Ласточка

Жара. Пыль. Арканзас. Фургон. Чужой нож в чужой руке. И пульс, который рвёт грудь изнутри. Он успел только поднять ствол. Чужая ладонь уже схватила дуло, и удар шёл в лицо — резкий, точный, как уличный пес, что кусает не предупреждая. Автомат упал. Марик — с ним. Навалились оба — грохот, металл, хриплый мат. Нож блеснул в воздухе. Он был старше, выше. Старая школа Peccato: челюсть квадратная, шрамы на шее, как вырезки из других жизней. Он не торопился. Хотел поиграть. Насладиться. Как те, кто знает: у них есть время. Но ошибся. Марик — нет. У него не было времени. И не было тормозов. Он вцепился в запястье, вдавливая его в корпус. Нож скользнул по двери, искрясь. Хрип. Крик. И другой рукой — в глотку. Не из тренировок. Из инстинкта. Они завалились на кучу коробок. Наркотики под ними шипели, как змеи в мешке. Мужик бил кулаками, рвался, плевался. И в какой-то момент — нож оказался у Марика в руке. Тяжёлый, жирный от чьего-то пота. Рукоять гладкая. Лезвие уже красное. — Не первый день, сука, — прорычал враг, сплёвывая кровь. — Хочешь жить — валяй отсюда, как шавка. Марик смотрел на него. И улыбался. Лисьей, чёртовой, неестественной улыбкой. Та, которую Кастул потом не забудет. Та, которая врежется в его память, как выжженный след. Он вогнал нож. Раз. В живот. Глубоко. Потом ещё раз — в шею. Кровь пошла, как из пробитого крана. В лицо. В руки. В грудь. Тот захрипел. Дёрнулся. Скосился. А Марик стоял на коленях, глядя на него. Дыхание рваное. Руки дрожат. И всё, что он чувствует — не страх. Не отвращение. Облегчение. Что-то село на место. Словно эта грязь была частью него. Словно он всю жизнь шёл к этому моменту. Он засмеялся. Глухо. Сначала тихо, потом громче. — Ну что, мама, я сделал это, — выдохнул он, не отрывая глаз от мёртвого тела. Дверь распахнулась. Сильвия влетела внутрь, пистолет наизготовку, лицо — маска. Увидела. — Чёрт… Марик медленно повернулся к ней, по уши в крови, с этим выражением на лице… словно поцеловался со своей тенью. Сильвия выдохнула: — Ну что, новичок… Добро пожаловать в ад.

***

Город назывался Вичита-Фолс, но пах он, как жопа дешёвой сигареты. На выцветшей вывеске — "Velvet Honey", а за нею — шелест кожи, духи, кислый пот и музыка, которую даже дьявол бы выключил. — Готов? — Бренда скользнула взглядом по Марику, стоящему у двери с дробовиком. — Если сдохну — скажи маме, что я всё же стал пожарным, — буркнул он, щёлкнув затвором. — Я скажу, что ты сгорел красиво, — отозвалась она и подмигнула. Хлоп. Дверь вылетела с петлями — спецсталь и пинок 45-го размера. Внутри — как в фильме, только грязней. Девки в сетках и с потёкшей тушью шарахаются по углам. Клиенты, кто с открытыми ширинками, кто со шприцем в руке, а на сцене — тип в куртке с эмблемой Peccato раздаёт девчонке пощёчину, потому что та «не так смотрела». — Хватит, — говорит Марик. Тихо. Как перед выстрелом. — А ты кто, хуй с горы? — и парень не успевает закончить. Бах. Дробь летит в живот. Тот падает, захлёбываясь звуком, как радио на мокром проводе. — Один. Осталось шесть, — отстранённо считает Марик, заходя внутрь. Начинается мясо. Пули срываются с пистолетов, как истерика с нервов. Сильвия — призрак с глушителем, метит в голову. Бренда с АК — танцует между телами, а Марик работает дробовиком как будто он — дирижёр, и каждый выстрел — новая нота в симфонии боли. Peccato уходят в асфальт. Словно этого борделя никогда не было. Когда всё затихает — в комнате пахнет порохом, кровью и дешёвым ванильным лосьоном. Бренда курит, сидя на сломанной стойке. — Всё. Чисто. — Скажешь Кастулу? — спрашивает Марик. — Нет. Сам расскажешь. Он тебя любит… почти, — улыбка её как лезвие. — До первого косяка.

***

Марик сидел на ящике из-под водки, засунув руки в карманы кожанки, и курил так, будто дым был единственным, что держит его к чертовой земле. Он не выглядел усталым, он выглядел... отстранённым. Словно всё происходящее — фильм, и он лишь статист с перебитой судьбой. Раздевалка борделя — стены облуплены, лампы мигают, запах — смесь спирта, женского пота, латекса и давно забытых слёз. Девки двигались, как будто играли в клипе MTV, но это был не клип. Это было после бойни, когда ад ушёл, но дым остался. Одна — блондинка с торчащими сосками и тату розы на бедре — смеялась без причины, катаясь по полу. Порошок под носом, зрачки — как у акулы. Вторая — брюнетка с распухшими губами — сидела на табуретке, мастурбировала в рваных чулках, и при этом разговаривала с воображаемым тигром. — Мальчик… ты чего тут, потерялся? — Это к нему. Рыжая, вся в блёстках, глаза как полные луны. Подходит ближе. — Я тебя скатаю, как на колесе обозрения. Хочешь? Марик выдохнул дым. — Девочка, если я сяду в твое колесо, его надо будет хоронить, а меня — лечить от СПИДа, — усмехнулся. Хрипло. Горько. Без желания обидеть. Она засмеялась. Безумно. Звонко. — Грязный ты. Мне такие нравятся. Он отвёл взгляд. В углу лежала девочка. На вид лет девятнадцать. Худая. Сломанная. Смотрела в потолок, как будто там кто-то спасёт её. Кулак сжимал комок простыни, губы дрожали. Её не трогали — видно, что уже перебрали. — Эта живая? — спросил он. — Она не здесь, — ответила та же рыжая, — и уже давно. Марик резко встал. Пепел упал на пол, и он раздавил его, как когда-то — свои мечты о нормальной жизни. — Эй, — окликнула его брюнетка с табуретки. — Ты же из тех, кто убивает? Значит, умеешь любить. Только не по-человечески. Марик не ответил. Он вышел в коридор, где всё ещё пахло порохом и свежим цементом. Он не трахался. Он смотрел, впитывал, как змея, греющаяся на крови. Пока — нет. Но пульсация внутри уже пошла — как будто мир начал его гнуть в ту сторону, где любовь и похоть — одно и то же слово, написанное на плече трупа. Марик вышел из раздевалки, где всё пахло дешевыми духами и дорогим отчаянием. За углом его ждал не кофе и не отдых — а реальность в бронежилете. — Кортес, дай ствол. — Марик подошёл к фургону, где Луис проверял боекомплект. — Мне сказали: налёт через пять минут. Значит, через три мы уже в аду. Луис молча протянул ему пистолет с глушителем. Глаза — как у мёртвого врача в морге. — Не урони, новичок. Это не твоя первая драка, но может быть последняя. Марик кивнул. На сердце — бетон. На лице — ухмылка. Громкий голос в наушнике: — Все готовы? Пеккато уже внутри здания. Отбойники заходят с юга. Мы с северо-запада. Бренда. Чёткая, как выстрел. — Работаем грязно, быстро. Без заложников. Он встал в линию, рядом с ней. Она держала автомат, словно ребёнка: с уважением и намерением убивать. Он глянул на неё — она на него. — Ты как, Марик? — — Горю. А ты? — Как девочка на выпускном. Только вместо цветов — РПГ. Смех. Брезглый. Военный. Смертельный. — ВПЕРЁД! Дверь выбивают ногой. Внутри — крики, лязг, свет и ад. Пули сыплются, как дождь с кислотой. Трассеры рисуют в воздухе судьбы. Вон тот упал — кровь на стене. Другой пытается добежать до окна — но Марик уже нажал на курок. Плевок пули — и тишина. Мозги на занавеске. — СЛЕВА! — Бренда орёт, прикрываясь колонной. Двое из Peccato штурмуют через окно. Граната — свист — удар — пол подскакивает, всё гудит. Бренда теряет равновесие. Падает. Пуля рвёт воздух возле её плеча. Марик не думает. Он прыгает вперёд, прикрывает её своим телом. Стреляет в упор — два трупа складываются, как мусорные мешки. — Ты в порядке?! — Да… — она задышала, глаза расширены. — Ты… дурак, Марик. — Ну, знаешь… он ухмыльнулся, — у меня СДВГ. Я не могу спокойно стоять, пока моих девушек стреляют. В этот момент их обоих засыпает пылью — кто-то подорвал колонну у входа. — ВЫХОДИМ! — кричит кто-то в наушник. — ВСЁ ЧИСТО! Тела валяются на полу, как грязное бельё после оргии. Марик встаёт, отряхивает куртку. Смотрит на Бренду. — Тебе часто пацаны жизнь спасают? — Только те, кого я хотела бы уволить. В этот момент появляется Кастул. Медленно, словно царь после пожара. — Новак. — Он не кричит. Его голос холодный, как сталь. — Что это было? — Спа-сение. — Марик чётко выговаривает слово. — Она бы сдохла. — Ты действовал без приказа. — Кастул подходит. Взгляд — режущий. Щелчок. Пощёчина. Резкая, звонкая. Глухая, как выстрел в пустоту. Марик не моргнул. Он медленно провёл языком по губе. Улыбнулся. — Ещё раз. Только медленнее. Я почти кончил. Пауза. Бренда тихо смеётся. Луис хмыкает. А Кастул поворачивается и уходит, не сказав ни слова. И в этот момент Марик впервые понимает: он не просто под обстрелом. Он — в игре. И Кастул — тот, кто будет или убивать, или... …учить любить по-мужски. Без жалости. С болью.