Неотложное

Палата 312 всегда пахла теплом. Это не была стерильная теплота ламп или пар от компрессов. Тут пахло сушёными яблоками, цветочным мылом и пшеничными сухарями — так, как пахнут кухни в старых домах, где всегда есть банка с вареньем и кто-то, кто тебя ждёт. Ни-Ки вошёл, как обычно, с планшетом в руках и улыбкой на лице, которая больше напоминала выдох после долгой пробежки.  За последние дни он приходил к миссис Чхве чаще обычного — она была почти выписана, но всегда оставалась чем-то важным: якорем, паузой, напоминанием, что даже в больнице можно смеяться до слёз и пить чай с конфетами из сумки. — Доктор Нишимура! — воскликнула она, заметив его. — Я вас уже заждалась. Моя артерия, похоже, решила вести себя прилично только ради вас. — Ещё чуть-чуть — и она станет моим постоянным пациентом, — ответил Ни-Ки, усаживаясь на стул у кровати. — Тогда мы будем видеться каждую неделю. Вам это точно нужно? — Если вы женитесь на моей внучке — можно и чаще, — отрезала она с лукавой искоркой. Ни-Ки усмехнулся, закрыл планшет и посмотрел на старушку внимательнее. — Началось… — А что? Она хорошая девочка! Умная, красивая, готовит лучше, чем ваша столовая. И она, между прочим, на диетолога учится. Вас бы подлечила! Вы ведь небось по три дня не едите, как лошадь в забастовке. — Я действительно не очень часто ем, — признал Рики, глядя в пол. — Но, боюсь, не в диетологе дело. — А в чём? Он замолчал. На секунду, слишком долгую для шутки. — У меня… — прохрипел Нишимура, глядя в окно, где солнце давно мягко ложилось на стеклянный подоконник. — Нет девушки. И… не будет. — Как это «не будет»? — нахмурилась она. — Что за пессимизм? Рики перевёл на неё глаза. И с удивительной мягкостью, которой обычно хватало лишь на младших пациентов, произнёс: — Потому что мне нравится… Мужчина. Тишина повисла. Но не тяжело. Скорее — как дыхание перед чем-то светлым и важным. Миссис Чхве не моргнула. Только подняла брови в полу удивлении в полу ятакидумала. — Так вот оно что… — протянула она. — Так я и знала! У вас же глаза не так горят, когда медсестра Чон заходит. А вот когда санитар Ян проходил мимо — вы прямо вытянулись! — Господи, нет, — фыркнул Рики, стыдливо прижимая ладонь к лицу. — Санитар Ян? Он же… — Ну а кто тогда? — не унималась она. — Медбрат Пак? Он всегда с лосьоном для рук ходит, явно заботливый. Или, может быть, тот покрашенный интерн, который всё время роняет маркеры? — Я ничего не скажу, — сказал Нишимура, уже улыбаясь. — Даже под пытками. — Ах ты хитрюга! — рассмеялась она и легонько хлопнула парня по запястью. — Но я рада, правда. Пусть даже и не с моей внучкой. Знаете, что важно? Чтобы глаза были тёплые. А у вас — как чай с липой. Такие не врут. Нишимура опустил взгляд, чувствуя, как щёки предательски разогреваются.  И всё же, на душе становилось легче.  Словно тайна, которую он носил годами, наконец-то обрела форму и была встречена не страхом, а смехом и заботой. — Спасибо, миссис Чхве, — тихо сказал Рики. — Не мне. Тому, кто заставляет вас вот так улыбаться. Он настоящий счастливчик. Ни-Ки медленно встал. Взял её руку — тонкую, прохладную, покрытую морщинами, но крепкую — и сжал в своей. — Я скажу ему. Когда будет время. — Время — оно как горячее молоко. Если долго ждать, покроется коркой. Не медлите. Рики ушёл, всё также улыбаясь.  А в сердце — что-то расправилось.  Легче. Яснее. Мягче.

***

Всё началось с кофе. Точнее, с его отсутствия. Ни-Ки стоял у автомата в ординаторской, смотрел, как капля за каплей тёплая жидкость медленно собирается в одноразовом стакане.  Плечи опущены, глаза полуприкрыты, как у человека, который прошёл через три операции подряд и всё ещё держится на ногах лишь по инерции. Волосы слегка влажные от душа, небрежно закинуты назад. Он выглядел уязвимо. По-настоящему. Сону подкрался тихо, как всегда.  Почти неслышно. Ким держал в руке контейнер с горячим рисом и парой варёных яиц, аккуратно завернутых в бумагу. У него всегда был запас еды на всякий случай. Только этот случай — уже был совсем рядом. — Ты ешь только тогда, когда умираешь? — спросил Ким с едва заметной улыбкой. Ни-Ки повернул голову. Даже не удивился. — Умирать — не повод останавливаться. — А жить? — Сону подошёл ближе, положил еду на стол. — Жить — повод? Ни-Ки молча взял яйцо. Почистил. Вышло совсем неаккуратно и неровно. Аромат — чуть резкий, яичный, как бы сказал Рики.  Нишимура ел медленно, словно заново учился вкусу. Сону не смотрел на него в упор — только краем глаза. Но внимательно и достаточно, чтобы случайно подавиться рисинкой. — У тебя тёмные круги под глазами, — тихо заметил он. — И ты хромаешь чуть на левую ногу. — Я думал, ты хирург, а не диагност. — Я просто смотрю. На то, что хочу видеть. Рики замер. Отложил яйцо. Глотнул кофе. Горький. Обжигающий. Нервный. Слишком честный — как и слова Сону.

***

Больничный коридор гудел глухо, как уставший улей: машины капельниц, скрип резиновых подошв по линолеуму, электронное пиликанье, отмеряющее чью-то жизнь. Свет был холодным, бестеневым, выцветшим — каждая тень казалась слишком живой. Рики сидел на полу, прислонившись спиной к стене рядом с автоматом с кофе. Белый халат смят, воротник футболки сбился набок, волосы спадали на лоб — небрежно, как всегда. Нишимура был из тех, у кого уставший вид не портил красоты — только подчеркивал. В руках — одноразовый стакан, в котором уже давно остыл растворимый кофе с привкусом дешёвого пластика и ночного отчаяния. Он не пил. Просто держал — из привычки, как тяжелый якорь. Где-то в соседней палате кто-то кричал. Затем замолкал. Затем снова. Ни-Ки устало прикрыл глаза. У него болела спина, пальцы, мозг, даже уши и, кажется, ресницы. Он работал трое суток подряд — официально дежурства были расписаны иначе, но в реальности кто-то заболел, кто-то не вышел, и Рики, как всегда, остался. Потому что не мог уйти. Потому что кто, если не он. — Ты вырубишься прямо здесь, — голос был спокойный, чуть глухой, как у человека, привыкшего говорить тихо, чтобы его внимательно слушали. Ни-Ки поднял голову и увидел его. Сону стоял прямо перед ним, держа в руке стакан с кофе из отделения для персонала — не из автомата. Настоящий качественный кофе, судя по запаху. Чёрный, крепкий и без сахара. — Я тебе что, студент? — Рики хрипло усмехнулся, медленно проводя языком по пересохшим губам. — Ты хуже. Ты ординатор. А значит, самая бесправная форма жизни в больнице, — Сону присел рядом, протянул Нишимуре чашку. — Пей… Или хотя бы нюхни. Пальцы Кима были тонкие, красивые, с сильными кистями — пальцы хирурга. Лёгкий изгиб, сухожилия под кожей, аккуратный маникюр. Как у скульптора или убийцы. Красиво и страшно. Рики охотно взял чашку. Тепло медленно поползло от рук к плечам, словно именно этого и не хватало — не кофе, а тепла от другого человека. — Зачем ты здесь? — спросил Ни-Ки, глядя вперёд, где-то в свет тусклой лампы над дверью в ординаторскую. — Ищу тебя. Ты с утра ничего не ел. И вчера тоже, наверное. — Следишь за мной? — Отмечаю. Ты — слишком хороший, таких всегда хоронят первыми. Рики хотел ответить колко, остроумно и смешно, но просто промолчал. Сону не был из тех, кто говорит в пустоту. Его фразы были как хирургические надрезы — точные, болезненные, с лечебной целью. — У тебя руки… — вырвалось вдруг. — Холодные? — Хочешь проверить? Это прозвучало как вызов. Как спокойное предложение из разряда «я здесь, если решишь». Сону был старше. Спокойнее. Опаснее. Рики слегка лениво улыбнулся уголками губ. Первый раз за трое суток. — У меня через полчаса обход, — сказал он. — До этого я могу… Понюхать кофе и пофантазировать, как выглядел бы сон, если бы я о нём помнил. Сону понимающе кивнул. — Тогда ты пойдёшь ко мне после. У меня есть диван. И завтрак, ещё тёплый. — Ты специально заманиваешь меня едой? — А ты бы предпочёл — чем? Молчание повисло между ними, как пелена анестезии — плотная, вязкая, необходимая. И неловкая. Ни-Ки медленно поднялся с пола, крепко опираясь о стену. Колени дрожали. Сону легко подхватил его за локоть — не как доктор, не как начальник. Как кто-то, кто давно хотел прикоснуться, но не знал, когда это сделать правильно. — После обхода, — повторил Рики. — Я запомнил. Диван и завтрак. Ким слегка улыбнулся. Беззвучно, глазами. Рики тяжело сглотнул. И ушёл. Потому что если бы остался — не ушёл бы уже вовсе. Утро в стационаре всегда начиналось с запаха — не лекарственного, а человеческого. Смесь влажного белья, сладковатой глюкозы, дешёвого мыла и тёплого молока в пластиковых стаканах. В этом было что-то интимное и пронзительное: каждый день здесь начинался одинаково, и каждый раз — по-своему важно. Ни-Ки шёл по коридору отделения с планшетом в руках. Белый халат распахнут, карман оттопырен от ручек и смятых записок, волосы не до конца уложены — он всегда выглядел как человек, который только что вышел из бури и направляется в следующую. Была в этом своя небрежная уверенность: пациенты чувствовали, что Нишимура придёт, выслушает и всё заметит. Даже если не скажет лишнего — будет рядом. Он заглянул в палату 312 — там всё ещё лежала миссис Чхве. — Опять на ногах, как штык, миссис Чхве, — сказал Рики, улыбаясь. — Успели кого-нибудь отругать до меня? — А как же! Этой медсестре из ночной смены сказала, чтобы не ставила уколы, как будто пилу в задницу вгоняет. Женщина хрипло рассмеялась, вместе с ней — другие пациенты в палате.  Смех старых пациенток всегда звучал как щебет в ветреный день: немного шершаво, но очень живо. Ни-Ки проверил показатели, взглянул на бинты на ноге — всё шло по плану. Он уже собрался выйти, когда услышал голос: — Доктор Нишимура, подойдите. Только тихо. Это… По секрету. Он наклонился. Миссис Чхве подалась вперёд, сложив ладони, словно молилась: — А вы знаете, что ваш Ким Сону — красавец? Настоящий! Как в кино. Только живой. Ходит, как тигр, а вы — как котёнок, который его приручил. Ни-Ки моргнул. Резко, как от яркой вспышки. Затем рассмеялся — немного нервно, и, кажется, покраснел гуще, чем только возможно. — Миссис Чхве, вы должны меньше смотреть мелодрамы. — Я давно не смотрю. У меня теперь вы тут — сериал. Ни-Ки приоткрыл рот, чтобы ответить, но тут же передумал. Только кивнул с легкой улыбкой и пошёл дальше. Но шутка зацепилась внутри. Котёнок, который приручил тигра. Нишимура уверено шёл по коридору, но уже не слышал шагов. Ни один. Мозг прокручивал сказанное. Женщины редко ошибаются в таких вещах. Они тонко чувствуют — то, что мужчины стараются не замечать в себе. Он вспомнил, как Сону отстраняет волосы с его лица после легкого «я закрою глаза на минуту».  Как не говорит лишнего — но делает нужное. Как смотрит. Как ждёт.  Словно видит его насквозь. Всё это не казалось странным — пока кто-то не произнёс вслух. Пока это не получило форму, имя и свет дневной лампы. Нишимура сел на скамью у окна, на секунду. В кармане зазвенело уведомление на телефоне. Он тактично проигнорировал. На большом подоконнике стояла чашка с недопитым чаем. Кто-то оставил её, спеша. Пар уже давно исчез, но запах ещё держался — липовый, сладкий, терпкий. Красавец. Тигр. Живой. И он, котёнок, приручивший его. Рики усмехнулся. Губами. Глазами — нет. Потому что мысль больше не казалась шуткой. Она казалась смешной правдой. Нишимура подорвался со скамьи, словно слова миссис Чхве нажали внутреннюю красную кнопку тревоги.  Не бегом — шаг уверенный, почти хищный, словно он не шёл, а знал, куда должен прийти. В больнице сотни дверей, сотни голосов, но его вела одна точка тишины. Один человек. Ким Сону. Самый тихий кабинет. Самый точный взгляд. Самые живые руки. Рики постучал трижды. Ровно. Как отсечка на кардиомониторе. И сразу же открыл дверь нараспашку. Сону смирно сидел за рабочим столом, в той же манере, как и всегда — спина ровная, пальцы сложены, словно он только что делал важный разрез на теле пациента и теперь взвешивает следующее движение. Только сейчас глаза его поднялись на Ни-Ки сразу. Не медленно, не оценивающе — узнающе. Словно ждал. А он действительно ждал. Рики спешно закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к ней, совсем не спеша. Не сейчас. Рано спешить. В кабинете пахло горьким кофе, хвоей и чем-то тёплым — словно здесь только что пекли что-то с маслом, кориандром и корицей. И ничего не говорили. — Ты зашёл по делу? — тихо спросил Сону. — По делу, — так же спокойно ответил Рики. Нишимура легко оттолкнулся от двери и медленно подошёл к столу. Лицо серьёзное, но взгляд — напряжённый и тёмный. Как перед тягучей грозой, а не всеми-желанным-тигром-прирученным-котенком. Парень аккуратно сел на край стола. Дотронулся кончиком пальца до застёжки халата Сону. — Можно? Ким молча кивнул. Ему не нужно было спрашивать, что именно. В глазах не было ни удивления, ни вопроса, ни ответа. Только — готовность. К чему? Никто не знает. Когда губы соприкоснулись, Ни-Ки не посчитал это поцелуем. Что-то на подобии команды: теперь можно.  Язык Рики был нетерпеливым, слишком влажным и требовательным.  Сону же отвечал медленно, вдумчиво, словно разбирал поцелуй на элементы. Руки уже покоились на бёдрах Рики — горячие и уверенные, словно они всегда принадлежали ему. Ким аккуратно подвёл младшего к кушетке, молча. Ни-Ки лёг сам, гибко выгибаясь чуть в спине, и тяжело выдохнув, словно опускался не на медицинскую поверхность, а в точку нуля и гравитацию покоя. Сону не спеша опустился между ног Нишимуры, снимая с него всё: плавно, точно, как хирург снимает повязку — с уважением к ране и желанием прикоснуться к живому, зажившему и красивому.  Тело Ни-Ки отзывалось — мягко, дрожащим теплом. Промежность давно была предательски влажной, пульсирующей от ожидания, уже чувствительной ещё до невесомого прикосновения.  Сону медленно, дразня, опустил голову, скользнул пухлыми губами по внутренней стороне бедра — медленно, с нажимом, словно просто рисовал кривую линию. Рики застонал — тихо, сдержанно, но тело предало-сдалось. Язык грубо коснулся входа Нишимуры, сначала кругом, затем — глубже, точнее. Он лизал его так, словно знал каждую микротрещину кожи, каждый миллиметр, который можно растянуть, увлажнить и напитать. Не жадно — методично. Хирургично. Педантично. Ким исследовал, как бы снова учился, и снова вспоминал, и снова хотел знать всё. Пальцы Сону раздвинули складки, дыша, кажется, жаром, а язык так и работал, как Ни-Ки на ночных дежурствах, — ритмично, глубоко, с каждой секундой увлекая Рики всё дальше в горячее, тяжёлое, сладкое… Безумие¿ — Господи… — выдохнул младший, прикусывая губу. — Нет, — прошептал Сону в ответ, отрываясь всего на секунду. — Только я. Снова вниз. Снова язык. Снова пальцы — один, затем два. Медленно, легко, из-за достаточной прелюдии, и с нежной настойчивостью. Рики подался навстречу, словно не мог не подчиниться — мышцы сами открывались, втягивали, ждали. Впрочем, он и не хотел противиться.  Было бы глупо. Его тело трясло. Всё внутри сжималось и распускалось одновременно — Рики чувствовал себя взятым, запрошенным и понятым одновременно. Без слов. Без необходимости говорить «да» — потому что всё уже происходило. В какой-то момент Рики больше не чувствовал кушетки под спиной. Только острый язык глубоко внутри, только пальцы, с грубостью нажимающие на клитор, только жар, который захлестнул его, как волна цунами в самом страшном сне. Кажется, тигр приласкал котёнка. Кульминация пришла не как вспышка — как глубокий подземный толчок изнутри.  Нишимура гибко выгнулся. Судорожно выдохнул и замер. Сону старательно крепко держал его, пока волны сходили на нет, а дыхание так и не возвращалось. Тишина в кабинете стала другой. Полной. Завершённой. Но не финальной. И не страшной. Ни-Ки всё также лежал, глаза полуоткрыты, дыхание ещё прерывистое, совсем не ровное и не стерильное. Сону аккуратно, почти что невесомо, провёл пальцами по бедру Нишимуры. Затем — по шее. Затем — властно положил руку на грудь. — Всё ещё не по реестру, — тихо прохрипел Рики. — Тогда запишем это отдельной строкой, — ответил Сону. — Только не забудь кодовое слово. — Какое? Сону слегка улыбнулся краем губ. — Ты.