Ласточка

Техас просыпался в дыму и гарях, но Марик — нет. Он не спал трое суток, не считал удары сердца, не запоминал, как сыплется пепел из его волос, как ссадины снова начали кровить от небрежного движения. Утро не началось — оно вырвалось, как пуля из ствола. Он просто стоял у карты, налитой кровью и кольцами от дешёвого бурбона. Под ней лежали списки. Под списками — тела. Peccato вломились в их город, как крысы в зернохранилище — грызли, взрывали, уносили людей. После теракта, после камер, после поцелуя на лифте — всё пошло в разнос. Кастул рычал на всех, как раненый волк, и всё чаще замолкал, только когда Марик смотрел на него. Так, будто уже прощался. Но не сейчас. Марик тяжело сел на угол стола, скрипнув суставами, как будто тело срослось с болью, и она стала привычкой, как сигарета за ухом. На нём была старая куртка Бренды — с плеча, с кровавым пятном на подкладке. Она выжила, но уже не стреляла. А он — стрелял за неё. — Роза, — Марик сорвал взгляд с карты. — Нужен транспорт. Без номеров, минимум четыре тачки. Умрём — пусть будет красиво. Она кивнула молча. У неё с утра были мёртвые глаза и руки, которые всё ещё пахли бензином. Последние двое суток она сжигала дома Peccato. Сжигала не метафорой. — Аарон, нужна разведка. Камеры, перехваты, глушилки. Всё. Мы идём в логово, а не на пикник. — Уже собрал. — Аарон поднял голову от экрана. Под глазами мешки, губы треснуты, но в голосе сталь. — Вход один, выходов два. Бомбы, ловушки, живых немного. Мы добиваем. — Сильвия? — У меня семь тел. — Она стояла в углу, будто призрак. — Пули — в кассетах. Ножи — наточены. Никто не уйдёт. Он кивнул. Не как командир. Как мертвец, который просто пошёл дальше. — Луис? — Четыре аптечки, морфин, бинты. — Он бросил тяжёлый взгляд. — Только я не врач. Я не бог. Если кто-то из вас решит сдохнуть на моём столе — не прощу. Марик усмехнулся. Горько. Как будто вся боль в нём уже застыла и треснула, как лёд. — Мы не просим прощения, Луис. Только путь. Он сделал шаг от карты. Все смотрели на него. Впервые — не как на пацана с кулаками, а как на того, кто идёт первым в огонь. Он не был лидером. Он был последним патроном, что оставляют себе. — Это не операция. Это конец. Или мы — или они. Peccato открыли охоту. Мы — закончим её. Не ради мести. Ради тех, кого не вернёшь. Бренда. Те, кто был в баре. Те, кто ушёл без имени. Марик медленно выдохнул. В руке застряла сигарета — с мятой бумагой, чуть липнущей к пальцам. Он не зажёг её. — Кастул сказал остаться. — Он вдруг глянул в окно. — Я сказал "поздно". Значит, поздно. Все, кто пойдут — не возвращаются теми, кто были. Это не битва. Это расплата. Молчание упало в комнату, как топор. Никто не задал вопросов. — Когда? — спросила Сильвия. — Сегодня. Через четыре часа. Полдень. Город увидит, кто правит улицами. Он шагнул к выходу. Каждый за ним — по очереди. Слов больше не было. Только тени за плечами, и звон пустых магазинов в ушах. Город вздрогнул. Они вышли на охоту. Запах бензина был на всех. Он въелся в кожу, в волосы, в гортань — как память. Не было больше духов, не было геля для душа, не было сигар с запахом ванили. Только пот, порох и бензин. Четыре машины в ряд. Чёрные, облезлые, как старые псы. Марик шёл первым — открыл дверь без ключа, как будто она была его. Куртка на нём дымилась: Сильвия, проходя мимо, тушила об него сигарету. — Плохая примета — возвращаться живым, — усмехнулась она. — Я и не собирался, — отозвался Марик, плюхаясь на водительское сиденье. Рядом в машине оседал Аарон. На нём — старый бронежилет, пахнущий плесенью и чужими страхами. Под дредами — повязка на лбу. Его ноутбук лежал на коленях. Больше не как гаджет, а как крест. — Время входа — 12:07. Камеры глушим на ходу. Спутник в оффлайне. У Peccato есть пулемёт на крыше. По слухам — кто-то из 'кукловодов' остался внутри. Не все сбежали. — Хочешь — веди молитву, — буркнула Сильвия, запрыгивая на заднее сиденье. — Но я — зарядила всё, что могла. Если они захотят нас унести — пусть подавятся. Роза подошла последней. Весь день она молчала. Только глаза работали. Сегодня на ней были каблуки — старые, сбитые, но высокие. И автомат на плече. Её вид будто кричал: «В аду тоже есть королевы». — Кто-то хочет остановить нас? — спросил Марик. Она кивнула на небо. — Только если сверху. Город был пуст. Пуст так, как бывает только перед бурей. Люди прятались — за шторами, в подвалах, в перекрытых магазинах. Знали. Чувствовали. Кто-то засовывал детей под кровати, кто-то крестился, глядя на чёрный кортеж. Машины скользили, как призраки. Ни звука. Только шины по пеплу. Марик сжал руль. Его рука дрожала, но глаза — нет. В зеркале заднего вида он видел, как Аарон крепит на себя наушники. Как Сильвия проверяет нож на голени. Как Роза целует кольцо на пальце — старое, ржавое, будто из гроба. — У нас минута, — сказал Аарон. — Периметр чист. Собаки Peccato не ждут гостей. — Хорошо, — хрипло бросил Марик. — Тогда мы им понравимся. Они вывалились из машин, как из бронетранспортёра. Без крика. Без шоу. Только выстрел — и одна голова рухнула с крыши. Сильвия пошла первой — в чёрной броне, как тень. Ствол её автомата сверкнул, как язык змея. Аарон — за ней. Взломал первую дверь, подрубил камеры. Он работал быстро, как будто всё это уже было. Как будто он жил тут. Роза зашла в здание с другой стороны. Как молчаливый шторм. Она знала коридоры. Пахло гнилью. Сладковато. Там умирали медленно. — Вторая лестница — на восток, — передал Аарон. — Трое на втором, двое на крыше. Марик взломал дверь ногой. Металл лопнул. Первый выстрел — пуля в грудь. Второй — между глаз. Он не чувствовал, как кровь брызгала на ботинки. Он не чувствовал себя. Внутри был хаос. Лестницы скользили от крови. Кто-то кричал. Кто-то молился. Но не Hirundo. Они не молились. Они добивали. Сильвия прошла по коридору, как по красной дорожке. Семь тел — без единого крика. Только звук затвора. Роза нашла их склад. И подожгла. Всё. Под корень. Её глаза светились, будто она смеялась. Но это был ужас. — Минус пятнадцать, — сообщил Аарон. — Но внутри ещё живые. — Мы не для счёта пришли, — прошипел Марик, пробегая по лестнице. — Мы — за финалом. На третьем этаже они встретились. Кровь капала с пола. Шаги липли. Стены были чёрные от копоти. Где-то внизу рвануло — склад. Огня не было видно, но слышно было всё. — Кастул просил остаться, — тихо сказала Роза. — Я обещал — поздно, — ответил Марик, заряжая последнюю обойму. — Эта крыша — не выход. Это точка. Они шли дальше. Без слов. Как один организм. Сильвия сбила замок — ударом приклада. Аарон вошёл первым — пуля мимо уха. Он даже не вздрогнул. Дальше был коридор. Дальше — логово. Финал не был героическим. Он был чёрным, грязным, мокрым от крови. Но они туда вошли. Вошли — не чтобы победить. Чтобы добить. Склад встретил их глухим эхом. Пыль. Кислый запах ацетона. Где-то капала вода. И где-то за этой водой — шаги. Много. Слишком много. — Хуево, — процедил Аарон, перезаряжая дробовик. — Слишком тихо. Марик шёл первым. На нём — ни брони, ни шлема. Только старая кожанка, которую он не снимал с шестнадцати. Губы пересохли. В глазах — то, что в аду зовут покоем. Он поднял руку. Встали. Слева — Сильвия, прижавшись к стене. Справа — Роза, у неё пульс выбивал такт в венах. Тишина взорвалась пулемётной очередью. Сильвия крикнула: — ЛЕВЫЙ ФЛАНГ! И начался хаос. Пули резали воздух, бетон крошился, как чёрствый хлеб. Аарон упал, прикрывая Розу. Плечо разнесло в мясо, но он поднялся. Кровь хлестала, но рот — в усмешке. Марик ворвался первым — как нож в кишку. Два выстрела из пистолета — в грудь, третий — в голову. Итальянец упал назад, разваливаясь на коробки с героином. Другой — с ножом, прыгнул на спину, Марик обернулся — и вонзил локоть в гортань. Тот захрипел, харкнул кровью. Роза бросила гранату. — СЧИТАЙТЕ ДО ТРЁХ, СУКИ! Бахнуло так, что у Сильвии потекла кровь из ушей. Она шептала что-то по-французски, расстреливая фигуры в дыму. Один схватил её за горло — она вонзила нож в глаз. Плевала кровью, визжала, убивала. Аарон сжал рану зубами, перетащил себя за металлический стол, прикрывал всех огнём. На него вышел двоих — и он крикнул: — ЗА МАТЬ, УБЛЮДКИ! Дробовик вырвал им животы, как плёнку. Кастул сражался, как демон. В каждом движении — ярость, в каждом выстреле — любовь. Он бил, чтобы защитить. Он убивал — чтобы спасти. Его лицо было в чьей-то крови. Его кулаки — как молотки палача. Марик уже не чувствовал ног. В висках стучало. Кто-то попал в бедро. Он шёл дальше. Сквозь кровь. Сквозь дым. Сквозь ад. Они пробивались вглубь — к центру. К гнилью, к сердцу Peccato. Где-то впереди замигал зелёный свет. Лифт. Тот самый. Туда они и шли. Марик обернулся — Роза с разбитой бровью, Сильвия — с ножом в бедре, Аарон — ползёт, тянет за собой окровавленное мясо вместо руки. Кастул — жив, но на губах его соль и смерть. Марик поднял пистолет. — ДО КОНЦА! Сильвия засмеялась: — УЖЕ ПОЗДНО СДАВАТЬСЯ, ДЕТКА! И снова — взрыв. Груды тел. Железо, хруст костей. И чьё-то: — Мама… Марик сорвался с места, врезался в зал, выстрелил пять раз подряд. Кто-то упал, кто-то кричал. Где-то сверху завыла сирена. Сильвия шла первая. С коротким дробовиком и гранатой на бедре. — Ну что, пташки, устроим вам грёбаный рассвет? — хрипло прошептала она в рацию, прежде чем сорваться с места. Первой упала она. Не от выстрела — осколок взорвался прямо возле живота, чиркнув по кевлару, распоров бок. Она рухнула на бетон, стискивая зубы, словно знала, что не встанет. Аарон рванул к ней, как волк, потерявший стаю, и успел только схватить за руку — её пальцы уже были ледяными. Взрыв с другой стороны — это уже Рик. Сильный, здоровый парень, ещё вчера смеялся, что пули отскакивают от его груди. Сегодня они вошли, как масло. Пуля за пулей — в грудь, в шею, в живот. Его шатало, как сломанную куклу. Он упал, забрызгав стену своей кровью. Чужой автомат взял его последним — прямо в висок. Череп раскрылся, как скорлупа. Марик оглянулся. Всё расплывалось. Стены дышали гарью, крики глушились ревом. Это был не бой — это была чистка. — Вперёд!— заорал он, захлёбываясь в адреналине. Лицо покрыто пылью и чужой кровью, ладони липкие, дыхание — с хрипом. Марик влетел в пролом стены, как снаряд — в крови, в пепле, в остатках ярости. Пламя за спиной прожгло воздух, будто ад захлопнул за ним дверь. Он пригнулся под очередь — пули прошли выше, срезав лампу, осколки стекла обожгли щёку. Где-то за спиной закричал Сандро — и сразу стих. Навсегда. Впереди — узкий коридор, кишащий итальянцами. Пацаны из Peccato, молодые, наручные кресты на запястьях, лица как у мертвецов, глаза как у наркоманов перед передозом. Марик поднял ствол, выстрелил. Раз. Второй. Падение. Кровь. Снова выстрел. Автомат в его руках дёргался, как бешеный пёс. Плечо вспыхнуло болью — пуля пробила мышцу. Он стиснул зубы, переключил подачу — и пошёл дальше. Хромая, шатаясь, как тень войны. Слева вспыхнул огонь. Кто-то метнул «молотов». Плащ Марика вспыхнул снизу. Он рухнул, сбивая пламя о бетон, чувствуя, как кожа на бедре закипает. — Встань. Встань, сука...— шептал сам себе сквозь дым. Он поднялся, волоча ногу, одной рукой продолжая стрелять. Гильзы летели, как мантры смерти. Боль пульсировала в ребрах — откуда-то текла кровь. Жидкая, горячая, своя. Он вломился в техническую зону. Там был один — двое противников. Один успел нацелиться, но Марик метнул нож из лодыжки — лезвие вошло в шею, как в вату. Второй рванул на него с кастетом, но тот не успел. Марик ударил стволом в лицо. Треск носа. Крик. Колено в грудь. Ещё удар — и тело осело на полу. Кровь из раны в боку стекала по его джинсам. Дышать становилось тяжелее. Всё тело просило лечь. Умереть. Просто упасть. Но он шёл дальше. Пепел летел с потолка. Мир дрожал. И где-то впереди — среди выстрелов, среди смерти — он чувствовал Кастула. Живого. И пока тот жив — Марик шёл. Двери в главный зал — вырваны с мясом. Дым клубится, словно само здание курит после изнасилования. Пол усеян гильзами, телами и тем, что раньше называли людьми. Кастул в центре, за бетонной колонной, автомат прижат к груди, спина в крови. Он один, отделён от своих. Снайпер на балке пытается прицелиться, огонь летит со всех сторон. Он не видит, что над ним нависает смерть. Не видит — но Марик видит. И этого достаточно. Он бросается вперёд. Мир будто замедляется — шаги, тяжёлые, рваные, будто по воде. Каждый удар сердца — как выстрел. Он летит, как проклятие, навстречу огню. Спина обжигает, ребро болит, внутри плещется что-то горячее — кровь, надежда, остатки воли. Кастул оборачивается слишком поздно. Выстрел. Глухой, короткий. Один. Пуля летит — слишком быстро, чтобы остановить. Марик — слишком упрямый, чтобы дать пройти. Пульс обрывается, когда металл впивается ему под лопатку. Второй выстрел — ниже, в бок. Третий — в бедро. Тело дёргается, но он всё ещё стоит. Кастул кричит что-то, но Марик не слышит. Только вкус крови во рту и шум, как в тоннеле метро, когда всё рушится. Он падает на Кастула, как щит. Как плита. Как последняя молитва. Горячая кровь льётся с его губ на грудь Кастула, руки вцепляются в рубашку, глаза мутнеют. — Ты… — хрип. Воздуха нет. — Ты был моим адом… — Пауза. Треск автоматов. — …и я полюбил это пламя. Тело обмякает. Падает. Словно оставив всё — в этом падении. Кастул держит его. Руки дрожат. Лицо в крови. Он орёт. Он проклинает. Стреляет в потолок, в тех, кто успел убежать. На его лице — не боль, не страх. Безумие. Он качает Марика, как ребёнка, как бога, как проклятие, что теперь не уходит. И в зале, полном смерти, тишина становится громче всех выстрелов.