Общажная хтонь

Август закипал в асфальте, в подмышках и в багажниках. Автобус, на котором Леон ехал последние семь часов, пах чужим потом, дешевым пластиком и ожиданием. За окном — пыльное ничто. Он попытался открыть окно, но оно заклинило. Как и всё в его жизни в последнее время. Путь до общежития от остановки занял семь минут, но ощущалось как марш-бросок сквозь влажную вату. Огромное, серое здание, поросшее пятнами времени, надпись выцвела: «Университет Всенародного Разноклассового Высшего Образования», буквы еле держались, как и само место. Он вошёл внутрь — и получил по лицу жаром, шумом и запахом чужих тел. На первом этаже воняло жареным луком и шампунем с кокосом. Два гарпии спорили у окна насчёт стипендии. Один тролль пялился в автомат с кофе. Кто-то рыдал в углу. Всё как дома. На третий этаж он поднимался с чемоданом, на каждом пролёте останавливаясь. Пот стекал по спине. Сорочка прилипла. Сердце билось в такт: «Что я тут делаю? Зачем я сюда приехал?» Блок 3, комната 315. Леон открыл дверь, и первое, что он увидел — это мужские трусы, летящие ему в лицо. — ДА БЛЯ, ШЕНТИ, — рявкнул кто-то изнутри. — Ой, сорри, не знал, что уже приехал, — голос был весёлый, искренне удивлённый. Шенти Ашраф, как потом выяснилось. Высокий, с голым торсом, в одних трениках, улыбался, будто это он хозяин этой комнаты, хотя жил вообще в другой. Его тело блестело от пота, волосы взлохмачены. Он подошёл, пожал Леону руку с такой силой, что тот чуть не упал назад. — Ты новенький? Человек? Леон, да? Прикольно. Я Шенти. Приятно. — Эм… да. Привет. — Леон еле выговорил. Его голова гудела. Влажно, шумно, кто-то в комнате уже что-то ел. Из ванной вышел парень с длинными мокрыми волосами, завязав их в пучок. Голубая кожа отливала под светом. На нём — халат и куча браслетов. — Сиськи русалки, — буркнул он, глядя на Леона. — Ещё один. — Это Орфей, — подсказал Шенти. — Он вроде как не злой, просто всегда выглядит, будто ему скучно жить. Третий из старожилов орал кому-то в телефон. У него были глаза цвета горчицы и белоснежная рубашка без единой складки. — Ты меня бесишь, блядь, как ты можешь говорить, что у меня пассивно-агрессивный стиль коммуникации, если я ТЕБЕ ПРЯМО СЕЙЧАС ОРУ?! Леон стоял в дверях, обняв чемодан как щит. Жара, запах пиццы, шампуня и какого-то крема для кожи — всё смешалось. — Ты ж не будешь рыдать от звуков секса за стенкой? — спросил Шенти. — Тут стена тонкая. У Вольтера каждую неделю кто-то. Обычно вампирши, но были и феи. Леон не успел ответить. Из коридора появилась девушка — дриада. Волосы в две косы, браслеты на запястьях звенели. Она вздохнула, глядя на валяющиеся носки. — Вы могли бы хотя бы табурет новенькому вынести? Или ему стоять тут с чемоданом? — Голос у неё был не громкий, но твёрдый. Она вытащила табуретку из соседней комнаты, поставила, посмотрела на Леона — и кивнула: — Эния. Старшая блока. Если что, постучись. Только не в полнолуние. — Э-э… спасибо. Она уже ушла, а Леон всё ещё стоял. Его никто толком не поприветствовал, но хотя бы дали куда сесть. — Добро пожаловать в УВРВО, человече, — пробормотал Орфей, исчезая в ванной. — Здесь ты не нужен, но тебя потерпят. Общежитский вечер — это всегда немного кома. Усталость впиталась в стены вместе с запахами лапши, освежителя воздуха «сосновый бор» и линолеума. Леон сидел на кровати и пытался не дышать слишком глубоко: в углу под потолком медленно расползалась плесень, как будто даже она чувствовала, что тут можно расслабиться и разрастись. Он разложил вещи, но в чемодане осталось много «на потом». Джинсы, которые не носит, рубашка для собеседований, зубная нить, которой всё равно не будет пользоваться. Лежал, смотрел в потолок, вспоминал: как в прошлом году в его городе открылось первое кафе, где вампиры и люди могли сидеть за одним столом без оглядки. Как мама рыдала, когда он сообщил, что переезжает. Как отец молчал. Из-за стены донёсся голос Вольтера: — Нет, я не могу пить синтетическую, она даёт изжогу, ты совсем не шаришь, Катя! Что ж, соседи с характером. Леон не то чтобы против — скорее, просто не знал, как быть собой среди… всего этого. Вдруг что-то в нем рвануло — внутри стало душно, слишком тесно в собственной коже. Он схватил полотенце, бельё и направился в душ, надеясь, что горячая вода хотя бы чуть смоет день с его плеч. Душевые — это отдельный слой ада. Узкий коридор, кафель, облупленные стены, запах хлорки, табака и мокрого мха. Кабинки разделены тонкими перегородками. Потолок низкий. И — конечно — кто-то оставил грязные носки у входа. Фу, чьи это… — подумал Леон, аккуратно переступая. Он выбрал крайнюю кабинку, закрылся, повесил полотенце. Вода с первого напора была ледяной. Он зашипел, отскочил, но через минуту включилась горячая — и он наконец выдохнул. Стоял под струями, обхватив себя руками, будто боялся расплавиться. От воды чуть лучше, но в голове всё ещё зудели чужие голоса, обрывки — "Шенти", "Орфей", "Эния", "вампирши", "стены тонкие". Сквозь шум воды он вдруг услышал шаги. Кто-то вошёл. Не спеша. Не как студент. Как кто-то, кто тут давно. Каждое движение — уверенное, глухое, как удары в барабан. — Блядь… — прозвучал тихий, хриплый голос, усталый. — …опять кто-то не выключил воду в пятой. Голос. Леон застыл. Он не знал, почему так среагировал. Просто — в этом голосе было что-то… режущее. Не по звуку. По структуре. Как будто кто-то вколол стальную ноту в ткань этого вечера. Низкий. Чуть сиплый. Безапелляционный. — Ну, и кто из вас, долбоёбов, оставил носки в коридоре? — добавил голос. Сердце Леона ухнуло вниз. В желудок. В пах. Он стоял, не шевелясь. Даже не дышал. Он знал — это был Никон. Капитан команды по лакроссу. Староста. Химера. О нём уже говорили: что он грубый, холодный, не смеётся, не объясняет. Что на его тренировках все блюют. Что однажды он наорал на директора, и тому понравилось. И вот он — в душевой. Леон отступил к стене кабинки, почти прилип. Струя воды прошлась по лицу. И в этот момент — дверь приоткрылась. В кабину рядом кто-то вошёл. Стук вешалки. Рядом. — Чего молчите? — продолжал голос. — Тьфу, первый курс что ли… Как будто вы тут в монастырь приехали, а не в бардак с дипломом. Леон резко повернулся, хотел выключить воду, но… дверь его кабинки приоткрылась на долю секунды, кто-то проходил мимо. И — случайно или нет — плечо задело его плечо. Холодная, мокрая кожа. Лёгкое движение, почти невесомое. И всё же — этого хватило, чтобы у него закружилась голова. Он чуть не грохнулся. Ухватился за перегородку. Сердце билось в ушах. — Ты там живой, первак? — раздался голос за стенкой. — Д-да, — пробормотал Леон. Он выскочил из кабинки, едва прикрывшись полотенцем. Вода всё ещё текла. Он не обернулся. Просто ушёл. Сквозь пар, сквозь капли, сквозь свой стыд. В комнате было душно, как в террариуме. Он сел на кровать, взял телефон, открыл диалог с отцом. «Я тут. Всё норм. Познакомился с соседями. Есть оборотень, русал и вампир. Спят, орут, жрут. Я в норме. Просто устал. Надеюсь, у тебя всё ок. Не забыл записаться к врачу?» Он поставил точку, но не отправил. Стер. Положил телефон. Лёг. Закрыл глаза. Общежитие затихает не сразу. Сначала гаснут лампы в коридоре, потом у кого-то хлопает дверь, кто-то матерится в мессенджере, у кого-то включается сушилка, у кого-то — Bluetooth-колонка с шансоном. Потом — тишина. Но она тоже обманчива. Настоящей тишины в УВРВО нет. Она как миф — красивая, но давно вымершая. Леон лежал на кровати. Без одеяла — слишком жарко. Рубашка прилипала к коже. Окно не открывается — заклинило. Плесень всё так же ползла в углу, даже как будто росла под ночником. На полу стоял чемодан. Закрытый. Невскрытый до конца. Как будто это был не багаж, а груз. Как будто в нём было что-то слишком тяжёлое — для самого Леона, для этого душного, чужого места. Из ванной донёсся плеск воды. Потом — тихий, ленивый смех. Потом — что-то вроде: — Серьёзно, ещё раз так укусишь — я тебя в задницу укушу. — Обещаешь? Смех. Женский голос. Мужской голос. Потом снова вода. И потом — стоны. Настоящие. Живые. Такие… как будто они происходят в его комнате, а не через стену. Как будто кто-то занял его собственную постель, пока он замирал под липкой простынёй, держа руку на груди, чтобы сердце не выпрыгнуло. Он отвернулся к стене, потом обратно. Закрыл глаза. Открыл. Стоны не прекращались. Более того, они будто стали ближе. Хриплые, низкие. Мужчина, потом женщина. Потом — снова мужчина. Может, другой. Может, тот же. Плевать. Они трахались. Долго, жадно, беззастенчиво. Студенческая порнография в прямом эфире, без фильтров, без сдержанности, без уважения к соседям. Леон зажал уши. Потом сбросил простыню. Потом снова натянул. Ничего не помогало. Он встал. Промчался по коридору босиком. В ванной — полусвет. Полотенце брошено на раковину. Пачка презервативов — на бачке унитаза. Рядом с ней — шорты с чужими ключами. И носки. Один белый, один чёрный. Оба — мокрые. Один воняет псиной. Второй — чем-то… сладким. Фу. Он вернулся в комнату. Сел на кровать. Спина мокрая от пота. Волосы прилипли ко лбу. Взял телефон. Открыл диалог с отцом. Пап, я в общаге. Здесь странно. Вонь. Плесень. Все какие-то… странные. Один орёт, другой мокрый, третий — не знаю, будто не дышит. Старшие выглядят как модели, но разговаривают, как менты на допросе. Я никому не нужен. Я не знаю, зачем я здесь. Он прочёл. Удалил. Пап, я устроился. Всё нормально. Нормальные соседи. Шумные, правда. Но я справлюсь. Тоже удалил. Он посмотрел на потолок. На плесень. Подумал, что она — это единственное, что здесь стабильное. Она растёт. Она живёт. Она — дома. Стук в дверь. — Ты живой? — голос. Женский. Эния. Леон вскочил, открыл. Она стояла в шортах и майке, волосы убраны в хвост, босая. Смотрела строго, но без злобы. — Я тебе табурет принесла. Ты ел? — Нет. — Хочешь суп? Я тебе поставила в микроволновку, там ещё не остыло. Можешь забрать. — Спасибо… — Тебе тяжело, да? Он кивнул. Почти незаметно. Она посмотрела на него, как будто что-то считывая. Потом — мягко: — Привыкай. Здесь никто не станет тебе няней. Но и врагов нет, пока сам их не заведёшь. Завтра я тебя познакомлю с капитаном. Он подскажет, куда идти, если будешь тренироваться. Ты в хорошей форме? — Ну… вроде бы. Играл в футбол. — Отлично. Лакросс — тоже бег, только с палками и мордобоем. Она ушла. Босые шаги растворились в коридоре. Где-то вдалеке снова донёсся стон, но уже глухой, почти сонный. Леон лёг. Наконец лёг. Потянул руку к телефону. И, не думая, написал: Пап, всё ок. Просто немного шумно. И жарко. И стены как бумага. Ты бы тут взбесился. Нажал «отправить». Потом — «отменить». Убрал телефон под подушку. Закрыл глаза. В груди ныло. От усталости. От одиночества. От чужих тел, чужих голосов, от собственного желания — тоже. Он лежал, и не знал, чего хочет больше: чтобы всё это прекратилось — или чтобы он тоже был частью этого. Частью плесени, шума, стона и запаха мокрых носков.