Ласточка

Ночь в Техасе — как бензин. Густая, жадная, и если дать искру — всё нахуй взлетит. Бар "Кислая Вишня" в восточном районе держался давно. Место — неприметное, но своё. Кормило нижние звенья Hirundo, наливало дешёвый бурбон тем, кто тащил на себе грязную часть системы. Здесь били, трахались, договаривались. Здесь хранилась лояльность — и остатки чести. Теперь всё было в огне. Марик подскочил к перекрёстку на «шеви», когда пламя уже лизало крышу, а сирены выли где-то далеко, не спеша. Он выбежал первым. За ним — Бренда. Она уже доставала пистолет. Пахло жареным мясом. Пахло дымом с ноткой кокаина. — Чёрт, — выдохнул Марик. — Пиздец, это Peccato. Только они жгут с бензином, как в кино. Огонь вышел из окон. Треск стекла — как крики. Кто-то внутри бился о дверь. Марик сорвался. — Марик! — Бренда схватила его за плечо. — Ты охуел?! — Там Сэм. Он сегодня смену держал. Он рванул в пекло. Дым сразу схватил горло. Внутри было как в аду: красный свет, чёрные стены и трещины, по которым стекали капли раскалённого пластика. Марик пробрался за бар, обжёг руку — и увидел его. Сэм. Охранник. Двадцать с хуем лет, губы обуглены, рубашка в огне. Глаза распухли от ужаса. — Чёрт... ч-чёрт, — пробормотал он. — Мар... Марик... — Держись, держись, братишка. Ща, я вытащу тебя. Марик подхватил его под плечи. Тело было обмякшее. Сэм не мог стоять. — Блять, давай! Дыши, ты ж выживешь, понял?! Не смей тут умирать, Сэмми, слышишь?! Пламя сожрало потолок. Время сжималось в комок — каждое движение будто шло сквозь воду. Они почти выбрались. Почти. И тогда — треск. Балка обрушилась, как финал. Она рухнула впритык. И Марик почувствовал, как рука Сэма дёрнулась — последний раз. — Нет-нет-нет, бля, нет! — закричал Марик. Сэм уже не смотрел. Лицо обвисло, как у сломанной куклы. И Марик замер. В пламени. С телом в руках. С чужой смертью на себе. Прямо в глаза. Он вышел сам. Без Сэма. На улицу, как изнутри ада. Бренда метнулась к нему. Он молчал. Вся форма в копоти. Глаза — пустые. — Марик... — Он умер, — хрипло. — Прямо в руках. Как тряпка. Он хотел жить. Он реально хотел. Он посмотрел на неё — и усмехнулся. — А мы всё ещё играем, да? В мафию. — Нет, — Бренда нахмурилась. — Это уже не игра. А в воздухе звенела, только она, расплата

***

Запах был как пощёчина. Старый пот, гарь, пригоревший героин и страх. Такой настоящий, животный. Здесь не шли сделки. Здесь кончалась жизнь в тишине. Марик шёл первым, как вкопанный, за ним — Бренда, будто идущая на охоту, чуть в стороне — Сильвия. Та держала пистолет легко, как сигарету. Притон назывался "Eden's End". Иронично. Внутри — красный свет, полумрак, шторы из грязной кисеи. Кто-то в углу кашлял в шприц. Кто-то стонал. А кто-то уже мёртв. — Сколько народу? — спросил Марик шепотом. — Девять. Трое охраны. Остальные — "работают" или варят, — отозвалась Бренда. — Работают... — передразнил он. — Твари. Щелчок — предохранитель. Дверь в глубь. Кухня, где варили смерть. Марик влетел туда, как поезд. — Лежать, ублюдки! — рык. И пуля в потолок. Все замерли. Один парень дёрнулся — Сильвия выстрелила в колено. Он завизжал, как щенок. — Где ваш главный, суки? — выдохнула Бренда, медленно обходя. — Я... я не знаю… — захлебнулся один из нарков. Марик схватил его за волосы, потащил к плите, ткнул лицом в кастрюлю. — Ещё раз. Парень завизжал. Потом сдал — как бумажный мешок. — Подвал. С охраной. Её зовут Ванесса. Блондинка. С шрамом. Она Peccato. — Вот и отлично, — выдохнул Марик. — Пойдём на шрам поохотимся. Подвал был низкий, сырый. Они спускались, как в преисподнюю. Бренда молчала. У неё был тот взгляд — без шуток, без пауз. Как у собаки, которую били, а теперь она кусает. Марик держал нож. Пистолет оставил наверху. Хотел по-честному. Лично. Они ворвались в комнату, где гремела техно, а в центре стояла она. Ванесса. С сигаретой. В трусах и кожаном жилете. Вокруг — охрана с автоматами. Марик улыбнулся. — Салют, Ванесса. Ты вроде кого-то убила у нас. Сэм, помнишь? Такой парень. Милый. — Хирундо? — она скривилась. — Я думала, вы чуть… серьёзней. — Серьёзнее? — он сделал шаг. — Окей. Смотри. Он бросился вперёд. Первая пуля — мимо. Вторая — в плечо Сильвии, но та уже стреляла в ответ. Бренда положила двоих, как в тире. Марик прыгнул на Ванессу. Лезвие скользнуло по коже. Она зарычала, ударила ногой. Он отлетел. — Мужик, ты сдохнешь здесь, как сучка, — прошипела она. — Может быть. Но ты — раньше. Он прыгнул снова, сбил с ног. Вскочил сверху, прижал коленом. Нож вошёл в живот, по самую рукоять. — За Сэма. За бар. За этот ад. Она захрипела. Глаза округлились. Марик смотрел ей в лицо, пока жизнь вытекала — капля за каплей. Тишина упала, как гильза. Они стояли среди тел. Кровь на полу, дым из автоматов. Сильвия сидела, перевязывала рану. Бренда курила, глядя в потолок. Марик вытер лезвие о тело Ванессы. — Ну, теперь точно серьёзные.

***

Марик вошёл в бар, как будто только что вернулся с войны. А, впрочем, так оно и было. Кровь ещё не высохла на его куртке — не его. Запах пороха въелся в кожу. Он не мыл руки. Специально. В «Скорпионе» было тихо. Слишком. За стойкой — Джина, молодая, с глазами как вьетнамский туман. Кивнула. Он не ответил. Прошёл, мимо автоматов, мимо двух шлюх, что курили у туалета. Бар всегда знал, когда случилась жесть. Он замирал. Марик сел. Заказал виски. Один лёд. Он хотел тишины, но она не пришла. Вместо неё — Кастул. Из темноты, из ниоткуда. В рубашке с закатанными рукавами и взглядом, который мог прожечь дыру в голове. Он молчал. Сел рядом. Заказал бурбон. Без слов. Они пили молча минуту. Может, час. Может, вечность. Никто не спрашивал, почему у Марика кровь на руке. Никто не спрашивал, почему у Кастула скулы сжаты, как капкан. — Ванесса мертва. — голос Марика был тихим, как выстрел с глушителем. — Я знаю. — Кастул сделал глоток. — Ты накуролесил без приказа. — Мы зашли по плану. Просто... чуть-чуть сместились. — Чуть-чуть? — в голосе Кастула сверкнул лёд. — Ты устроил бойню, Марек. Хер с ней, с Ванессой. Но ты же видел, там были девчонки. Работницы. Варщики. Люди. Не солдаты. — Ага. Люди. С иглой в вене и ножом в спине. Я видел. — он повернулся. — Я не святой, Кастул. Ты меня не туда привёл, если хотел пастуха. Тот ударил кулаком по стойке. Бар вздрогнул. — Ты не понимаешь! Ты должен был отработать по схеме. Без импровизации. Без этой твоей "героической" херни. Ты подставляешь нас. Марик усмехнулся, медленно. Без улыбки в глазах. — А ты думал, я буду пёсиком? Лапу давать? Я убил ради Hirundo. Спас Бренду. Выжил. Где спасибо? Где “молодец, Марик”? — Мы не аплодируем крови, — рыкнул Кастул. — Мы ей платим. И отвечаем. Ты начал войну. Марик встал. Глаза горели. Он склонился ближе. — Ты думаешь, она не началась раньше? Она давно началась. Просто ты — сука, слишком гордый, чтобы признать. Их лица — в сантиметре. Кто-то из клиентов зашевелился, почувствовал атмосферу. Кастул тоже встал. Медленно. Тяжело. Положил руку на плечо Марика. Не нежно — как хомут. Как захват. — Ты грязный, Марек. И ты мне нравишься. Но если ты ещё раз пойдёшь против приказа... Я тебя сдам. Понял? Марик усмехнулся. Взял его руку. Отжал, будто танцуя. — Сдай. Но перед этим — поцелуй. Чтобы я знал, что ты хоть немного сожалел. И ушёл. С ухмылкой. С золотой нотой в глазах. Кровь на куртке уже подсохла. Металл заскрипел, как будто знал — сейчас что-то произойдёт. Дверь осталась приоткрытой. Марик шагнул внутрь — его вёл запах гари, масла и чужой вины. Склад №7 стоял, как ржавая крепость старой эпохи: бетон, ящики, перекладины, шёпот оружия в деревянных гробах. Он думал, что будет один. Что просто ляжет между ящиков, откинет голову и перекурит, может, переварит бурбон, что ещё пульсировал под языком. Но он ошибся. Кастул уже был там. Спиной к нему, в одной рубашке, без куртки. Свет лампы бил сверху — холодный, тусклый, жёлтый. Он вылеплял тень на каждой мышце, на каждой чёртовой жилке, что проступала через тонкую ткань. Марик застыл. Кастул повернулся. Глаза блестели. Один взгляд — и в комнате стало жарко. Гораздо жарче, чем позволяла Техасская ночь. — Ты что, за мной следил? — выдохнул Марик, но уже знал — он не уйдёт. — Я знал, что ты придёшь, — тихо. И слишком спокойно, чтоб это было правдой. Они встретились у центра склада — как двое, что давно хотели друг друга убить. Но сегодня... убивали иначе. Кастул первым схватил его — за воротник. Сжал, как хищник. И потянул. Губы столкнулись. Не поцеловались — ударились. Сразу, без прелюдий. Марик зарычал, но не оттолкнул. Он вцепился в бока рубашки, рванул — и ткань треснула, пуговицы заскакали по полу. Кастул схватил его за волосы, отдёрнул назад, оголив горло, и впился зубами в ключицу. — Ты же хочешь, чтобы я тебя разорвал, а? — прохрипел он. — Только попробуй нежно — убью, — задышал Марик, уже срывая ремень. Они врезались в ящики. Один сдвинулся, другой упал. Дерево треснуло, как хребет. Кастул навалился — всем телом. Сильным, тяжёлым, реальным. Колени Марика сдали. Он сполз, но не сдался — укусил его за живот, оставляя красные следы на смуглой коже. Кастул сжал волосы и дёрнул вверх — Марик снова встал. Дыхание — рывками. Руки дрожат. Брюки сброшены на пол. Холод ударяет по коже, но они — в огне. Кастул плюнул в ладонь. — Не ори, — предупредил. — Сделай, чтоб не пришлось, — выдохнул Марик, прижимаясь к ящикам. Первый толчок — как удар. Жёстко. Почти больно. Марик выдохнул, закусил губу. Второй — глубже. Третий — громче. Он не сдержался. Заорал. В голос. На весь склад. Как будто через голос рвал всё, что держал — страх, стыд, отчаяние. Всё наружу. На Кастула. Кастул трахал его с ритмом уличной драки — не по любви. По нужде. По бешенству. Он вбивался, как будто хотел оставить внутри не только себя — но всю злость. Всю ревность. Всю боль. Пальцы врезались в бёдра. Ногти царапали кожу. Пот стекал между лопатками, капал с подбородка. Марик держался за край ящика, ногти ломались. Он хрипел, стонал, умолкал, и снова — в крик. Кастул шептал. Сначала ругательства. Потом имя. Потом уже не разобрать — это были звуки боли и наслаждения. Когда Марик кончил, он выгнулся, как под током. Кастул — позже. С рёвом. Прижавшись грудью к спине, горячей и пульсирующей, как мотор. Несколько минут — только шум их дыхания. И запах. Пот, секс, грязь, дерево, порох. Живые. Грязные. Настоящие. Кастул молча отстранился. Марик медленно обернулся, опираясь на ящик, весь в следах — укусы, царапины, пот. Он глядел, как тот одевается. Застёгивает рубашку. Молча. Ни взгляда. Ни извинения. На губах Марика — кровь. И усмешка. — Вот это была драка, — прошептал он. Кастул посмотрел. Один взгляд — стальной, зелёный. — В следующий раз — не зови это по-другому. Он вышел, не оглядываясь. А Марик остался. В складской тишине. Среди ящиков и запаха секса. Он встал, медленно. Нашёл сигарету в кармане куртки. Поджёг. Втянул дым. И, усмехаясь, выдохнул. — Пули вместо поцелуев. Прямо как обещал.