Ласточка

Пальцы Марика всё ещё хранили тепло чужой шеи, когда он вышел из лимузина. Костюм был чистым, белым, как кость, но в складках — следы пороха и крови. На губе — трещина, так и не зажившая. Скулу тянуло. Под глазом — фиолетовая луна. Но он улыбался. — Добро пожаловать в грёбаный Новый Орлеан, — сказал Аарон, хлопнув дверью, и город хрипло вздохнул в ответ. Улицы плыли в жаре и влажности, как будто сами стонали. Витрины с трещинами, вывески — с пулями. Где-то вдалеке музыка джаза, но рваная, мёртвая. Здесь правил не звук — а напряжение. Hirundo вышли из тени. Четыре машины. Пикапы с откидными бортами. Бренда в бронежилете, проверяет обойму. Сильвия в тёмных очках, скользит между дверьми, как змея. — Вот здесь, — кивает она. — Бункер Peccato. Лаборатория, бордель и склад. Всё в одном. На крыше — снайперы. На входе — камеры. Марик потянул плечо. Ломило. Он был живой рентген — ссадины, трещины, боль, как подпись под каждым шагом. — Как в сказке, — усмехнулся он. — Баба-Яга с автоматом и шприцом. — Помни, — сказал Кастул, подходя сзади. Его рука скользнула по плечу Марика. Жесткая, уверенная. — Там будут девочки. Пацаны. Люди, которые не выбрались. Не все враги. — А мы кто? — спросил Марик, поворачиваясь. — Спасатели? — Нет, — коротко. — Мы — очистка. Они вошли через заднюю дверь, выбив её прикладом. И всё началось. Сначала — крики. Потом — грохот. Потом — выстрелы. Много. Слишком много. Всё слилось в один звенящий какофонический удар — как будто город сам выстрелил в себя. Марик двигался в дыму, как акула в мутной воде. В руке — пистолет. В другой — нож. Автомат он выкинул после пятого трупа. Не чувствовал отдачи, только жар. Под ногами — шприцы. На стенах — граффити и кровь. В комнате с розовыми шторами — тело сутенёра, его лицо растворилось в окне. Кто-то из своих кинул гранату — мимо, но достаточно близко. Бренда работала, как хирург. Каждое движение — точное. Сильвия же больше походила на хищницу: раз — и уже за спиной. Сдавленный хрип — и снова исчезла. Марик шёл через коридор, где стены дышали жаром. За дверью — крик. Он открыл ногой. В комнате — трое. Один — с автоматом, второй — нюхает прямо с груди проститутки. Третья — женщина, совсем молодая. Глаза стеклянные. Пытается встать. Автомат пошёл вверх — поздно. Марик вбивает нож под челюсть. Хрустит. Вторая пуля рикошетит от косяка. Он стреляет. Стена вздрагивает. Мужик падает. Тишина. Женщина ползёт к нему. Он смотрит. Зрачки у неё, как у куклы. Вены — синие полоски. Он достаёт пачку из-за пояса. Сигареты. Протягивает. Она не может взять — руки дрожат. Марик засовывает сигарету ей в рот и поджигает. — Лучше гореть, чем гнить, — говорит он. Разворачивается и уходит. В холле — трупы. Кровь — по колено. У одного из тел на груди надпись: «Peccato». Аарон перетаскивает ящик, ставит мину. — Пора отсюда, — говорит. — Через минуту здесь будет фейерверк. — А Кастул? — спрашивает Марик, и в его голосе что-то дрожит. — Уже ждёт. Идём. Когда они вырываются на улицу, то небо уже чёрное, будто ночь опустилась раньше времени. Где-то позади — БАХ. Гул. Земля дрожит. Марик оборачивается и видит, как здание рассыпается, как карточный дом. Пламя окрашивает улицы. Нью-Орлеан молчит. Артерии улиц рвутся. Машины вышли из квартала, как волки на охоту. Четыре пикапа Hirundo рванули по ночным улицам, горячим, как асфальт в аду. За ними — свист тормозов, крики, гудки. В зеркале заднего вида вспыхивали огни — догоняли. Peccato не спали. Никогда не спят. Марик сидел на пассажирском, с окровавленным пистолетом в руках. За рулём — Бренда. Сильвия в кузове, коленом уперлась в металл, держит АК, сканирует крышу. — Мы где? — крикнул Марик. — Третья улица, между бульваром и гребаным могильником, — отозвалась Бренда, резко вильнув. Поворот был острым, как бритва. Машина пошла юзом. Резина визжала, будто её пытали. — Они на хвосте! — крик Сильвии. — Четыре машины. Чёрные «Шеви». — Ебануться, — выдохнул Марик. Он выглянул. Фары приближались, как пули. — У них рация. Они координируются. — У нас тоже, — Бренда кивнула на гарнитуру. — Но, в отличие от них, мы ещё живы. В следующее мгновение раздался выстрел. Пуля просвистела над крышей, разбив заднее стекло. Сильвия резко обернулась и открыла огонь по преследователям. Ответный — в ту же секунду. — Ложись! — крикнула Бренда, и Марик рухнул под панель, как будто снова был на допросе. Он чувствовал запах горячего металла. Пластик плавился от жара. Сердце било в горле, как кулак. — Перестройка! — голос Аарона в рации. — Уходим в доки. Западная улица перекрыта. Повторяю: перекрыта! — Принято, — ответила Бренда и надавила на газ. Машина прыгнула на кочке, как загнанный зверь. Подвеска взвыла, но держалась. Марик поднялся и открыл окно. Пуля — ещё одна — ударила в дверь. Он развернулся, выстрелил наугад. Кто-то в «Шеви» сзади дернулся — попал. — Минус один, — процедил он. — Зацепим вторую? — спросила Сильвия, указывая на правый фланг. — Давай, — Бренда вильнула, свернув в узкий проулок между зданиями. Асфальт был усеян мусором, стеклом и тенями. Всё дрожало, как в лихорадке. Они вылетели на магистраль. И сразу — еще одна пуля. Сильвия упала в кузов, зарычала: — Плечо! Сука, плечо зацепило! Марик развернулся, встал, вцепившись в боковую стойку. Всё было, как в кино, только в этом фильме не было дублёров. Он прицелился — один, два, три. Машина сзади затряслась, взвизгнула — и ударилась в столб. — Минус два, — спокойно сказал он. — Мы приближаемся к докам, — сказала Бренда. — Ещё пара минут. Но улицы Нью-Орлеана не хотели отпускать их. Слева вынырнул джип Peccato, прямо из-за грузовика. Он врезался в пикап Аарона, отбрасывая тот в стену. Искры. Грохот. Крик по рации. — Аарон?! — Бренда, белая, как снег. — Я живой! — шипит в ухо голос брата. — Вышли, уходим пешком. Задержим их. — Мы их не бросаем, — Марик уже открывал дверь. Сердце пульсировало в ушах. — Сядь, новичок, — прошипела она. — Ты нам ещё нужен. — Я не… — Сядь! Он встал на месте. Стиснул зубы. Боль в скуле — напомнила: ты ещё не железный. Они пронеслись мимо доков. У ворот — тишина. Только рыба и соль в воздухе. За ними уже только одна машина — последняя, упорная, как гвоздь в гробу. — Сейчас… — Сильвия поднялась, несмотря на кровь, хрипло засмеялась. — Сейчас я им устрою. Она метнула самодельную гранату прямо под колёса. Звук — как удар по железу судьбы. Вспышка. Огонь. Погоня закончилась. Они остановились у склада. Все — в крови, поту, боли. — Приехали, — сказала Бренда и выдохнула. — Пиздец. Марик вышел из машины и уткнулся в ночь. Он впервые почувствовал, что Нью-Орлеан дышит. И у этого города — гнилые лёгкие. Он бежал через мёртвый квартал — тот, где асфальт плешивый, а неон уже не светит, а хрипит, как старик на ИВЛ. Из разбитого рта капала кровь, синяк на скуле ныл — и в ушах всё ещё стоял визг тормозов. Позади осталась тачка с выбитыми дверями и Бренда, прикрывающая Аарона, пока тот перезаряжал «глок». Марик ушёл первым — его выкинуло ударом в переулок, как мусор на скорости. Пахло бензином, горящим перцем и женской помадой. Из темноты раздался голос — низкий, прокуренный: — Тебя убьют, если останешься на улице. Он обернулся. Шлюха. Блондинка с грязными корнями, короткое платье, под которым не было ни белья, ни надежды. В глазах — усталость тех, кто видел больше, чем нужно, и выжил, потому что не знал, как умереть. — Сюда. Быстро. Он не задавал вопросов. Зашёл внутрь. Комната — трёхметровая дыра, стены в граффити и криках, оставленных ногтями. Она задвинула засов. Посмотрела. — С Hirundo? Он кивнул. — Поняла. Меня звать Джесси. Если спросят — ты меня снял. Я сдам тебя, но молча. — Не надо. — Надо, — сказала она и вытащила из-под матраса кухонный нож. — Я знаю, как они работают. С Peccato не шутят. Он осел на пол, сцепив руки в замок. Лицо горело, в боку отдавало от старого ребра — наверное, всё же сломано. — Зачем? Она посмотрела на него. Долго. — Потому что ты не боишься. А я боюсь. Я всю жизнь жду, когда придёт кто-то вроде тебя и скажет: «пошли». Но никто не говорит. Все просто трахают. А ты — молчишь. Значит, останешься в памяти. Стук в дверь. Она не успела ни сказать, ни вдохнуть. — Открывай, сука! Мы знаем, что он у тебя! Она обернулась к Марику. Он посмотрел на неё. И тогда она вышла. Дверь открылась, и мир стал грязнее. Он слышал, как её крик прервался на полуслове. Как щелкнул предохранитель. Как заткнули голос. И как выстрелили. Он не шевелился. Ни секунды. Только дышал. Позже он вышел. Медленно, шаг за шагом. И всё, что осталось — платье. Разорванное, будто жизнь. И горький пепел, впитавшийся в пол. Никаких криков. Никаких «прощай». Только улица, пульсирующая, как рана. И он в ней — пустой сосуд, в котором больше нечем заливать боль.