рекомендации по эффективному тайм-менеджменту. Теперь он периодически лично заглядывал на фабрику, порой среди недели, спонтанно и без предварительного предупреждения, частично чтобы Омикрон мог провести свободное время с Тау, частично — чтобы держать среза в постоянном напряжении. Мелочная месть, но Панталоне никогда не утверждал, что он великодушный и благородный человек. Он воспользуется каждой возможностью выместить свое разочарование поступками и жизненными выборами Доктора на любой доступной ему версии. Может, если Тау будет достаточно часто раздражен выходками Девятого, это привлечет внимание Прайма и заставит того лишний раз задуматься о своем поведении. Очень удачно, что этот самовольный и ворчливый срез продолжает — пусть и временами показательно-неохотно — уделять Павлу внимание, и постепенно начинает проводить все больше времени с ним. Чем больше подкрепленной положительными эмоциями информации о Паше в общем ментальном поле Дотторе, тем лучше. Благо, большинство сегментов, не смотря на внешнее равнодушие и нежелание постоянно возиться с ребенком (и на банальное неумение заботиться о детях), кажется, тихо не одобряли попытку Прайма полностью изолировать Павла от их сообщества. Никто из них не хотел брать на себя ответственность за дитя, когда каждый был так занят своими проектами, и все же Панталоне с удивлением обнаружил, что Лямбда поддерживает с мальчиком переписку, когда Павлик попросил помочь ему с передачей письма старшему. Как Лямбда и сказал, Омикрон был проектом, в котором почти каждый принял участие. Панталоне не совсем понимал целей и тем более не был в курсе хода этого эксперимента, но видел, что остальные сегменты в большинстве своем вели себя по-своему покровительственно к мальчику, как ко всякому плоду своих трудов, даже если проявления привязанности и давались им с видимой физической болью. — Господин Девятый, — оскалился Тау со своего места, когда Панталоне в очередной раз посетил тот пыльный темный угол, который срез звал своим рабочим местом. Как Девятый устал от его уродливой массивной маски, чем-то неуловимо напоминавшей машины Каэнрии, словно состоящей из того же металла, что и руинные стражи. — Вы, как всегда, неожиданно. — Тау! — воскликнул малыш, заходя следом за Панталоне. Он тут же отпустил руку Мариночки и подбежал к сегменту, уже готовый повиснуть на старшем и рассказать обо всем, что произошло за неделю их разлуки. — Вижу, и мелкий паразит с вами, — протянул Тау, впрочем, совершенно беззлобно, и его внимание тут же переключилось на мальчика. Сколько бы он не ворчал на его присутствие, сколько бы грубых прозвищ не придумал, Павел всегда безраздельно завладевал его вниманием, стоило Паше появиться в поле зрения среза. — Явился снова меня донимать? — Помоги начертить Супербронированного Механоида! — потребовал ребенок, дергая старшего за рукав. Такой требовательный со старшими - знает, что его глупым идеям скорее всего будут бездумно потакать. Ох, Лямбда и Тау совсем его разбаловали. — Суперброни… — пробормотал тот под нос. — Что? — Сначала мы с Тау решим наши вопросы, он сводит нас на прогулку, — «прогулками» у них назывались обходы с целью контроля продвижения процесса реновации. — А затем он поможет тебе начертить Супербронированного Механоида. — Что начертить? — с нажимом повторил Дотторе. Ах, Супербронированный Механоид. Новая гиперфиксация Павла, новая причина головных болей Девятого. Заврианы были в прошлом. Отныне о нем одном, Супербронированном Механоиде, были их разговоры. Супербронированный Механоид преследовал их за обедом и ужином, Супербронированный Механоид виделся Панталоне в беспокойных снах. — Робот-защитник Ли Юэ, которого хотят построить Павел и его новые друзья из книжного клуба, — кратко пояснил Девятый, не вдаваясь в подробности ситуации. Хотя что это была за ситуация! Он, конечно, описал ее в письме Прайму, как и множество других ситуаций, касающихся Павла, его успехов и переживаний, хотел этого Второй или нет. Должно быть, это письмо — как и последние шесть, по одному раз в неделю — было проигнорировано. Вероятно, даже не прочитано, раз сегменты еще не знали про Супербронированного Механоида. В нем Панталоне написал: "…В эту субботу мы пришли чуть раньше полудня в книжный магазин Ваньвэнь, где и проходили собрания книжного клуба, чтобы поговорить с ведущим (и, как я надеялся, с родителями других детей) по поводу драки на прошлом занятии. Но еще до того, как я успел найти взглядом кого-либо из взрослых, до меня донесся обрывок весьма странного, как для двух детей не старше восьми лет, разговора двух маленьких гениев робототехники. Ни один ребенок в столь нежном возрасте не должен звучать так заумно! И какой только литературой пичкают этих несчастных вундеркиндов их странные родители?! Впрочем, я подумал, что, может, эти дети смогли бы угнаться за интеллектом Павла и составить ему компанию здесь… Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что именно это и есть те самые дети, что травили Павла за его зубы и заявляли, что он выдумщик! Я невероятно удивился, ведь их дискуссия про нюансы строения Супербронированного Механоида была в высшей степени цивилизованной и уважительной. Такие важные маленькие инженеры. Невозможно, чтобы эти самые дети оскорбляли другого за зубы и «странные руки»! Видимо, их хрупкое эго болезненно восприняло присоединение еще одного маленького гения к их компании, их недюжинные интеллекты столкнулись в жестоком испытании характеров. Благо, родители обоих мальчиков — тоже ученые, к слову, правда, биологи — оказались на удивление адекватными людьми. Они сами не ожидали, что их дети настолько увлекутся роботами, и совершенно не знали, что с ними делать, как отвечать на их вопросы — какое это, должно быть, потрясение для семьи, когда в династии врачей или морских биологов рождается инженер! — и, как и я, привели их в клуб, чтобы те нашли себе друзей по интересам. Но они стали отщепенцами и там. Однако Супербронированный Механоид — идеальный механический защитник Ли Юэ, строение которого те дети обсуждали — соединил три одиноких души, три ярких разума крепкими узами сотрудничества во благо науки и прогресса. Видел бы ты облегчение на лицах несчастных родителей этих вундеркиндов, когда те осознали, что их чересчур одаренные дети, наконец, нашли себе компанию по душе! Впрочем, зря я злорадствую — я и сам, должно быть, выглядел не лучше. Мы провели малышам воспитательную беседу про терпимость, принятие и неразумность применения насилия. После нескольких предложений усовершенствования конструкции от Павла дело, правда, едва не дошло до новой драки, но в этот раз мы с мамой одного из мальчиков вовремя вмешались, и после собрания книжного клуба дети уже были неразлучны. Думаю, даже если произойдет новая драка, Паша сможет за себя постоять, и мальчишки в любом случае вскоре помирятся. Как говорят в Фонтейне, в искусстве и науке никуда без мордобоя, это спутник вдохновения и важная часть процесса творения. Чтобы укрепить репутацию ребенка в новом коллективе, мне пришлось поддержать легенду, что у Паши есть старший брат, работающий в Натлане с заврианами, а сам я неожиданно даже для себя оказался богачом-эмигрантом, владеющим солидной долей акций фабрик роботостроения в Фонтейне. Считаю необходимым сообщить тебе, что Павел очень гордится тем, что другой его отец — именитый врач из Снежной. Технически, все это правда. У меня есть вопросы касательно того, кто из вас учил ребенка так складно врать. Он плетет себе фальшивую личность на лету, не моргнув глазом, не краснея и даже лишний раз не задумываясь. Пока это не приводило к проблемам, но не может не настораживать. Я предчувствую, что в будущем это может выйти нам боком. Ксения сообщила, что они с мальчиками провели весь день на пляже, обсуждая будущее строение Супербронированного Механоида и рисуя чертежи на песке. Пусть другие не удивляются, если Паша попросит их помощи с этой сверхмашиной. Не вздумай и в самом деле давать им настоящие чертежи! Я не удивлюсь, если Павел где-нибудь найдет непутевых инженеров-самоучек и сможет привлечь финансирование этого проекта, настолько он им горит. В этом плане он на 100% твоя копия. Проследи, чтобы никто из твоих не помогал детям в строительстве этого механического чудовища. Предупреди Тау…" Видимо, Тау предупрежден не был. — Я не собираюсь строить защитника Ли Юэ, — фыркнул Тау совершенно серьезным голосом. — Зачем мне помогать нашему врагу укреплять оборону? — Ты услышал Тау, — тут же поспешил закрыть тему Панталоне. Что-то ему подсказывало, что лучше среза к этому «проекту» не подпускать, он может воспринять эти детские забавы слишком серьезно. Не смотря на всю показательную суровость, он беспощадно баловал Павла, позволяя тому — порой буквально — сидеть у себя на шее. — У него связаны руки в этом вопросе, его содействие тебе будет считаться государственной изменой. Мальчик поник, грустно надул губы и опустил голову, и Панталоне видел, что решимость Тау колеблется. — Что ж, Тау, скорее покажите нам, что нового на этом предприятии, — повернулся к выходу Панталоне. — Паша, надевай свои наушники и расскажи Тау про своих друзей из книжного клуба. Здесь, в кабинете, было относительно тихо, но на остальной территории завода обычно было очень шумно из-за работы станков и проводящегося в некоторых секциях ремонта. После того, как во время второго визита ребенок испугался особенно громкого скрежета и убежал, чтобы спрятаться в месте потише, Тау подарил Омикрону шумоподавляющие наушники, которые немного приглушали пугающий грохот массивных устройств, и во время визитов крепко держал младшего за руку, беспокоясь, что «этот дефектный идиот» снова может «сойти с ума» от шума и во время побега «напороться брюхом на какой-нибудь станок». Лямбда потом в письме Панталоне объяснил, что это неудивительно, ведь органы чувств Прайма - и, следовательно, всех его органических копий - и без того особенно восприимчивы, а при проектировании Омикрона они еще и специально выбрали из всех эмбрионов тот, гены которого гарантировали обостренные чувства восприятия, потому слух Паши многократно чувствительнее слуха среднего человека. Кажется, эти гениальные идиоты пытались создать супершпиона. Должно быть, именно они ответственны еще и за то, что Паша такой юркий и быстроногий. Как итог, ребенок периодически подслушивал разговоры, которые не должен был слышать, просто потому что не слышать физически не мог, а бедные Марина с Лидией и еще одним агентом почти сорок минут вылавливали дитя в этом механическом лабиринте. Воспрянув духом, Павел тут же начал свою обычную сбивчивую, восторженную болтовню, которую Тау воспринимал с вдумчивым мычанием и редкими «да что ты говоришь». Всю их «прогулку» Паша послушно держал старшего сегмента за руку и никуда не отходил, в другой ладошке крепко сжав бублик — мера на случай, если малыш начнет нервничать и снова попытается грызть пальцы — и постоянно поворачивался к Панталоне, когда тот задерживался немного в стороне, чтобы проверить, идет ли он за ними. Это было так умилительно, что Девятый не мог в очередной не поразиться тому, насколько открытым и ласковым был этот ребенок, как искренне он желал одобрения и участия важных для него взрослых, как быстро он привязывался, когда его слушали и давали пространство для самовыражения. Когда Паша был слишком энергичен и восторжен чем-то, он начинал говорить сбивчиво, ярко жестикулировать, грызть что попало, нарезать круги вокруг собеседника и в целом двигаться. Просто поразительно, что в нем было столько… движения. Панталоне никогда не видел, чтобы Второй делал бессмысленные, непродуманные жесты, всегда настолько сдержанный, что казался почти неестественно неподвижным, словно статуя. Но Паша шел и даже на ходу раскачивал их сцепленными с Тау руками, и постоянно вертелся на месте, оглядываясь по сторонам, и Тау не делал ни одного замечания по этому поводу. Таким непосредственным и несдержанным Паша был только рядом с другими срезами. Даже с Панталоне он все еще большую часть времени пытался вести себя благопристойно, тихо и аккуратно, словно боялся, что если он будет слишком проблемным или надоедливым, то Девятый откажется от него в любой момент. И Панталоне спрашивал себя в очередной раз: как ребенок с характером и складом ума Паши мог вырасти в кого-то вроде Прайма? Как этот искрящийся источник любопытства, восторга и ласки превратился в существо настолько заледенелое, неподвижное, нечитаемое и далекое от человеческих слабостей? Мог ли Прайм сохранить что-то от этой детской непосредственности и потребности в любви в себе? Скрывал он эту часть себя, или просто ее искоренил, как искоренял любое физическое несовершенство? Тау, по крайней мере, откровенно наслаждался возможностью вывалить мысли касательно своих проектов и разработок и быть практически понятым. Он даже изредка брал Павла на руки, когда тот очень упорно начинал подпрыгивать на месте, чтобы разглядеть что-то получше. У Панталоне было подозрение, что Паша порой имитировал неуемное любопытство, и на самом деле ему все равно было, на что смотреть — просто мальчику нравилось, когда его держали на руках и что-то объясняли, а он мог прижаться щекой к плечу взрослого и разглядывать замысловатые механизмы. Конечно, Тау потеплел к малышу — тот своим открытым восхищением старшим и бесконечным потоком вопросов о машинах и устройствах подпитывал чувство собственной важности этого невыносимого среза. С другими сегментами у Тау были не очень хорошие отношения из-за его склонности обесценивать любую их работу, не связанную с техникой и механикой, не говоря уже о Прайме. Он бы никогда не получил того же уровня вовлеченности в общении с другими срезами — скорее всего, те сразу бы начали критиковать его идеи и ставить под сомнение его разработки, просто потому что критика — это первое, что они предлагали друг другу. Лично Панталоне всегда находил характер Тау совершенно невыносимым и выбирал во взаимодействии с ним линию минимального вмешательства. С самой их первой встречи казалось, что если не держать его в ежовых рукавицах субординации и не напоминать ему периодически его место, Тау не будет воспринимать приказы и распоряжения, потому Девятый даже не пытался выстраивать с ним какие-либо дружеские отношения. Самым простым и действенным способом взаимодействия с ним было полное игнорирование его выпадов и жесткое требование выполнения поручений. Но посмотрите, как он расцвел, стоило малышу проявить немного внимания к его проектам. Вид мальчика на руках у Дотторе, с его бледно-голубыми трогательно вьющимися кудрями, в его огромных пушистых наушниках, задумчиво грызущего бублик, пока срез объяснял, как он переоборудовали этот конкретно станок под производство гильз, заставлял робкое тепло разлиться в душе Девятого. Если бы только Прайм относился с таким же вниманием и терпимостью к ребенку… Может, все не совсем безнадежно, раз даже его самые отстраненные кибернетические копии постепенно теплели к Павлу. Конечно, Панталоне не оказался бы там, где он сейчас был, если бы не обладал феноменальной внимательностью и умением подмечать тонкие детали, позы и жесты. Потому, с нежной улыбкой любуясь этой греющей сердце картиной, он не упустил, как переглянулись и сдержанно заухмылялись Лидия с Мариночкой. — В чем дело? — ненавязчиво спросил он у младших по званию. Те тут же вытянулись по струнке и сделали невозмутимые лица. — Ни в чем, господин Предвестник, — склонила голову Лидия. — Просто по-женски умиляемся вашему подопечному, господин, — добавила Мариночка, знавшая его намного лучше Лидии и понимавшая, что лучше быть откровенной. Ей позволялся определенный уровень фамильярности, учитывая, что именно она возилась с большинством его повседневных дел, и именно ей он доверял опеку Паши, когда был особенно занят. — Видеть счастливого малыша с любящим отцом всегда приятно, — подхватила смекалистая Лидия. Панталоне только вздохнул. Если бы. Ему было даже слегка интересно, какими сплетнями их с Дотторе агенты обмениваются за чаем на перерывах и выходных. Как они объясняли себе внезапное появление Павла? Проект «Омикрон» оставался строжайшим секретом между ним и Вторым, но, конечно, большинство регулярно сопровождавших Панталоне агентов и некоторые сотрудники лабораторий Дотторе уже не раз видели эту крошечную копию Дотторе, утенком следующую за Девятым Предвестником. Никто, само собой, не высказывал публичного недоумения, просто потому что задавать вопросы Предвестникам было не в их компетенции. И все же, зная любовь их коллег к перемыванию костей, наверняка где-то существует пул ставок на минимум три разных теории происхождения Омикрона и еще пять про то, каким образом тот относится к Панталоне. — Лидия, у вас есть дети? — произнес он тихо, склонив голову на бок и все еще не отрывая взгляда от Дотторе. Он знал, что у Мариночки не было никакой семьи — именно это позволяло ей свободно следовать за ним в любой уголок Тейвата. Панталоне умел улавливать малейшие проблески заинтересованности в чужом взгляде, тонко читал людей, опытным взглядом расшифровывал их намерения в едва уловимых жестах и позах, и он был уверен на девяносто девять процентов, что между этими двумя женщинами что-то назревало. — Да, господин Предвестник. Двое. — Они с вами в Ли Юэ? — Да, господин. — А их отец? Он также Фатуи? — Да, он был Фатуи, господин. — Понятно, — задумчиво протянул Панталоне. — Кто за ними присматривает, когда вы на службе? — Я привезла сюда семью, так что моя матушка и сестра. — Я попрошу выделить вам дополнительные выходные по уходу за детьми. Зная вашего начальника и его одержимость работой, он наверняка забывает о том, что у его сотрудников есть право на выходные и отпуск. Пусть лучше отвлечется на построение своей личной жизни. — Благодарю вас, господин Предвестник, — поклонилась низко девушка, ахнув. Панталоне едва сдержал тихий фырк. — Не стоит. Это справедливая благодарность за вашу преданную службу Царице.