Ласточка

Улицы Нью-Орлеана были чёрной артерией, по которой стекала кровь. Гул моторов, сирены вдали, улица — будто живая, дышала грязью и потом, идущим с тел под простынями. Марик шёл, спотыкаясь, прижимая плечо к ребру, будто что-то там ломалось — или уже сломано. На виске пульсировала ссадина, в зубах — вкус меди. После той вечеринки в казино всё пошло к чёрту. Он завалил киллера Peccato на паркете, под "Sweet Dreams", а потом — жара, машины, вопли, дыры в фасадах. В Арканзасе было грязно, но здесь... здесь всё разлагалось на глазах. Сама плоть города. Он соскочил с капота разбитого «Импалы», плечо обожгло. Куртка — порвана, под ней — тёплая, мокрая лужа. Неясно: кровь или пот. Или всё вместе. — Сука… — выдохнул он, хрипло, глотая жаркий воздух. От стены к стене — как отбивная по сковородке. Где-то, на другом конце улицы, раздался крик — и он понял: нашли. Peccato не прощают публичных казней. Особенно — под музыку. Выбежали трое. Один — здоровяк в шляпе, с топором в руке. Второй — с мачете, сверкающим, как уличный фонарь, третий — с пистолетом, держал ниже пояса, будто член. Марик понял — будет грязно. Не в стиле Годфазера. Скорее — «Улицы в огне». Он выхватил нож. Тот самый, что вонзал в горло дилеру в Арканзасе. Блестел, как память. — Кто хочет попробовать на вкус, а? — прохрипел он и оскалился. Зуб был сколот после допроса, губа с трещиной — ни один поцелуй уже не был бы прежним. Первый прыгнул. Топор — в сторону, Марик поднырнул, нож — в бок, в живот. Вязко. Тот заорал, обмяк, рухнул как мебель. Второй — мачете — полоснул по груди. Куртка разошлась, лезвие — по коже. Глубоко. Марик захрипел, но вывернулся, воткнул нож в шею. Горячее, бурое, пенящееся. Но третий — выстрелил. Огонь — в плечо. Лязг, и будто всю руку оторвало. Марик отлетел в стену, соскользнул вниз, уронил нож. В глазах — вспышки, как в боулинге. Мелькнул неон: Girls, Girls, Girls. Пули не пошли дальше. Убийца остановился — услышал сирены. Сквозь пелену боли Марик видел, как тот уходит. Не добил. Сцена, сука. Кровь, распластанные тела. Хватит. Марик полз, как собака. Спиной по стене, в клуб — «Red Light Velvet». Он знал это место. Владели свои. Иногда. Часто — никто. На пороге стояла девка, в чулках и мехе. Она увидела его — и дрогнула. Но не закричала. — Помоги, — выдавил он. Она не спросила имени. Просто втянула его внутрь, как волна. Запах — дешёвого парфюма и пота. Красные лампы, как ад под кожей. Он потерял сознание у зеркала, на бархатной кушетке. Рука болталась, как у куклы. Из груди — тёплый пар. Девка обмыла его, бросила ткань. Потом ушла. А потом пришёл он. Кастул. В темных очках. Пиджак расстёгнут. Волосы всклокочены, как будто только что вышел из пекла. — Марик… — его голос сорвался. Не шепот. Не рык. Просто... имя. Марик приоткрыл один глаз. Улыбнулся. — Ты за шлюхой пришёл или за мной? — прохрипел он, с кровью на зубах. Кастул не ответил. Просто подошёл и аккуратно — аккуратно, черт возьми! — опустился рядом. Пальцы дрожали. Он провёл ими по шее Марика, проверяя пульс. Потом — зажал рану. — Тебя чуть не отпустили. — Ага. Почти кончил. Жаль, ты не видел. Красиво вышло. — и хриплый смешок. Болью отдало в ребра. — Заткнись. — голос был глухой. Пустой. Как будто из себя вытаскивал. — Я не... Я не дам тебе сдохнуть. — Хм. Так романтично. Где цветы? Кастул оторвал рукав, начал бинтовать. Рана пульсировала, но Марик уже плыл. Накрывала усталость. Усталость от крови, от улиц, от неона, от шума. Он выдохнул, глядя в лицо Кастула. — Знаешь, а я ведь боялся, что ты не придёшь. — Я всегда прихожу за своими, — тихо. — А я… твой? Пауза. Кастул не ответил. Только перехватил его запястье — сильно, как якорь. — Ты мой, пока жив. Пока дышишь. Пока сердце херачит, как пьяный барабан. Марик усмехнулся. Потом — отключился. В темноте — только огонь боли и пальцы Кастула, держащие его, будто жизнь можно удержать хваткой. Марик очнулся в движении. Машина качала его, как младенца, только в груди — не молоко, а свинец. Воздух в салоне был пропитан запахом крови и дешёвой розовой пудры. Дышалось тяжело, но стабильно. Он чуть повернул голову. За рулём — Кастул. Без слов. Как мраморная статуя с сигаретой в зубах. Глаза — в зеркало, в дорогу, в пустоту. — Ты мог меня там оставить, — выдавил Марик. — Мог, — коротко бросил Кастул. И снова тишина. Сквозь окна проносились уличные фонари, в отблеске которых Марик видел: весь салон — в бурых отпечатках. Его кровь. Его вина. Его билет на следующий круг. Дом был старым, каменным, где-то на отшибе, под боком кладбища и заброшенного госпиталя. Над входом — крест, потемневший от времени. Бывший приют, теперь — укрытие. Только свои. Только кости, что остались после войны. Кастул затащил его внутрь на себе. Без театра. Без слов. Силой рук, молчанием челюсти. Он волок Марика сквозь коридоры, где раньше дети молились, теперь — стены молчали. Ванная была холодной. Плитка — старая, с узорами, что напоминали о южных бабушках. В углу — ванна на лапах, как из фильмов о привидениях. Кастул бросил одежду на пол. Раздел Марика молча. Тот не сопротивлялся — и не потому что доверял. Просто устал. Просто болело всё. Кастул снял куртку. Майку. Перчатки. Его грудь была исписана шрамами и чернилами — знаки, которые носили только те, кто пережил собственную смерть. Включил воду. Горячую. Пар заполнил комнату. Всё стало будто в дымке, как кадр на старой плёнке. Кастул осторожно опустил Марика в воду. Тот зашипел — вода жалила, как змея. Но потом стало легче. — Ты всё ещё здесь, — выдохнул Марик, сквозь боль. — Ты всё ещё дышишь, — ответил Кастул. Он взял мыло. Начал тереть кожу. Не быстро. Не медленно. Как будто пытался смыть с него не кровь, а то, что с ним сделали: разочарование, предательство, одиночество. Марик откинулся, закрыл глаза. Позволил. Пальцы Кастула прошлись по ключице, вдоль рёбер. Он был осторожен, но твердо. Мыл как солдата, которого возвращают с поля боя. Не любовника. Не мальчика. Брата по оружию. — Больно? — Уже не. Только внутри. — Это хуже. Кастул опустился на колени у ванны. Вода бурела от крови. Пар поднимался, будто из адской печи. Пальцы замерли на лопатке Марика. Потом — чуть сильнее сжали. Как будто хотел убедиться, что это тело — настоящее. Что он — не призрак. Что он успел. — Я видел тебя мёртвым, — выдохнул он. — А я чувствовал, как умираю. Один. — Теперь не один. Марик медленно разлепил глаза. Взгляд — в глаза Кастула. Там не было жалости. Только злость. Боль. Привязанность. Такая, которую не выбираешь. Кастул опустил лоб на край ванны. Глубоко выдохнул. Рука его всё ещё держала плечо Марика. Крепко. — Ты больше не выходишь на улицу один. Ни за шлюхой. Ни за смертью. Я ясно выразился? Марик усмехнулся. Сквозь ссадины, сквозь кровь, сквозь чужие голоса в голове. — Ты ясно выразился, босс. Тело Марика было горячим и тяжёлым, как груз мокрого пороха. Он всё ещё ощущал, как Кастул держал его в воде — пальцы цепко, но бережно касались плеч, шеи, рёбер. Губы не касались ничего, кроме воздуха, но взгляд говорил всё. В нём не было пощады. Только ненависть к боли, которую он не смог унять. Кастул вышел первым, оставив на плитке следы босых ступней. Огонь в нём полыхал — не яркий, а тот, что прожигает изнутри. Он протянул полотенце, как протягивают оружие. Марик принял. Молча. Когда он шагнул в спальню, тело звенело. Раны ныли, но в животе пульсировало что-то другое. Голод. Не по плоти — по подтверждению: ты живой. Ты нужен. Ты здесь. Кастул сидел на краю кровати, спина прямая, глаза вниз. Его волосы были мокрыми, как у хищника, вышедшего из реки после охоты. — Если скажешь "нет" — уйду, — хрипло бросил он. — Не скажу, — ответил Марик. И Кастул поднял глаза. Поцелуй был не вспышкой — током. Долгим, нарастающим, с привкусом железа от не зажившей губы. Руки нашли дорогу — от шеи до спины, скользнули под полотенце, пальцы будто спрашивали: можно? Марик дернулся, но не оттолкнул. Он лёг на спину, голый, как нож на вскрытии. Кастул не торопился — снял с себя остатки ваты на теле, откинул полотенце. Его тело было как будто вырезано из огня и стали — жёсткое, но настоящее. Шрамы на боках, царапины на груди, напряжённые мышцы. Он встал над ним, обводя взглядом каждый синяк, каждый багровый след на Марике. — Тебя нельзя трогать, — прошептал он, больше себе. — Тогда трогай медленно. Пальцы пошли от груди к животу, мимо шрама на боку, через бёдра. Марик выгнулся — не от боли, от того, как легко Кастул его читал. Там, где тело было нежным, он шёл осторожно. Там, где — жёстким, давил сильнее. Поцелуи — не на губы, а на плечо, ключицу, шею. Губы были горячими, влажными. Марик чуть запрокинул голову, дыхание стало рваным. — Крем, — выдохнул он, почти жалобно. Кастул не ответил — просто потянулся к тумбочке, достал белую баночку. Обычный, аптечный. Тот, что вечно используют не по назначению. Он набрал немного на пальцы, согрел между ладонями. Медленно, почти церемониально. Он начал с касаний — мягких, скользящих. Не сразу. Дал телу привыкнуть, дал Марику понять: не насилие. Не зло. Просто близость, в которой оба сгорят. Когда ввёл палец — Марик тихо выдохнул, напряжённо, с хрипом. Было не больно. Было... тяжело. — Ты в порядке? — Кастул остановился. — Ты молчал, когда я умирал, — усмехнулся Марик. — Не останавливайся сейчас. Кастул вошёл в него так, как будто переступал границу. Не резко — с усилием, с жаром, с проклятием на губах. Марик выгнулся, зубы стиснуты. Его тело дрожало, но не от боли — от признания: он допустил это. Он — часть этого. Движения были медленными, глубокими. Кастул держал его за бедро, другой рукой — за запястье, как будто боялся, что тот исчезнет. Никаких слов. Только дыхание. Глухие стоны. Звук тел, сливающихся в медленном, равномерном ритме. Кровать поскрипывала. Пот стекал по спинам, капал на простыни. В комнате было темно, только свет с улицы проникал сквозь жалюзи — резал полосами их сплетённые тела. Кастул смотрел на него, как на живое напоминание о боли. О страхе. О том, что не умеет держать, только ломать. Но сейчас он держал. И не ломал. Марик обвил его ногами, притянул ближе, глубже. Вырвался тихий крик. Снизу он был горячим, влажным, открыт до последнего удара сердца. И Кастул чувствовал — каждую мышцу, каждый толчок, каждую отдачу. Кульминация пришла не криком. А молчанием. Когда оба застыли, вцепившись друг в друга, и всё стало тише. Даже улица, даже ночь. Он вышел из него медленно, скользя, оставляя след на простынях. Оба — мокрые, уставшие, как после побега из ада. Марик с трудом дышал, глаза полузакрыты. — Ты не сломал меня, — прошептал он. Кастул не ответил. Просто лёг рядом, положив руку на его живот. И впервые за долгое время — не думал о войне.

***

Пахло потом, потом кровью, потом кремом. Простыня сбилась, ноги переплетены, а в животе — тяжесть, как будто кто-то остался внутри, даже когда всё закончилось. Марик спал, но неглубоко. Он не видел снов. Только пустые коридоры и темноту за дверями. Открыл глаза. В комнате было светло, слишком. Жалюзи дрожали от ветра. Тело болело — тупо, вязко, как после драки, которая не закончилась. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Тёплая. Пахнет им. Кастулом. Пальцы нащупали пустоту. Грудь рядом — холодная. Подушка — ровная. — …Кастул? Тишина. Он сел, резко, скривившись от боли в боку. Голый. Простыня свисает с бедра. На животе — отпечатки пальцев. На шее — засос. На губе — кровь. Жив. Всё ещё жив. Но один. Он встал. Пошатываясь, добрался до кухни — ни сигарет, ни записки, ни звука. Чашки — нетронуты. Плита — холодная. На стуле — его куртка. Почти как человек. Почти как присутствие. На столе — нож, тот самый, с улицы. Вычищен. Оставлен. Марик долго смотрел на него. Затем — медленно оделся, накинул рубашку, не застёгивая, оставил следы крови на воротнике. Подошёл к двери. Открыл. Никого. Только улица. Артерии асфальта. Шум чужих голосов. И утро, которое не спрашивало, как ты провёл ночь. Он закрыл за собой дверь. А потом выдохнул. И пошёл — туда, где снова пахло порохом.