Омеги и альфы магического мира

Дадли выключил душ, с силой провёл ладонью по лицу, смахивая капли воды, словно пытаясь прогнать морок, воспоминание о дурном сне, который преследовал его вот уже целый бесконечный месяц, и вышел из кабинки. Растираясь полотенцем, он пытался думать о предстоящей тренировке, о работе, проблемах с родителями и девушкой, но мысли упрямо сворачивали на проторённую уже тропинку. Уже привычно думалось о Гарри. Гарри... Заниматься повседневными делами, работать, тренироваться, уделять внимание дорогим людям и просто жить в последнее время у Дадли выходило со скрипом, и проклятые сны все время были на периферии создания, не отпуская. Это они заставляли отвечать невпопад, когда Амели требовала внимания, а внимания к своей особе она требовала каждое мгновение, когда они были вместе. Это они вынуждали огрызаться на беспокойство матери и скрытую тревогу отца — объяснить родителям, что с ним происходит, Дадли не мог, он и сам не понимал. Это из-за них, из-за еженощных, выматывающих снов он пропускал удары в спаррингах, хоть тренировался до седьмого пота после работы и в выходные дни и знал, знал, что это не поможет. Тренер орал, как бешеный, отправлял к психологу решать проблему и грозился снять с предстоящих соревнований. К штатному психологу Дадли сходил пару раз, немедленного результата от бесед ни о чём так и не получил и забил. Он не собирался тратить время и силы на бесполезное копание в своей голове, как не собирался держать исповедь перед незнакомым человеком. Дадли опустил крышку унитаза и, сгорбившись, сел, не зная, к кому обратиться за помощью. Не к психологу же, опять тащиться! Представив себе, как исповедуется перед скучающим, надевшим обязательную для всех психологов маску вежливости и понимания человеком о собственных погрешениях в жизни, которых было предостаточно, Дадли внутренне передёрнулся от отвращения. Нет, психологов ему вполне хватило в детстве. Воспоминания о бесконечных сеансах и истериках матери после встречи с великаном, наколдовавшим ему поросячий хвост, живы в его памяти до сих пор. Как и чувство беспомощности, и невозможность нормально объяснить свои страхи. Тогда помогли не психологи, а совместный с родителями поход в психушку и знакомство с одним удивительным человеком, от первой встречи с которым Дадли испытал шок. Несколько ночей ему даже снились кошмары. Но это было тогда. Теперь же кошмарами не пахло. Дадли криво усмехнулся, вспомнив сегодняшний сон и замычал, растирая ладонями коротко остриженную голову. Нет, объяснить психологу нынешние сны ничуть не проще, чем тогда, в одиннадцать лет, страхи превратиться в борова. Вернее, объяснить можно всё, но шансов на то, что его не поймут превратно и дадут по-настоящему дельный совет, практически нет. На хрен всё! Он же никогда не хотел Гарри! Врезать — да. Врезать вредному очкастому недоумку хотелось часто, и Дадли с удовольствием портил тому жизнь по мелочи до определённого возраста, дразнил, ругался с ним в отсутствии родителей, пытался даже драться, но тогда Гарри был совершенным хлюпиком, соплёй перешибёшь — такого и бить неинтересно. Но чтобы трахнуть... Нет, никогда. Он же только по девушкам! У него была возможность проверить ориентацию, да и предложения поступали от парней с завидной регулярностью, особенно в последнее время, когда он начал снова таскаться по ночным клубам, но Дадли становилось как-то противно, и все предлагающие перепихнуться парни отправлялись к чёрту. Во сне противно почему-то не было. Там они с Гарри чаще всего сражались плечом к плечу против неведомых монстров, осыпающихся после гибели пеплом, а потом, победив, трахались прямо там же, где до этого дрались, на мягком тяжелом прахе, неохотно поднимающимся вверх, чтобы тут же осесть. Гарри — гибкий, сильный, загорелый, смотрел на него из-под нелепых круглых очков зелёными глазищами и целовал так, словно хотел выпить душу. Дадли мгновенно хмелел, терял остатки самообладания, подминал под себя это невозможное чудовище, покрывал с головы до ног исступленными поцелуями и ласками и ловил себя на мысли, что молится, даря всю любовь, на которую способен, своему смуглому богу. Он молится, как умеет их каждую встречу, исступленно, на грани потери самого себя. Дадли усмехнулся, подумав, что по-другому не умеет и вряд ли захочет когда-нибудь научиться. В его жизни всё с перебором — если жрать, то от пуза; если драться, то до полной победы или поражения; а если трахаться, то до искр из глаз. Все его бывшие девушки хором заявляли, что он был самым лучшим любовником, но ни одна не пожелала вернуть их отношения, считая пройденным этапом жизни. Он тоже так считал и старался ни о чём не жалеть. Правда, была ещё Рита, его девочка и боль, которая до сих пор с ним. Рита, безбашенная, отчаянная девчонка, с которой умерла надежда на светлое чувство, зовущееся любовью. Любовь — не для него. Хотя во сне рядом с Гарри ему так не казалось. Во сне он снова любил. Любил яростно, исступлённо, за гранью. Он целовался с Гарри, с готовностью передающим ему инициативу. Он брал своё. И Гарри, тот самый Гарри, который, несмотря на их примирение, вряд ли всё простил и забыл, позволял ему абсолютно всё, раскрываясь и отдаваясь. Целиком и полностью вверяя себя в руки Дадли, сводя того с остатков ума. В конце всегда следовал долгий, томный вздох, цепкий взгляд и почти робкая просьба: — Скажи. Но Дадли молчал. Смотрел в зеленющие глаза, целовал припухшие, яркие от поцелуев губы и молчал, пока не приходила пора просыпаться. А потом он садился на постели, морщась от мокрого пятна на пижамных штанах, и его буквально с головой захлёстывали противоречивые эмоции, от которых отчаянно хотелось убежать. Дадли не знал, куда себя деть и как сделать так, чтобы Гарри перестал ему сниться. Что он должен был сказать во сне этому несносному очкарику, чтобы тот исчез? И хочет ли он этого, в самом деле? С Гарри было классно. Так классно, как не было ни с одной девушкой. Даже с Ритой Дадли не испытывал подобного пламенного фейерверка. Вздохнув, Дадли встал с унитаза, повёл плечами, чувствуя, что замёрз, швырнул в корзину для стирки полотенце и принялся одеваться. Рефлексия рефлексией, но работу и тренировку после никто не отменял. И Дадли надеялся, что не отменит, а то он точно с катушек съедет от ненужных и глупых мыслей о прошлом и настоящем. И о Гарри Поттере, о котором хотелось узнать побольше, и он даже попытался как-то. Идиот. Гарри тогда написал ему всего несколько строк: жив-здоров, в мир обычных людей возвращаться не планирует ни под каким соусом, и в конце попросил его не искать. Отписался и в душу плюнул. Дадли фыркнул собственной высокопарности, стоя перед зеркалом, поправил воротник серой рубашки, провёл широкой ладонью по чуть влажному ёжику волос, подумал о том, чтобы отпустить усы наподобие отцовских, усмехнулся идее и вышел из ванной. Новый день начался. — Надо навестить родителей.