омикрон (фактически, гамма в органической серии)

Внезапно завести сына — это, конечно, опыт, который требует некоторого времени на то, чтобы полностью уместить в голове, но сухое, сдержанное письмо от Дотторе не врало: тот действительно признал претензии Панталоне на ребенка, великодушно позволил забрать «мелкого паразита» с собой в Ли Юэ, чтобы «под ногами не мешался» в лабораториях, и согласился явиться в Снежную для официального оформления опекунства через три месяца. Так что теперь Панталоне неофициально являлся опекуном Омикрона. Он отметил про себя, однако никак не прокомментировал вслух Фи, доставившему ему лично в руки письмо, тот факт, что Прайм не уточнил, отказывается ли он от опеки со своей стороны или пока ее сохраняет, и намерен ли делать это в будущем. Панталоне казалось, что растить ребенка — особенно такого, который уже может внятно говорить — в целом не так уж и сложно. Ну, возможно, не совсем просто, но явно не сложнее, чем занимать руководящую должность в организации, которую ненавидит буквально вся планета. В организации, полной психически нестабильных идиотов, инфернальных древних существ (порой необъяснимого происхождения) и безумцев, грозящих палкой небесам. У него был опыт воспитания младшего брата, и это было не легко, но однажды он уже с этим справился. Он ошибался. Первой проблемой было найти для Омикрона образовательную среду, в которой он мог бы социализироваться (и проводить время под присмотром и в компании сверстников, пока Панталоне работает). Оказалось, в этой отсталой стране не было ни частных, ни государственных детских садов! И это в сердце страны торговли, в городе, куда целыми семьями перебирались люди из деревень в поисках лучшей жизни, готовые трудиться сутками напролет! Не удивительно, что на улицах столько беспризорников, играющих в свои странные игры с самого рассвета и до заката, клянчащих еду и раздражающих бродячих животных — их родителям некогда за ними присматривать, а государство совсем не беспокоится о том, куда их налогоплательщики денут детей, пока они на работе! Конечно, он знал, что социальные вопросы не особо волнуют верхушку этого гнилого региона, тем не менее, он не ожидал, что за почти четыре столетия ничего не изменится. Что ж, тем лучше для Панталоне — совершенно неожиданно он обнаружил пока еще незанятую нишу. Но на открытие первого частного детсада уйдет некоторое время, и все это время Омикрон будет жить с ним, и ему понадобится компания обычных, адекватных, дружелюбных сверстников, чтобы он, упаси Царица, не вырос таким, как его неудачливый создатель. Хм. На самом деле, если он хочет, чтобы в любом регионе, куда он поедет по рабочим обязанностям, ему всегда было, с кем оставить Омикрона, и тому не было одиноко, то целесообразно открыть сеть образовательных учреждений для детей всех возрастов по всему Тейвату. И в них, конечно, должно быть много различных секций, чтобы Омикрон мог попробовать себя в чем угодно, раскрыть свои таланты и развиваться в том направлении, какое ему будет интересно. Панталоне лично выберет лучших учителей и воспитателей, владеющих самыми продвинутыми педагогическими техниками. Правда, придется организовывать это через третьих лиц, чтобы не отпугивать потенциальных клиентов репутацией Фатуи… Кхм, в общем, пока что ему нужно было придумать, куда пристроить Омикрона в то время, пока Девятый на работе. Он не может брать мальчика с собой в Банк постоянно, учитывая, что иногда ему по долгу службы приходится не только в офисе штаны протирать и красивые росписи ставить, но и участвовать в довольно опасных заданиях. Самый простой выход — нанять гувернантку, и, несомненно, это он и так сделает, но взрослый преподаватель не сможет обеспечить малышу радость от игры и наличие компании сверстников. Хотя, возможно, в компании сверстников ему интересно и не будет. Омикрон был пугающе умным, надо признать — хоть тут его непутевый создатель постарался на славу. Хм. Возможно, клуб по интересам? Книжный клуб? Школа боевых искусств? Записать его, как подмастерье, к одному из местных ремесленников, набирающих учеников сразу группами? — Мариночка, будьте добры, составьте мне список всех секций, школ, кружков и клубов для детей от пяти лет в Ли Юэ, — сказал он своей личной ассистентке и по совместительству телохранительнице. Мариночка являла собой суровую, мускулистую женщину на четвертом десятке, служила в этой должности уже пятнадцать лет, мало говорила (хотя с ним сплетничала охотно), видела его в самых разных состояниях, никогда не оправдывалась и не задавала лишних вопросов, и этим ему и нравилась. Она поступила к нему на службу юркой, понятливой молодой женщиной, которую Мариночкой снисходительно называли старшие товарки по кабинету, гонявшие ее то за кофе, то за табаком, но выяснилось, что у девушки отличная физическая подготовка и слишком острый ум, чтобы посвятить свою жизнь одному только заполнению документов. В общем, с Мариночкой у Панталоне было полное доверие и взаимопонимание. К концу вечера он получил свой список, и, просматривая его, столкнулся с новой проблемой: чтобы записать ребенка в кружок, нужно… записать его. Вписать в список учеников его имя. Привести его в компанию детей, и там его спросят, как его зовут, и что тогда ответит Омикрон? «Привет, меня зовут Омикрон, и да, мой родитель отбитый наглухо идиот и даже не удосужился дать мне нормальное имя»? Ну уж нет, над его ребенком не будут издеваться в школе! Хотя, зная традиции Ли Юэ… в юности Панталоне в многодетных деревенских семьях детей называли просто цифрами. В любом случае, ему придется что-то вписать в документы Омикрону. Значит, надо выбрать ему нормальное, человеческое имя. … В голову совсем ничего не приходило, и он послал Мариночку в ближайший книжный магазин, чтобы та принесла ему сборник популярных имен. Так как Омикрон большую часть времени все равно будет проводить с ним в Снежной, наверное, имело смысл дать ему традиционное снежнянское имя, чтобы он более успешно интегрировался в общество… Хотя лаборатория, в которой он появился на свет, находилась в Фонтейне… А его создатель был из Сумеру… Что ж, это все было очень сложно. Он, пожалуй, просто даст эту книжку Омикрону, пусть тот выберет сам. Третьей проблемой являлась необходимость объяснить Омикрону его новую… ситуацию. Лямбда сказал малышу, что он едет в гости к господину Дельцу в Ли Юэ, и мальчик, конечно же, не был против того, чтобы посетить новые края и побывать на море с добрым дядей, который угощал его пирожными и так терпеливо отвечал на все его вопросы. Сегмент настоял на том, чтобы сопроводить ребенка в этой поездке и передать его лично в руки Панталоне, что было неожиданно мило с его стороны. Но когда Омикрон обустраивался в своей новой комнате в шикарных апартаментах, арендованных Банком Северного Королевства, и Лямбда оставлял ему последние наставления, малыш внезапно вцепился старшему сегменту в руку. — А ты куда уходишь? — спросил он, запрокидывая голову. — Ты не останешься? Лямбда обменялся напряженными взглядами с Панталоне. — Мне нужно вернуться в Снежную, — сказал он, помедлив. — Ты пока останешься с господином Дельцом, он о тебе позаботится. — Когда мне можно будет вернуться в Снежную с тобой? — надулся Омикрон. Лямбда явно нервничал. — Ты пробудешь здесь с господином Панталоне три месяца, — выбрал он самый нейтральный вариант ответа. — Значит, я смогу навестить Тау на фабрике? — Омикрон поднял на взрослых умоляющие рубиновые глаза. Конечно, он попросился на этот проклятый завод, мысленно вздохнул Панталоне — Делец однажды по глупости рассказал мальчику про Тау и его фабрику рукотворных кошмаров в Ли Юэ, когда заметил, что тот в восторге от механизмов и, к неудовольствию Панталоне, всяких жуков. Лямбда, казалось, колебался. Ах, они.! Красноглазые фрики! Кучка помешанных моральных уродов! Неужели теперь, когда Омикрон больше не является их проектом и не может быть использован, они коллективно решили насовсем отсечь малыша от своей сети и исчезнуть из его жизни, будто их никогда и не было? — Я… Я спрошу у Прайма, и если… — Да, мы сходим в гости к Тау, — успокоил его Панталоне мягким и уверенным голосом, метнув острый взгляд на старшего сегмента. — Будь умницей, разбери свои вещи, пока мы с Лямбдой поговорим. Квартира, которую Панталоне арендовал для них, находилась в каких-то пяти минутах пешком от Банка Северного Королевства, была роскошной, выполненной в традиционном стиле Ли Юэ, с резными балками, лаковой мебелью с перламутром и изысканной каллиграфией на стенах, и, к тому же, довольно просторной — двухэтажной, пятикомнатной, с отдельными помещениями для прислуги. В общем, в ней можно было уйти от комнаты ребенка достаточно далеко, чтобы не беспокоить его разногласиями между важными для него взрослыми. Панталоне увел сегмента на кухню, и там, накрепко закрыв за собой по пути все двери, накинулся на него, словно разъяренная ворона. — Вы что, кучка балбесов, решили просто бросить его и никогда больше не выходить на связь?! — зашипел Делец, едва удерживаясь от порыва влепить Лямбде подзатыльник. — Раз теперь он не ваша ответственность, собираетесь игнорировать его существование?! — Приказа от Прайма не поступало! — оправдывался голубоволосый. — Он сказал оставить его на вас, и это все! Я не знаю, можно ли ему посещать какие-либо наши объекты! Он не давал никаких уточнений касательно его статуса… теперь. Делец чувствовал, как у него начинает дергаться правый глаз. Он не знал, что искусственные тела на это способны, но, очевидно, с Дотторе нет ничего невозможного. Видимо, приняв его молчание за какой-то новый тип психологического давления, Лямбда поспешно добавил: — Мне, конечно, хотелось бы и дальше наблюдать за Омикроном… Просто хотя бы для того, чтобы быть в курсе его прогресса и развития. И я знаю, что Прайм так просто не бросил бы его… Омикрон — революционный проект, почти все приняли участие в нем, и, конечно, за ним еще нужно наблюдение… Прайм просто на вас еще злится и пока не совсем уверен в том, что делать с Омикроном дальше, теперь, когда он более не его эксперимент и подчиненный. Я уверен, что через некоторое время, когда его иррациональное желание действовать вам назло утихнет, Прайм снова начнет интересоваться им. Так что, если вы, как его нынешний опекун, не против, я хотел бы иногда приглашать Омикрона к себе на стажировки… — Ему больше не нужно получать навыки, чтобы трудиться в ваших проектах, — отрезал Панталоне. — … На обучение… — Я найму ему лучших учителей. — … В гости, — сдался Лямбда со вздохом. — Как и все мы, он очень любопытный, и радость исследования и изучения — самое больше удовольствие для него. Я убежден, что регулярные выходные в компании более опытных сегментов на научной базе пойдут на пользу его развивающемуся интеллекту. Он, скорее всего, так или иначе выберет научную карьеру, и лучше начать развивать его способности как можно раньше. — Очень хорошо, — степенно выдавливает из себя Панталоне с легкой неохотой. Лямбда, просто в силу того, что постоянно работал с людьми и должен был обеспечивать комфорт своих пациентов, казался самым… приемлемым из сегментов, чтобы доверить ему ребенка. И если тот желает иногда проводить время с мальчиком, чтобы убедиться в его благополучии или способствовать его интеллектуальному развитию … Что ж, должно быть, хоть какая-то часть Дотторе, воплощенная в этом сегменте, все же имеет зачатки совести и способна заботиться о своих созданиях. Да и Омикрон действительно привязался к Лямбде за тот месяц, что провел в его отделении. — Я уточню у Прайма, могут ли остальные поддерживать с Омикроном контакт, — сказал Лямбда, неловко топчась на месте. Что выглядело довольно нелепо, учитывая внушительность его фигуры и все эти мрачные аксессуары. — Хотя, думаю, что не все захотят. — Всех я бы к нему и не подпустил, — проворчал Делец, направляясь к комнате малыша. Еще бы он позволил Бете или, Царица упаси, Эпсилону приблизиться к ребенку. А Омега, хоть и не выражал никаких маниакальных тенденций, слишком непредсказуемый и не обладает и каплей эмпатии, и ему просто… явно нельзя доверять. — Тау мы в любом случае навестим — у меня есть к нему разговор, и Омикрон придет со мной. И одобрение Прайма меня не беспокоит. Так эта неприятная ситуация — временно, но все же — была разрешена. По негласному соглашению, Омикрон не был поставлен в известность, что те, кто за него ранее отвечали, больше не хотят иметь к нему никакого отношения (помимо Лямбды). И все было бы хорошо, и ничего бы он и не узнал, если бы не Тау, будь проклята его огромная, болтливая пасть. — А, господин Делец, — приветствует его Тау через неделю после прибытия Омикрона, когда его личный ассистент — Лидия, насколько Панталоне помнит — провожает Девятого, Мариночку и Омикрона в его захламленный, тусклый кабинет. Лицо Тау скрыто за маской, намного более массивной и с большим количеством металла, чем у остальных версий. Насколько Панталоне знает Тау, это вполне может быть и не маской, а какой-то причудливой деталью конструкции, поздней модификацией дизайна. Он по-птичьи наклоняет голову к плечу. — И маленький отщепенец. Смотрю, вы, уважаемый Делец, радостно таскаете этот бесполезный кусок мяса за собой, теперь, когда Прайму он больше не нужен. Весьма неожиданно. Чему обязан удовольствием вас видеть в своем кабинете? Прекрасно. Значит, он выбрал вести себя, как злобная тварь, с самых первых минут их общения. Тау, несомненно, прекрасный специалист и в целом неплохо управляет этим предприятием, но в межличностных отношениях он не просто неловкий, о, нет , он целенаправленно отталкивает людей от себя, переполненный презрением к слабости органических форм жизни. Все, чего Тау когда-либо хотел, это чтобы его оставили в покое и позволили возиться в своем темном углу с механизмами и чертежами, не отрывая его от создания очередного чуда инженерной мысли или разгадки древних технологий Кхаэнрии. Иногда Панталоне казалось, что Прайм стыдится Тау, но не может отрицать его высокой эффективности в работе с древними машинами, потому и забросил его на эту плохо охраняемую небольшую частную фабрику в глуши, подальше от других, более важных проектов. Их антипатия была, несомненно, целиком и полностью взаимной. — Что такое «отщепенец»? — тихо спрашивает малыш, оборачиваясь на Панталоне, уже кипящего от ярости под своим привычно ледяным фасадом. — Лидия, отведите, пожалуйста, Марину и Омикрона в столовую для сотрудников. Попейте чаю с плюшками. Я сам найду вас, когда мы с Доктором закончим обсуждение финансовых вопросов. — Да, господин Предвестник. Когда за женщинами захлопывается дверь кабинета, Панталоне бросает холодный, усталый взгляд на Тау. Все версии Дотторе так или иначе любят потрепать ему нервы по мелочи, просто потому, что их до зубовного скрежета бесит, что у Панталоне над ними больше власти, и за столько столетий периодических столкновений… это… мало сказать, что утомляет. — Хоть вы и блестящий инженер, сносно справляетесь с администрацией, и, несомненно, предоставили Прайму некоторую полезную информацию о машинах Кхаэнрии, я заметил, что последние десять лет доходы этого предприятия неумолимо снижаются, — начинает он своим самым душным, самым невозмутимо-противным голосом, очень медленно расхаживая по кабинету. — Учитывая масштабную подготовку к проекту «Стужа», наша организация сейчас, как никогда, нуждается в ресурсах, и более, чем в ресурсах — в возможности безостановочно производить оружие. Возможно, мне стоит надавить на Прайма, чтобы он более продуманно перераспределил финансирование и урезал расходы на проекты низкой приоритетности… И пока что, Тау, учитывая вашу контрпродуктивную политику управления и социальную дезадаптивность — что мы не можем позволить себе в условиях, когда все граждане должны быть особенно сплоченными и работать на благо общей цели — я прихожу к выводу, что ни этот завод, ни вы, Тау, не являетесь, откровенно говоря… строго необходимыми. Что в переводе с языка Панталоне на человеческий означает «Веди себя хорошо с моим сыном, асоциальный ублюдок, или я уничтожу дело всей твоей жизни и разберу тебя на запчасти». Тау скрещивает руки на груди, прекрасно понимая, что это еще не конец монолога. — Тем не менее, я готов дать этому предприятию шанс, — вздыхает Делец, вертя в руках какую-то деталь, подобранную на столе. — Я считаю, что производство боеприпасов спасет завод от неминуемого закрытия, и готов инвестировать средства в переустройство предприятия и закупку необходимой для этого техники. Я также планировал заменить вас на Эпсилона… Но он в ближайший год будет занят в Фонтейне. Потому, при условии, что вы согласны быть более лояльным и сговорчивым, я готов дать вам возможность проявить свои административные таланты. Осторожно положив деталь обратно, он достает из своей сумки тонкую бумажную папку. — Здесь инструкции, касающиеся финансового управления, и список специалистов, которых я рекомендую на ключевые должности. Прошу заметить, я редко оказываю подобные жесты доброй воли — мои советы стоят очень дорого. Взамен я попрошу вас следовать моим указаниям беспрекословно, — папка кладется на стол рядом с деталью и аккуратно пододвигается навстречу Дотторе. — Я назначу сюда инспектора, чтобы быть уверенным, что рекомендации соблюдаются и реновация идет по плану. У вас есть вопросы? — Да, — ухмыляется Тау в самой своей неуважительной манере. — Планируете продать сопляка на органы?

***

После короткого, но весьма экспрессивного диалога с управляющим фабрики, Панталоне устраивает Омикрону небольшую экскурсию, и, видя, как ребенку нравятся роботы, Тау, недовольно волочащийся рядом, немного смягчает свое обычно отвратительное поведение. Он подробно рассказывает о строении каждого механизма, который привлекает внимание мальчика, даже вслух удивляясь тому, что малыш задает весьма осмысленные вопросы и в целом схватывает ключевые моменты работы устройств на лету. Неприятная дневная стычка, казалось бы, забывается… Вечером Панталоне с изысканным набором для чайной церемонии устраивается в тени раскидистого кленового дерева. Оно растет в красивой клумбе, покрытой яркой глазурью и расположенной по всем правилам циркуляции потоков элементальной энергии, на террасе их огромных апартаментов на последнем этаже четырехэтажного здания, откуда открывается восхитительный вид на вечерний Ли Юэ и окрашенную яркими закатными красками гавань. Ветер ласково ерошит его волосы; в его чашке самый дорогой чай в Тейвате, в его руках новая книга, на его низком столике свежее песочное печенье, в его душе гармония. Он начинает новую, трезвую жизнь, наслаждаясь маленькими, простыми, но такими важными мелочами. Спустя некоторое время Омикрон садится на колени рядом, дергает его за рукав шелкового домашнего черного ханьфу, расшитого золотыми цветами, и, глядя вверх без каких-либо эмоций в своих алых глазах, спрашивает: — Прайм от меня отказался? Желание жить трезвой жизнью смывает волной усталости. Долгие несколько секунд Панталоне молчит, не зная, как реагировать. Он закрывает книгу и откладывает ее в сторону, на низкий чайный столик; после этого он снимает очки, методично и неторопливо складывает и кладет их рядом с книгой, поправив цепочку так, чтобы она не свисала со стола. Он аккуратно притягивает малыша к себе под бок, приобнимая за спину, попутно мысленно матеря Дотторе, на чем свет стоит — будь проклят этот гениальный мудак и его комплекс бога, и почему тот не мог просто украсть сумерского ребенка для этой абсурдной миссии, вместо того, чтобы создавать уменьшенную версию себя! Сколько бы он не говорил про изучение подсознания и снов и еще какой-то бред про невинность и открытость, ему просто наверняка захотелось поиграться с этим его новеньким улучшенным устройством редактирования генов, и создать себя, но умнее, с улучшенной регенерацией, с врожденными элементальными способностями и, возможно, не такого странного. — Нет, конечно, — наконец, врет он ребенку в лицо самым мягким и ласковым тоном. — Тау сказал, что Прайму я больше не нужен, — возражает Омикрон. — Тау несет чушь, потому что он не любит общаться с людьми, — успокаивает его Панталоне своим самым авторитетным и знающим тоном, чувствуя, как маленькое тельце жмется к его боку. Ах, его старое сердце поет от того, что мальчик уже так к нему привязался, что сам тянется к физическому контакту. Может, если бы Дотторе в детстве больше обнимали, тот бы не вырос таким колючим и противным, и у него отсутствовали бы проблемы с доверием и построением межличностных коммуникаций, и тогда ему не пришлось бы создавать клонов, чтобы хоть кто-то слушал его бесконечный бред, и у Панталоне было бы на столько головных болей меньше… — Он специально говорит такие злые вещи, чтобы с ним не хотели общаться. Это не значит, что все, что он говорит — правда. Люди часто врут. — Зачем? — Омикрон запрокидывает голову, и его льдисто-голубые волосы рассыпаются по темной ткани рукава Панталоне. Мужчина неторопливо смакует свой чай. — У всех свои причины. Но всегда ради выгоды. Тау считает выгодным для себя, если ты будешь держаться подальше от него, потому он попытался так тебя обмануть. — Почему он так считает? — Этого я не знаю. Спроси у него в следующий раз. Но не принимай близко к сердцу — он держится подальше от всех. Дело не в том, что что-то не так с тобой. — Врать плохо? Если бы Панталоне был хорошим родителем, который желает, чтобы его ребенок вырос добрым и справедливым человеком, человеком лучшим, чем он сам когда-либо был, человеком, которому найдется место в этом новом, справедливом мире, в утопии, к которой стремятся Фатуи, тогда бы он сказал, что да, врать плохо. Но у него почти четыре столетия жизненного опыта за плечами. Он хочет, чтобы его ребенок выжил и процветал. — Не всегда, — говорит он. — Зависит от цели и от последствий, которые эта ложь повлечет за собой. — Если бы я нужен был Прайму, разве тогда он отправил бы меня из Сумеру? — спрашивает Омикрон тихо, и это, блядь, аргумент , который Панталоне поначалу не знает, чем крыть. Сегменты передавали бедное дитя друг другу, как горячую картошку, не желая возиться с чем-либо, кроме своих драгоценных исследований и экспериментов. Но Омикрону не нужно было знать об этом. Каким бы жестоким и беспринципным Панталоне не был на работе, он все еще считал, что ни один ребенок не заслужил того, чтобы чувствовать себя брошенным и нежеланным. Панталоне что-нибудь придумает, как-нибудь надавит на этого морального урода, заставит его принять участиe в жизни мальчика, и Омикрон даже не заметит, что его создатель когда-то равнодушно отдал его первому прохожему, который попросил. — Конечно, ты ему нужен, и он не отказывался от тебя, — убеждает его Панталоне, нежно гладя светлые волосы украшенной кольцами ладонью. — Просто Прайм занят очень важной и опасной работой, и он хочет, чтобы ты был в безопасности и проводил время с другими. Он считает, что ты очень умный и тебе нужно учиться у старших всему самому лучшему. Боги. Он чувствовал себя брошенной матерью-одиночкой, которая рассказывает сыну, что его папа-герой уехал сражаться с Бездной и защищать страну от злых волков и драконов, хотя вся деревня знает, что она нагуляла этого сына с заезжим искателем приключений, который и понятия не имеет о том, что у него есть дети, и которого, вероятно, давно уже сожрали монстры в каких-нибудь руинах. Благо, он опытный лжец. — Мы с Праймом поговорили и решили, что, так как ты еще ребенок, ты должен получить опыт детства, и тебе пока рано работать в лабораториях. На время твоего детства я о тебе позабочусь. Я теперь официально твой опекун. Это не значит, что ты не нужен ему — это значит, что ты нужен еще и мне. Потом, если ты захочешь, ты сможешь вернуться и работать вместе с Праймом, когда подрастешь. И мы, конечно, будем навещать старших, чтобы ты у них учился. — Никто из старших сегментов, кроме Лямбды, не хотел, чтобы я у них учился, — говорит Омикрон тихо. Обычно его голос и мимика не очень выразительные и эмоциональные, но сейчас его лицо отягощено некой эмоцией, которую Панталоне трудно разобрать. — Это потому, что они так сильно заняты работой, что у них нет времени на ребенка, — объясняет нежно Панталоне. — А детям нужно очень много времени. Потому они все и попросили меня помочь им позаботиться о тебе. Они хотят, чтобы у тебя было правильное и счастливое детство. А у меня чуть более свободное расписание. Это тоже ложь, но пока Омикрон вряд ли способен это понять. Возможно, когда он станет постарше, до него дойдет. Но тогда у него уже будут возможности справиться с этим. Пока Панталоне переживает внутреннее потрясение, спрашивая себя, правильно ли он делает, что врет ребенку о таких вещах, и пытаясь придумать, а какие у него вообще есть альтернативные варианты, мальчик уже переключает свое внимание на набор для чайной церемонии и с любопытством рассматривает изысканную посуду из белого фарфора, украшенную голубой росписью. Он тянется к чашке, и Панталоне дает ему попробовать напиток, а потом рассказывает то немногое, что он, как ценитель, знает про процесс ферментации и сорта чая. — Когда я был в Сумеру, я играл с другими детьми. Они рассказывали мне про семью, — вдруг говорит ребенок, поднимая пухлое личико, чтобы понаблюдать за реакцией старшего. — Прайм сказал, что это сообщество людей, объединенных кровной связью и разделяющих схожие генетические признаки. Применимо ли к нам понятие «семья»? — К нам, это к тебе и ко мне, или к тебе и к Прайму? — уточняет Панталоне, уже мысленно закатывая истерику. Бездна! Он надеялся, что вопросы про то, почему у него нет мамы, начнутся чуть позже, а может, вообще не возникнут — сегменту же объяснили, как появляются сегменты, правильно? — но, видимо, с любой из версий Дотторе никогда ничего не бывает просто. — К тебе и ко мне. — Юридически, опекун считается семьей ребенка, даже если не является его кровным родственником, — объясняет Панталоне, наливая малышу чай в отдельную маленькую чашку. Он не может удержаться о того, чтобы не провести успокаивающе легкой ладонью по этим светлым волосам, убирая с лица ребенка лезущую в лицо непослушную прядь. Пожалуй, надо его немного подстричь. — Так что да. Теперь я твоя семья, а ты — моя. Эти слова весомо и горько осели на его языке, сделав весь затянувшийся абсурдный сон чем-то неожиданно реальным. Он произнес это вслух, обозначил их статусы друг для друга, озвучив свои обязательства перед этим маленьким существом на следующие десятилетия. А может, навсегда. Кто знает? Прошли столетия с тех пор, как у него была семья. — А Прайм? — Омикрон прижался щекой к плечу Панталоне, аккуратно держа в крошечных ладошках чашку. — А что Прайм? — Он тоже наша семья? Нет, нет, нет-нет-нет, нет. Нет! Панталоне искренне, от всей души не хочет развивать эту мысль дальше. Нет, спасибо, он для этого слишком трезв. Предвестник сделал крошечный глоток чая, сожалея о том, что не прихватил с собой в Ли Юэ пару бутылок из своей богатой коллекции элитного алкоголя. Теперь, когда он несет ответственность за жизнь и благополучие Омикрона, он больше не может самовольно спиваться. Жаль. Он пока не очень понимал, как он должен справляться с родительством (пусть и добровольным) на трезвую голову. — Фи сказал, что биологически мы с Бетой и Праймом один человек, — добавляет Омикрон размышлений к своему вопросу. Боги, у Панталоне начинает болеть голова. — Но однояйцевые близнецы генетически идентичны, и все же это два разных человека. Но если мы со старшими как однояйцевые близнецы, получается, технически, они мои братья? Но они говорят, что мы не братья. Лямбда сказал, что Прайм наш начальник и создатель, а остальные — коллеги. Считается ли Лямбда моей семьей, если мы не разделяем генетические признаки, так как у кибернетических ау… Агме… — Аугментов, — поправляет участливо Делец. — … так как у механизмов нет генов и ДНК? Царица милостивая… Делец готов заплакать. Бедное создание отчаянно пытается определить свое место не только в обществе, но еще и в этих запутанных взаимоотношениях сегментов, не совсем родственных, но и явно не рабочих. Сколько же экзистенциальных кризисов их с малышом ждет впереди… — Человеческие взаимоотношения — это… очень… комплексная вещь, — осторожно проговаривает Девятый. — Говоря о семье, мы должны учитывать контекст. Семьей считаются твои родственники. Но также твоей семьей могут стать люди, не связанные с тобой родственной связью — например, когда ты выбираешь себе пару, или когда берешь под опеку ребенка, у которого другой семьи нет, или признаешь братом очень близкого тебе человека, с которым вы прошли через многое и о котором заботишься. Так что, если ты захочешь, ты можешь считать Лямбду семьей. В некоторых случаях у тебя могут быть биологические родственники, но по разным причинам ты можешь не общаться с ними, и отказываться считать их семьей. У тебя может быть несколько семей, например, та, в которой ты родился, и та, которую ты выбрал. Ребенок молчит некоторое время, а потом отрывисто, задумчиво кивает. — Понятно. И это все?! Делец шумно выдыхает, не заметив, что он был напряжен и задерживал дыхание все это время. Боги, с каким удовольствием он бы сейчас навернул чего-то покрепче чая. — Ты посмотрел ту книжку, которую я тебе дал? — переводит Панталоне тему. — Выбрал себе имя? Мальчик отрицательно качает головой. — Почему? Ничего не понравилось? — Я не понимаю некоторые значения, — признается ребенок смущенно. — Принеси ее, давай вместе посмотрим и выберем тебе официальное имя, — говорит Делец, нежно похлопывая мальчика по спине, и тот убегает на нижний этаж. Некоторое время Девятый сидит в тишине, переводя дух. Падают с тихим шорохом на деревянный пол террасы алые кленовые листья, закат догорает, и Предвестник в сумерках зажигает бумажный фонарь, украшенный узорчатой резьбой и тонкой, изящной каллиграфией. Омикрон возвращается с книгой и устраивается у Панталоне под боком, и они вместе перебирают разные имена, иногда выписывая понравившиеся карандашом в блокнот, и Девятому приходится объяснять значения слов, над которыми он никогда в жизни до этого лишний раз не задумывался. Как забавно, что порой дети не знают базовых вещей. Он мог бы сказать Омикрону любую чушь, дать свои определения общеизвестным понятиям, и тот поверил бы ему. Панталоне уже и не помнит, каково это — быть таким невинным и не обремененным десятилетиями вещей, которые жаждешь забыть. — Я думаю, тебе идеально подходит Павел, — произносит Панталоне практически час спустя, глядя на их список. Когда они дошли до буквы «П», взгляд Дельца упал на это имя, и когда он прочитал перевод, он понял, что это то, что они искали. Оно означало «маленький» и идеально перекликалось с нелепым каламбуром, заложенным сегментами в наименование «Омикрон». Кроме того, Панталоне действительно легко мог мысленно назвать Омикрона Павликом — тот был такой крохотный! Но, конечно, если он расскажет малышу об этом, тот ни за что не согласится. Кому хочется быть по жизни маленьким , когда есть имена со значениями «благословенный» и «сиятельный»? Благо, Панталоне умел грамотно продавать даже самые нелепые идеи. — Почему? — Потому что это снежнянское имя ремурийского происхождения, а Ремурия раньше была на месте Фонтейна, где ты был создан. И его легко можно адаптировать под наречие почти любой страны. Ты можешь быть Павлом в Снежной и Паулем в Фонтейне. — А в Ли Юэ? — запрокидывает голову Омикрон. Панталоне хмыкает и задумчиво стучит карандашом по нижней губе. Варианты иероглифов проносятся в его голове. — В Ли Юэ твое имя будет выглядеть вот так, — он аккуратно вырисовывает символы карандашом, и дописывает рядом транскрипцию на всеобщий. — А звучит как «Баолуо», где «Бао» означает «защищать» и символизирует чувство безопасности и надежности. Иероглиф «Луо» дословно переводится как «сеть», но метафорически означает собирание и объединение, например, в контексте накопления мудрости, которой благородный муж щедро делится с другими. Многие видные люди из аристократических семей имели этот иероглиф в своем имени. Целиком твое имя на наречии Ли Юэ означает пожелание быть здоровым, крепким, благородным, мудрым и щедрым. Ну как тебе? — Красиво! — соглашается практически восторженно ребенок, совсем не замечая подвоха. — Мне нравится. Но как в наречии Ли Юэ одно слово может иметь столько переводов и значений? Этим вечером Павлик засыпает под лекцию о происхождении иероглифов и историю местной классической литературы.