В лабиринтах воспоминаний

Глава 4 — Убежище Они аппарировали одновременно — в глухую тишину, нарушаемую только шорохом ветра. Приземлились у подножия холма, на котором стоял покосившийся дом. Когда-то здесь прятались — теперь же убежище напоминало заброшенное логово зверя: опущенные ставни, почерневшее дерево, следы магии, давно ушедшей вглубь стен, но не исчезнувшей. — Здесь был один из узловых пунктов, — сухо сказал он. — За этим домом шли наблюдения, но после войны... — Он замолчал, не договорив. Война закончилась всего несколько лет назад, а ощущение, будто кое-что здесь всё ещё ждёт приказа, не исчезало. Гермиона кивнула. У неё в руке — сложенная карта магических полей, которую они собрали в Министерстве. В этом месте оставалась странная активность. Слишком старая и слишком живая. — Не понимаю, почему Аврорат до сих пор не зачистил это место, — пробормотала она. — Потому что сюда не суются. Слишком мало осталось тех, кто знает, что искать, — сказал Снейп. — А остальные предпочитают не будить то, что можно оставить в покое. Дверь поддалась не сразу. Скрипнула, будто протестуя. Внутри пахло сыростью, пылью и магией, которая слишком долго спала. Снейп остановился в пороге, вскинул палочку. — Я пойду первым. — Он бросил взгляд через плечо, короткий и твёрдый. — Если здесь остались ловушки, они сработают на меня. — Вы всё ещё считаете себя расходным? — не удержалась Гермиона. Он не ответил. Просто шагнул внутрь. Гермиона стиснула зубы и пошла следом. Полы скрипели, воздух был насыщен чем-то липким, тяжёлым. В каждом углу — следы прежней магии. Заклинания, замки, круги защиты, чары тишины и сбоя — всё сплетено, как паутина. И всё дышит. — Здесь… — она тихо выдохнула. — Здесь до сих пор что-то есть. Снейп остановился у дальнего проёма, бывшего входа в подвал. Провёл пальцами по косяку, будто ощущая структуру чара. — Здесь была кровь. Много. — Он говорил тихо, как будто в полголоса признавался. Гермиона взглянула на него — и не узнала. Его профиль был отстранён, жёсток. Но в глазах — тень боли. — Скажите, — её голос дрогнул, — вы были здесь раньше? — Я был во многих местах, мисс Грейнджер. И почти ни в одном из них не по своей воле. Она снова почувствовала ту самую злость. Горечь. Всё это было — не просто история. Это было его прошлое. А теперь — их дело. И почему он всё ещё носит в себе весь этот ад, и ни с кем не делится? Слова застряли в горле. Он обернулся, как будто почувствовал её взгляд. — Лучше, если вы останетесь у входа, — резко сказал он. — Здесь могут быть следы остаточной магии, и вы... — Я не ваша ученица, — оборвала она. — И не ребёнок. Не указывайте мне, что делать. — Тогда не лезьте туда, где не знаете, как реагирует поле. — Его голос был холодным. — Это не кабинет и не архив. Здесь ошибки убивают. — А высокомерие убивает чаще, — парировала она. Между ними — несколько шагов. И воздух, натянутый, как струна. Гермиона чувствовала, как под кожей пульсирует старое раздражение, старое унижение, старый поцелуй, о котором он, кажется, решил забыть навсегда. Магия зашевелилась — будто что-то, до сих пор спящее в стенах, откликнулось на эмоции. И прежде чем один из них успел сказать больше — в дальнем углу дома что-то щёлкнуло. Щелчок. Всполох. — Назад! — выкрикнул Снейп, резко разворачиваясь. Магия полоснула по её плечу — коротко, как хлыст, оставляя дымящийся след через ткань. Гермиона вскрикнула, едва удержалась на ногах. Он подхватил её, успел поймать, удержать. Кожа под порванной тканью чуть светилась, будто заклятие не до конца рассеялось. — Чёрт. — Его голос сорвался. Он опустился на колено рядом с ней, осторожно приподнимая край свитера. — Глупо. Это было глупо. Я должен был предвидеть... — Всего лишь порез, — с трудом выговорила она, лицо бледное, губы дрожат. — Со мной всё в порядке. — Нет, не в порядке. — Он не смотрел ей в глаза. Концентрировался на ране. — Замолчи. Дайте мне... — Твою мать, — вырвалось у него, голос сорвался на хриплый крик, — как можно быть такой безрассудной?! Он резко опустился на колено, не отводя взгляда от раны, пальцы ловко наложили заклятие. Рана затянулась. — Мы уходим. Сейчас. — Северус, я… — Гермиона сжала губы и встала на месте. — Я не уйду. Не сейчас. Нам нужно закончить начатое, иначе... Он резко повернулся к ней, глаза стали холоднее, голос — резче: — Вот именно поэтому вы всегда создаёте проблемы. Упираетесь, не думая о последствиях! Способны только осложнять всё вокруг! Она сжала кулаки, пытаясь сдержать эмоции, но боль в словах была как удар. — Может, вам стоит наконец понять, что ваше упрямство может стоить нам обоим жизни?— Конечно, — с ледяной усмешкой и острым оттенком презрения бросил он. — Вам всегда казалось, что вы умнее всех, что только вы знаете, как правильно. Но правда в том, что вы — всего лишь ребёнок. Несколько лет взросления не сделали вас мудрее, а лишь оставили упрямой, слепой и болезненно наивной. Мир давно перестал ждать ваших детских фантазий, но вы всё ещё цепляетесь за них, словно за спасение — и именно это делает вас слабой. Он прошёл мимо, как будто хотел закончить разговор, но остановился, стоя к ней спиной. На секунду тишина снова повисла между ними, слишком плотная, слишком живая. Он медленно повернул голову через плечо: — Думать обо мне — слишком мелочно для вас, правда? Она прошла мимо. Молча. Не замедлив шаг, не оглянувшись. Тишина будто хлестнула по щекам. Оставила за ней пустоту — ту самую, которую он не признавал, не называл, не терпел. Но чувствовал. Он остался стоять в старом проходе, окружённый эхом собственных слов. В груди пульсировала злость, но уже не на неё — на себя. На губы, которые вновь предали. На голос, который снова оттолкнул. Снейп медленно выдохнул, сжал пальцы в кулаки. «Мелочно», — как же просто было сказать это. Как легко — отбросить всё, что не имел права чувствовать, под видом обвинения. Он стоял на месте ещё несколько секунд, словно цепляясь за тишину, которая только что повисла между ними. Затем медленно сделал шаг, потом ещё — и наконец тронулся вслед за ней. Каждый её молчаливый шаг звучал в его голове, словно отзвуки давно забытых грехов. «Думать обо мне — слишком мелочно для вас, правда?» — слова жгли, вырывались из памяти, как нож. Он знал, что загнал её в угол. Знал, что сказал слишком много — слишком резко. Но как иначе? Как удержать её, когда она упрямо бросается в опасность? Когда она снова и снова игнорирует предупреждения и разум? «Ребёнок... наивная... глупая...» — он слышал этот голос внутри себя, холодный и жестокий. Но даже он не мог перекричать ту боль, что в груди сжималась, будто пыталась вырваться наружу. Он хотел извиниться. Хотел объяснить. Но слова вязли в горле, замерзая там, где должно было быть что-то важное — признание, которое было слишком страшно произнести. И всё же он не мог позволить ей идти одной дальше. Не мог оставить её наедине с теми тенями, что дремали в этом доме. С каждым шагом за ней ему казалось, что он идёт по краю пропасти — одной ногой в прошлом, другой в настоящем, пытаясь не сорваться в бездну, где нет ни прощения, ни понимания. Он ускорил шаг. «Если что-то случится — не простит ни себя, ни её.» И в этой мысли, хрупкой и мрачной, был его молчаливый приговор. Он шёл рядом, чуть позади, но достаточно близко, чтобы слышать каждый её шаг, каждое дыхание. Его взгляд постоянно скользил по её фигуре — напряжённой, решительной, несмотря на всё. Внутри всё ревело. Гнев — на неё за эту безрассудность, за упрямство, которое могло стоить им обоим жизни. На себя — за слова, которые сорвались, за холод, который ранил её сильнее, чем он хотел. И — неосознанно, с болезненной яркостью — на то, что она всё ещё была для него важнее, чем он мог признать. Он шагнул рядом, голос сдержанный, чуть холодноватый, но в нем слышалась попытка смягчиться: — Мой тон был резок. Не для оправдания, а... чтобы вы поняли — ситуация опасна. Она не ответила. Глаза смотрели куда-то вдаль, будто стеной. Он взглянул на неё, голос стал чуть мягче: — Я не привык... проявлять заботу словами. Это... не моя сила. Она не повернулась. Но шаг замедлился. — Не знаю, как исправить, — добавил он почти шепотом, — Но если вы думаете, что мне всё равно... вы ошибаетесь. Она развернулась. Подошла — шаг за шагом, спокойно, даже вызывающе. Остановилась слишком близко, ближе, чем позволено. И когда он не двинулся, она медленно потянулась вперёд — смело, как будто намеренно дразня, как будто хотела проверить, насколько далеко может зайти, прежде чем он отступит. Он не отступил. Её лицо оказалось рядом. Глаза в глаза — в упор. Намёк на усмешку у неё на губах, почти игра. Она хотела заставить его почувствовать… что-то. Хотела, чтобы он испугался, отшатнулся, потерял контроль. Гермиона вскрикнула, когда он резко схватил её за плечи и притянул к себе. Он впился в её губы, словно пересёк запретную черту и уже не мог остановиться. Его рука нашла путь в её волосы, сжала, наклонила её голову, подстраивая поцелуй под себя — резкий, рваный, глубокий. Поцелуй был грубым, почти жестоким — как взрыв накопленной ярости и запретного желания. В нём не было ничего деликатного — только бессильная злость, жажда власти над собственным чувством, страх и отчаяние, которые он так долго душил в себе. Он целовал, как будто хотел стереть из себя всё, что чувствовал, и в то же время — как будто не мог насытиться. Гермиона вскрикнула — не от страха, от внезапности. Губы её дрогнули, но не отстранились. И уже в следующую секунду она ответила — с жаром, с отчаянием, с тем внутренним надломом, что накапливался между ними всё это время. Стон сорвался с её губ, когда он сильнее прижал её к себе, почти сжёг дыханием. Её руки нашли его плечи, пальцы дрожали, но цеплялись за ткань его мантии, словно хотели удержать, не дать исчезнуть. Она отвечала жадно, отчаянно, отдаваясь в этот поцелуй без остатка. Между ними уже не было расстояния — только пульс, только сдавленное дыхание, только эта сумасшедшая близость, которая пугала, и притягивала, и убивала. Когда они оторвались на долю секунды, её глаза сверкнули дерзко и почти игриво. Она тихо прошептала прямо у него на губах: — «Думать обо мне — слишком мелочно для вас, правда?» Снейп вздрогнул, будто ударило током. Его дыхание сбилось, а в груди взорвалась волна боли и желания. Эти слова, сказанные им самим, звучали теперь против него — колко, вызывающе, почти провокационно. Он ненавидел это. Ненавидел, как каждое прикосновение Гермионы пробивало лед, которым он окутал своё сердце, словно крепкую броню. Его пальцы впивались в её волосы, словно цепляясь за что-то реальное, что могло удержать его на грани безумия. Контроль ускользал — и вместе с ним растворялась привычная холодность, сменяясь бурей эмоций, которых он так долго боялся. Внутри — грохот, вой и тишина одновременно. Вой — потому что страсть рвала на части его душу, сбивая с толку и оставляя уязвимым. Тишина — потому что с каждым вдохом казалось, что голос разума гаснет, уступая место чему-то первобытному и дикому. Он ощущал, как внутри пробуждается то, что он считал давно умершим: жадное желание, страх быть отвергнутым и отчаянное стремление быть нужным. Её стон, мягкий и тёплый, словно прикосновение огня к замёрзшей коже, разжигал в нём ещё больше противоречий. Она не просто отвечала — она приглашала, дразнила, бросала вызов. Его пальцы сжимали её волосы сильнее, почти больно, чтобы хоть как-то удержать контроль над собой. Когда она прошептала его слова — обвинение, которое теперь звучало как вызов, — внутри что-то треснуло, и он почти ощутил, как сердце бьётся быстрее, ломая цепи. Он был на грани — между отчаянием и надеждой, между страхом и жаждой. Его губы прижались к её шее, дыхание сбилось, голос стал хриплым: — Не думать... невозможно. И в этот момент он понял — несмотря на всю свою жестокость, скрытность и холод, именно она заставляла его чувствовать себя живым. Словно оживляла того Снейпа, которого он прятал под слоями обид и боли. Он боялся, что это чувство разрушит его, но уже не мог остановить себя. Поцелуй стал не просто выражением желания — он был криком души, мольбой о прощении и признанием того, что он не в силах жить без неё. Снейп внезапно наклонился ближе и осторожно поправил локон Гермионы за ушко — жест редкий для него, почти неловкий. Его глаза на мгновение смягчились, но тут же потемнели. — Нам пора, — резко добавил он, отступая на шаг назад и возвращаясь к привычной суровости. — Здесь искать больше нечего.