Ласточка

Техасское утро пахло горячим асфальтом, дохлой псиной и дымом. Где-то вдалеке гудела трасса, но звук был глухим, будто мир прикусил язык. Марик Новак стоял на обочине, глядя, как догорает его угнанный байк. Огонь не был страшным — просто голодный, как он сам. Как будто машина хотела умереть так же, как и он пару недель назад. Он стоял в мятой кожанке, джинсах, что висели на бёдрах, как сопли на носу, и кедах, один из которых был пробит где-то в драке под Лаббоком. На губе — засохшая кровь, на руках — остатки чьего-то зуба. Сигарета в зубах дрожала от ветра. Или от него самого. — Эй, герой, ты живой вообще? — раздался голос из-под шума мотора. Голос был женский, терпкий, с укусом. Словно мята, только пропитанная текилой. Марик повернул голову. Черная «Caprice» 1982 года стояла на дороге, как лев среди собак — старая, но внушительная. За рулем — женщина с латиноамериканской внешностью, кудри, пухлые губы, шикарная фигура даже через стекло. Она курила сигарету и смотрела на него так, будто выбирала: спасать или проехать по трупу. — А ты кто? Местная спасательница ублюдков? — хрипло спросил он, затушив сигарету об ладонь. — Твоя мама. Садись, пока яйца не спеклись, — бросила она и хлопнула дверью изнутри. Он с минуту смотрел на неё, потом на огонь. Сделал пару шагов к машине, плюнул в пыль, сел на переднее сиденье. Запах внутри был смесью бензина, духов, сигарет и власти. Она тронулась без слов, уверенно и плавно, будто ведёт не машину, а свою судьбу. — Как звать, сынок? — спросила она, щелкнув пеплом в окно. — Марик. Просто Марик. Если хочешь — Новак. Но лучше просто не зови меня вообще. — Характер. Это хорошо, — хмыкнула она. — А то в последнее время берём одних слизней. Я — Роза. Координатор клана Hirundo. Если не знаешь, кто мы — ты ещё не в аду. — Я как раз хотел туда попасть, — он пожал плечами. — Скучно жить. Мораль надоела. Роза на секунду повернулась к нему. В её взгляде скользнуло что-то тревожно-тёплое. — А ты из тех, кого жизнь уже трахнула, да? — И не один раз. Иногда даже с вазелином, — усмехнулся он. — Вот и славно, — она сделала резкий поворот, и они съехали с трассы, углубляясь в песчаную просёлочную дорогу. — У нас для таких особая программа. Добро пожаловать в клан. Марик фыркнул. Он не верил в «добро пожаловать». Он знал: в любой «программе» всегда есть побочный эффект. — А ты всех новых так подбираешь? — спросил он, глядя на пыль за окном. — Только тех, кто идёт по краю. Кто пахнет смертью и тлеющей яростью. Ты прямо в точку, Марик. Ты — дерьмо, из которого мы делаем порох. Он помолчал. Потом вытащил сигарету и прикурил. Машина неслась вперёд, пыль ложилась за ними ковром. Дорога становилась всё менее обитаемой. — Знаешь, — сказал он после паузы, — ты говоришь, как проповедник с винтовкой. Мне это нравится. Роза засмеялась. Громко, грязно, по-настоящему. — Вот ты и вписался. Hirundo тебя примет. Но ты пожалеешь об этом. Мы все жалеем. Просто... поздно. Клуб был спрятан в здании старой церкви, где теперь вместо алтарей — бар с кокаином, а в исповедальне трахались шлюхи с сенаторами. Марик вышел из машины и глянул на витражи — в одном из них Иисус держал АК-47, во втором — Деву Марию заменили на девушку в латексе. Это было искусство, если ты смотрел под правильным углом. Роза выключила мотор, открыла дверь. — Заходи. Сейчас познакомишься с чертями. — А ты? — Я уже давно с ними за руку, малыш, — она кивнула и скрылась за дверью. Марик остался на мгновение стоять. Его глаза блуждали по кирпичам, по вывеске «Redemption Club» и флагу США, где вместо звёзд — пулевые отверстия. Он вдохнул запах — сигареты, виски, пот, кровь. Он усмехнулся. — Похоже, я дома. Redemption Club, глубоко в сердце Техаса. Полночь. Громкая музыка, грязные дела и тени на стенах. Марик вошёл в клуб, как входит в воду человек, который не уверен, умеет ли плавать. Полумрак резал глаза. Внутри было жарко, как в аду. Воздух был густым, наэлектризованным. Девушки в кожаных стрингах крутились на пилонах, официантки в латексе разносили шоты и кокаин, а бандиты в костюмах сидели, развалившись, будто короли с пустыми глазами. Он прошёл мимо сцены, где DJ в противогазе крутил какую-то техно-помесь, и оказался у дальнего бара. Металлический стойкий запах крови висел в воздухе, и, возможно, он не был метафорой. — Новенький? — бармен с изрезанным лицом подал ему стакан без слов. — Это за тебя. От него. — От кого «него»? Бармен кивнул в сторону VIP-зоны. Марик обернулся. И там он его увидел. Кастул Квинт. Властный, как сама смерть. Сидел в кресле, развалившись, словно трон принадлежал ему с рождения. Зеленые миндалевидные глаза сверлили насквозь. Волосы — русые, взъерошенные, с чёткой выбритой линией по виску. Руки — сплошные вены и татуировки. Белая майка на нём была словно насмешкой — слишком чистая для его души. Вокруг него — охрана, шлюхи, дым, деньги. Но он смотрел только на Марика. Как лев, который наконец увидел достойную добычу. Марик взял стакан и двинулся к нему. Его походка была нахальной, как у пса, которого не смогли добить. Он знал, что с ним что-то будет. Это чувствовалось между ними — статика, напряжение, будто два магнита, что не могут не встретиться. — Ты и есть тот Новак, что решил, что мафия — это спортзал с кровавыми гантелями? — спросил Кастул, не меняя позы. — А ты, значит, тот, кто считает себя Богом, раз сидишь тут, как Моисей с револьвером? — ответил Марик, не моргнув. Охрана пошевелилась. Кто-то потянулся к поясу. Но Кастул поднял руку — нет, не чтобы остановить. Чтобы заинтересоваться. — У тебя яйца, Новак. Это редкость. Обычно новички сначала подлизываются, потом сдыхают. — Я не новичок. Я — последствия. И если ты не любишь последствия, зря ты начал этот разговор. Кастул усмехнулся. Медленно. Грязно. С удовольствием. — Подойди ближе. Я хочу почувствовать твой запах. Марик сделал шаг. И ещё один. Встал почти вплотную. Их глаза встретились. У Кастула было дыхание с привкусом виски и сигарет. У Марика — кровь и злость. — Ты мне не нравишься, — сказал Кастул, прищурившись. — Взаимно, — ответил Марик. — Но мне кажется, это будет весело. И тут Кастул резко схватил его за подбородок. Не больно, но властно. Его взгляд был хищным, почти животным. — Ты мне напоминаешь моего первого врага. Он был дерзкий, быстрый, сильный. Я убил его через неделю. Но до этого мы неплохо потрахались. Марик усмехнулся, не отводя взгляда. — Ну, у тебя неделя. Попробуй не облажаться. На секунду между ними повисла тишина. Потом Кастул оттолкнул его и рассмеялся. Смех у него был грубый, громкий, как выстрелы на свадьбе. — Роза, — крикнул он вглубь зала. — У нас новое шоу. Этот сукин сын остаётся. Из темноты вышла Роза. Её лицо было удовлетворённым, как у мамаши, чьё дитя впервые дало сдачи. — Я же говорила, Каст. Он не из тех, кто умрёт в подвале. Он из тех, кто сдохнет красиво. — Посмотрим, — ответил Кастул и бросил Марику пачку денег. — Завтра ты выходишь с отрядом Бренды. А пока — напейся. И если трахнешь кого — не забудь оставить отзыв. Марик поймал пачку. Молча. И ушёл в толпу. Сердце било ритм войны. За спиной он чувствовал взгляд Кастула. Не просто интерес. Жажду. Они оба знали — это начало. Не любви. Не даже вражды. Это начало чего-то намного хуже. Привязанности. Арканзас. Граница района Peccato. Июль 1986. Марик, Сильвия и два бойца — конвой. Всё пошло не так. Пыль стояла столбом, как будто само солнце поджигало землю. Фургон трясся на кочках, словно у него лихорадка, а кондиционер внутри умер ещё в Оклахоме, когда Сильвия, матерясь на французском, выбила ногой предохранитель. — Jésus-Christ, — проворчала она, вытирая пот с шеи. — У нас тут ад, а не перевозка. Марик сидел у задней двери с автоматом в руках и пульсом, который бился, как барабанщик в панк-группе. Он понятия не имел, зачем он тут. Вернее, знал. Обкатка. Слова Бренды звенели в голове: — Посмотрим, что ты стоишь, Новак. С Арканзаса не все возвращаются с той же психикой. Он подумал, что это был сарказм. Теперь он не был уверен. Сзади, в багажном отсеке, под кучей старых автомобильных запчастей и кусками ржавого железа, лежали три герметичных ящика с порошком, который стоил больше, чем все его квартиры, в которых он когда-либо жил. Кокс, разбавленный «апельсином» и феном. Смесь, которую Peccato терпеть не могла. А значит — перехват был вопросом времени. — Как себя чувствуешь, новичок? — спросил Джимми, водитель. Худой, весь в татуировках, один глаз стеклянный, как у дохлого окуня. — Молишься уже? Марик усмехнулся. — Молюсь, чтобы ты, ублюдок, не свернул не туда. Сильвия хохотнула. Её сигарета застряла в уголке рта, зола падала на грудь. — Надеюсь, у тебя кишка не тонка. Peccato любят проверять яйца на прочность. Если что, стреляй первым. Потом объясним. Марик кивнул. Автомат в руках вдруг стал легче. Или наоборот — тяжелее. Он уже не различал. На обочине показалась старая заправка. Выгоревший козырёк, брошенные колонки, чёртовы канистры, разбитые бутылки. А рядом — две машины. Чёрные «шеви», затонированные, в пыли. Джимми резко тормознул. — Вот и проверка на яйца. Сильвия поднялась, достала пистолет из-за пояса. Двое сзади — Рой и Брик — уже вышли, держались как профи. Марик остался в фургоне. Сердце — глухой гул в ушах. Автомат дрожал в руках. — Если начнётся — бей в голову, — бросила Сильвия, прежде чем выйти. Он остался один. Внутри — жарко. Снаружи — жарче. Время расползалось, как змея по раскалённой трассе. Бах. Один выстрел. Потом — три подряд. Кто-то заорал. Марик сорвался с места. Рывком открыл дверь. Кровь. Пыль. Рой валяется, лицо в кашу. Брик стреляет, но пули летят в молоко. Сильвия орёт: — Сзади, мать твою! И тогда он увидел его — одного из Peccato — шёл с ножом, в кожанке, с ухмылкой, как у мясника. Он прыгнул в фургон, пока Марик тупил, и всё пошло по пизде.