Ласточка

Штаб был горяч, как кухня в аду. Телефоны звенели вразнобой, как пули в переулке. Кто-то орал, кто-то курил, кто-то проклинал день, когда родился. Марик влетел с улицы — пахнущий пеплом, бензином и остатком ночи. Ему не нужно было задавать вопросов. Всё было написано на лицах: напряжение, ярость, страх. Сильвия держалась за рацию, в глазах — мёртвая тишина. Аарон бил по клавишам так, будто от этого зависела её жизнь. — Что случилось? — тихо, но достаточно, чтобы услышали. Бренда обернулась — усталая, перекошенная. — Клер. Племянница Кастула. Пропала. — Как пропала? — Пошла в бар на углу — и не вернулась. Мы нашли машину. Пустая. Открытая. — Peccato? — Скорее всего. Оставили цепочку на сиденье. Как метку. Как вызов. Марик выдохнул, коротко. В штабе стало холодно. Дверь кабинета хлопнула. Кастул. Весь — как бритва: острый, порезанный, почти тихий. Он прошёл, не глядя на них. Только сказал: — Никого не пускать. Марик встретился взглядом с Брендой. Та только кивнула — иди. И он пошёл. Кабинет был тёмный, занавешенный. На полу — разбитая кружка. Кофе растёкся, как кровь. Кастул стоял перед зеркалом, в одной футболке, взгляд — вглубь себя. На секунду Марик подумал, что он не заметит. Но он знал, что тот рядом. — Они не имели права, — прошипел Кастул, как змея. — Они захотели боли, — ответил Марик, подходя ближе. Кастул развернулся — глаза пульсировали злостью. Он не кричал. Он просто вибрировал. Всё его тело дышало местью. — Я вырву их зубы. Я заставлю их жевать бетон. — Мы найдём её. — Тебе-то что? Это не твоя семья. Марик молчал. Потом сказал, тихо: — Ты моя. В зеркало ударила рука. Кулак влетел в отражение, как нож в плоть. Зеркало треснуло — паутина стекла побежала по стеклу, как нервы. Кастул развернулся. Кровь на костяшках, глаза в слезах, но не плакал. Он просто… сломался. — Я не могу, Марик. Я не могу потерять её. Это всё, что осталось от моей сестры. Это… — Ты не потеряешь. — Если они что-то сделают с ней… Марик подошёл ближе. Не трогал. Просто был рядом. Тепло его тела — рядом с холодом разбитого зеркала. Сердце Кастула било по рёбрам — бешено, как двигатель на износ. Он развернулся. И просто… уткнулся лбом в шею Марика. — Я всё сломал. Я не умею беречь. И Марик — впервые — обнял его первым. Без флирта. Без провокаций. Просто — держал. — Я здесь. Осколки стекла хрустят под ботинками, как кости под прессом. Марик стоит у стены, курит чужую сигарету. Та самая, что нашёл в чужом пиджаке в гардеробе, пока вокруг разносились крики. Кастул — у окна. Ладони дрожат, будто не свои. Вены на руках — как трещины на земле перед взрывом. — Я не прощаю слабость, — бросает он, но голос надломлен. — А я не просил, — отвечает Марик. Плевать ему. В глазах — ночь, в теле — адреналин. Он не ушёл. Он остался. Он знал, к чему это приведёт. Кастул поворачивается резко, как пуля в перекрёстке. Подходит вплотную. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Боль к боли. — Уйди, — хрипит. — Поздно, — выдыхает Марик. И не моргает. И всё срывается с цепи. Кастул хватает его за ворот, сминая ткань и пространство между ними. Прижимает к стене — жёстко, резко. Не как любовник. Как ярость, нашедшая выход. Марик ударяется затылком о бетон, но не отводит взгляда. Губы Кастула врезаются в его рот — как лезвие. Они целуются не ради нежности. Это война. Это «почему ты не ушёл, сука». Марик отвечает тем же. Он кусает в ответ, языком давит внутрь, будто сам хочет вырвать Кастула изнутри. Руки скользят по телам — не лаская, а вламываясь. Кастул рвёт с него рубашку — пуговицы, как пули, разлетаются по полу. Марик — горячий, потный. Мышцы под ладонями — как струны. Он напряжён до предела, но не сопротивляется. Шлёпок. Звук ремня. Кастул расстёгивает свои брюки одной рукой, второй удерживает Марика за горло — не душит, просто держит. Чтобы тот знал: он под контролем. Или нет. — Хочешь остаться? Вот и плати, — хрипит он. Марик улыбается. Кровь на губе. — Бери. Я всё уже отдал. Он поворачивает его к стене. Грудь Марика касается бетона — холодный, грубый, как сама жизнь. Кастул задирает ему брюки — не снимает до конца, просто спускает. Колени дрожат. От нетерпения. От безумия. От груза, который нельзя сбросить. Пальцы Кастула жёсткие, цепкие. Он не нежничает. Он берёт, как зверь. Марик стонет — грубо, хрипло, не как в фильмах. Это не романтика. Это выживание. Каждое движение — как удар. Вбивается в тело и в душу. Складки кожи, мышцы спины, лопатки, спазмы в животе — всё горит. Пальцы скользят по бёдрам, сжимая. Марик упирается лбом в стену, ладонями в холодный бетон. Он чувствует каждую трещину. Каждую каплю пота, стекающую по позвоночнику. Кастул входит резко, грубо. Не спрашивает. Просто врывается — и забирает. Первые толчки — как взрывы. Марик стиснул зубы, дыхание прерывистое, в глазах пульсирует боль и желание. Кастул держит его за бедро, ногтями впиваясь в кожу. — Говори, — рычит он. — Не затыкай меня, — отвечает Марик сквозь стон. Тела сливаются. Ритм — жёсткий, быстрый, как драка на улице. Бёдра бьются в бедро. Колени скользят по полу. Удары таза — словно удары сердца, больного и влюблённого. Кастул наклоняется, кусает его шею. — Ты не мой, — шепчет. — И никогда не был, — отвечает Марик. Но не уходит. Финал близок. Обоим. Кастул стонет, зарывшись лицом в чужую шею. Дрожь по телу, как после лобового. Марик закатывает глаза, сжимается — и тоже теряется в этом мраке. После — тишина. Только дыхание, пульс в ушах. Кожа блестит от пота. Оба ещё не вернулись в себя. Кастул отступает первым. Застёгивает брюки. Ни слова. Только взгляд — долгий, с болью, отвращением, вожделением. Ко всему сразу. Марик опускается на пол, спиной к стене. Рот приоткрыт. Он усмехается. — Можешь не спасать. Я уже здесь. Они молчали. Дышали тяжело. Воздух был густым, как пар в бойлерной. Кастул стоял, отвернувшись, руки тряслись едва заметно. Он будто весь выжжен изнутри — злостью, похотью, страхом. Марик сидел, сползший по стене, полураздетый. Пот на груди стекал тонкой струйкой в ямку между рёбрами. Волосы прилипли ко лбу, губы разбиты. И улыбка. Такая, которую носят только те, кто уже не боится боли. Он заговорил первым. Хрипло. Голосом, где было больше стали, чем воздуха: — Я останусь. Тишина. Только капли из крана в конце коридора — ритм, как отсчёт перед выстрелом. Кастул не обернулся. Не сразу. Он стоял, опираясь о стену, рубашка распахнута, пот на спине — разводами. На шее — следы укусов. Кожа горячая, как железо, только что вышедшее из кузни. — Даже если ты меня убьёшь, — сказал Марик. Спокойно. — А я ведь мог, — выдохнул Кастул, как будто выдавливал яд из себя. — Но не сделал. — Пока. — Пока. Марик поднялся. Тело дрожало. Колени звенели от удара, спина горела, бёдра ломило — но он не чувствовал боли. Он чувствовал только Кастула. Его злость, которую тот пытался запихнуть в чужое тело. Его страх, завёрнутый в ярость. И ту самую секунду, когда всё могло кончиться — но не кончилось. Он подошёл. Не сближаясь. Просто стоя напротив. Грудь к груди. Как в начале. Но уже другие. Марик коснулся его руки. Осторожно. Как будто гладил дикое животное, которое может укусить. Пальцы Кастула чуть дёрнулись — не от страха, от инстинкта. Он привык держать, ломать, рвать. А не держаться. — Ты думаешь, это любовь? — выдохнул Кастул, и в голосе его хрипела ненависть. — Я думаю, что ты не умеешь любить, — сказал Марик. — Но я умею. За двоих хватит. Молча. Долгое, натянутое молчание. Как верёвка на шее. Кастул схватил его за горло — снова. Но не сдавливал. Просто держал. Как будто проверял, дышит ли тот. Марик не отстранился. Просто глядел прямо. В глаза. Как в прицел. Они дышали в унисон. Жарко. Густо. Пот и кровь, сперма и сигаретный дым — всё смешалось в один запах, в одну правду. — Я ненавижу тебя, — выдавил Кастул, как приговор. — Зато ты меня не отпустишь, — ответил Марик. Они стояли так — на сантиметре от бездны. Кастул убрал руку. Глядел, как Марик медленно отходит к двери. Не уходит. Просто отступает, сохраняя зрительный контакт. Он не говорил «люблю». Не говорил «нужен». Но это уже не имело значения. — Закрой за собой, — сказал Кастул. — Только если ты захочешь, чтобы я вернулся, — ответил Марик, и скрылся в темноте коридора. Кастул остался. Один. С сердцем, которое всё ещё билось. Против его воли.