Ласточка

Он не стал тенью. Он стал ножом. Тонким, выверенным, без рукояти. Только лезвие, торчащее из мира. Год прошёл. И если в прошлом он был ураганом, сейчас — это безветрие после шторма. Стены штаба облупились. Комнаты пусты. Клан — жив, но не кипит. Вся ярость — утихла, как будто вместе с ним умер источник. Он ходит по коридорам босиком. В кофте Марика. Не стиранной с той ночи. Он больше не кричит. Не ломает. Не приказывает. Он просто смотрит. На город, на улицы, на пепел. Словно всё ещё ищет его шаги среди гудящих машин и задыхающегося асфальта. И не находит. В баре — каждый вечер два стакана. Он приходит туда ровно в девять. Бар у моря. Старый, облезлый, сигаретный. Там, где когда-то звучал смех. Теперь — только скрип табурета и хриплый голос бармена. — Двойной бурбон, как всегда? Кастул кивает. — Два? Он кивает снова. Два стакана. Один он ставит себе. Второй — рядом. Никто не трогает. Никто не смеет. Бармен убирает его только утром. Чистым полотенцем, как святыню. И ставит обратно на следующую ночь. Кастул пьёт молча. Глаза не на бокале — на стене. Где висит картина. Старая, выцветшая. Марик сам её нарисовал. В ту неделю, когда отлеживался с простреленным плечом. Уперся и сказал: «Слышь, ты всё командуешь, а я хочу оставить что-то, что не стреляло». На полотне — птица. Маленькая. Грозная. Клюв открытый, будто орёт. Крыло — в крови, но она всё ещё летит. Уперто, как он. Ласточка. Сейчас на этом крыле запеклась пыль. Но Кастул смотрит — и видит, как она всё ещё машет. Всё ещё рвётся вверх. А он — всё ещё снизу. Голос его в голове — живой. Грязный, дерзкий, искрящийся. Кастул иногда улыбается. Один, в темноте. И шепчет, будто в ответ: — Ты, сука, и после смерти достаёшь. Он поднимает стакан. Стучит дном по барной стойке. — За тебя. За твоё пламя. За мой ад. И выпивает. Глотая не алкоголь — огонь.