Общажная хтонь

Аудитория была душная, как чужая постель после плохого сна. Воздух стоял, будто обиделся. Вентилятор под потолком лениво крутил лопасти, издавая звук, будто кто-то точит нож. Леон сидел на четвёртом ряду, с краю — как будто сбежать будет проще, если вдруг не выдержит. Пот стекал по спине, скапливаясь в нижней части футболки, как в ловушке. — Вот вы мне скажите, — начал лысеющий препод, тяжело опуская руки на кафедру. — Что будет, если перегрузить вот этот сплав? На слайде — деталь в разрезе. Внутри что-то, похожее на вены, каналы, линии. Как будто организм, которому не повезло родиться гайкой. — Он... лопнет? — неуверенно предложил кто-то спереди. — Нет, он не просто лопнет, — прищурился преподаватель. — Он взорвётся. Как человек, которого слишком долго не слушали. Или как труба в общаге после визита русалки. Детали — они как вы, первокурсники. Давишь слишком долго — и привет, взрыв мозга. Аудитория криво заулыбалась. Леон выдохнул в кулак. Пахло железом, потом и чем-то ещё — как будто кто-то не успел высохнуть после душа. Он повернул голову и наткнулся взглядом на одногруппника слева. Парень был широкоплечий, с грязными ногтями и ладонями, будто в масле. Он что-то рисовал в тетради — схемы, стрелки, расчёты, пальцы быстро двигались, и Леон на мгновение уставился, как загипнотизированный. Какие у него сильные руки. Эти пальцы могли бы... Леон резко отвернулся, будто его поймали. Сердце прыгнуло — и сжалось. Он снова посмотрел на слайд, и мысль прострелила: А если я лопну? Если меня тоже перегреют? Он не знал, где проходят границы — между усталостью и срывом, между нормой и сломом. Не знал, сколько шума, взглядов, давления сможет выдержать, прежде чем начнёт звенеть изнутри, как деталь перед взрывом. Препод продолжал: — Давление — это просто сила, распределённая на площадь. Но, если площадь слишком мала — всё, хана. И вот тогда — бах! — у нас с вами не учеба, а лепнина на стенах. Смех. Сзади кто-то уронил ручку. В голове всё было ватным. Леон уставился в свои записи, но буквы слипались. Он вспоминал, как отец говорил: «Будет тяжело, но ты справишься. У тебя башка светлая». Башка сейчас была горячая и пустая. Светлая — в смысле перегорела. Он посмотрел в окно. За стеклом качалось дерево, вяло, без смысла. И вдруг услышал рядом: — Ты новенький? Он моргнул. Это был тот одногруппник с руками. У него был глубокий голос, чуть хриплый. Леон кивнул. — Леон, — сказал он. — Шуман, — парень усмехнулся. — Не сдохнешь — выживешь. Главное — не показывай, что страшно. Эти машины боль чуют. Боль чуют. Как псы. Как Никон, в раздевалке после душа, когда... Леон снова встряхнулся. — Спасибо, — хрипло сказал он. Препод снова начал говорить, на этот раз — про температуру плавления и деформацию. Леон открыл тетрадь, провёл пальцем по полю. Бумага была шероховатая, чуть влажная от руки. Он представил, как металл гнётся под пальцами. Как легко можно сорваться, если тебя гнут. Сзади кто-то чихнул. Спереди заскрипело кресло. Мир был шумным, липким, как липа в июле. Леон откинулся на спинку, почувствовал, как майка прилипает к лопаткам. Не лопни. Не сейчас. Ещё рано. На столе остался след от его запястья — запотевший овал, будто тень от мысли. Кафе в универе пахло пережаренным маслом и чем-то сладким, как будто кто-то вылил сироп на плиту и забыл выключить. Воздух был густой, как сироп тоже — и такой же липкий. Леон стоял в очереди между русалкой с наушниками и кем-то без лица — просто капюшон и запах. У всех здесь был запах. Это было почти как татуировка: неизгладимо, индивидуально, слишком интимно, чтобы не чувствовать. Он заказал себе что-то с курицей, или тофу — он сам не понял, не расслышал, просто ткнул пальцем. Рядом кто-то заказал кровь с апельсином и добавкой маревы. Очередь двигалась медленно, как голова после бессонной ночи. Леон взял поднос и пошёл искать место. Почти всё занято. Люди, нелюди, кентавры, вампиры, просто девчонки в паре с суховатыми зомби-ботанами — сидели, ели, уткнувшись в планшеты, смеялись, тыкали друг друга в плечо. Всё казалось очень привычным… для кого-то другого. Он нашёл столик у окна — самый дальний, тёмный, рядом с мусоркой. Отличное место для новой жизни, подумал он. Вилка дрожала в руке — не от страха, от усталости. Голова гудела после пары. Хотелось просто сесть и провалиться в стол. Он успел сделать пару уколов курицы, когда услышал: — …это же новенький, да? Голос был за спиной. Чёткий, звенящий, как иголка, которую вот-вот воткнут. Леон замер. — Ага. Человек. С факультета механики, — второй голос был мягче, с ленцой. Знакомый. Он обернулся на пол-оборота — как будто случайно. Там, в двух столиках от него, сидел Вольтер. Его было невозможно не заметить — слишком белая кожа, слишком чёрные волосы, слишком чёткий профиль. На столе у него — тонкий стакан с чем-то тёмно-бордовым и салфетки, сложенные идеально ровно. — Я его видел в блоке. — Вольтер лениво отхлебнул. — Тёплый. — В смысле? — переспросил собеседник — какой-то хмурый двурог с серо-зелёной кожей. — В смысле… тёплый. Ты что, никогда не чувствовал, когда человек входит в комнату, и становится на один градус выше? Двурог фыркнул. Вольтер усмехнулся. А потом, не оборачиваясь, бросил в сторону Леона: — Привет, новенький. Как первый день в аду? Леон сглотнул, неуверенно поднял глаза. — Потный, — сказал он, и сам удивился, как это прозвучало. Вольтер улыбнулся — тонко, угловато. У него был такой тип лица, что улыбка выглядела как угроза, даже если это была шутка. — Ты ещё не был в нашей прачечной. Смех. Леон не понял, шутка ли это, или предупреждение. — Эния сказала, что ты тихий, — продолжил Вольтер. — Посмотрим, как долго. И снова — этот взгляд. Пронзающий, считывающий, как будто он разложил Леона на молекулы и уже выбрал, какие ему нравятся. Леон хотел сказать что-то, спросить: что значит "тёплый"? Но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул и уткнулся обратно в курицу. Аппетит испарился, как пар из кружки, если долго не пить. Вольтер отвернулся. Разговор продолжился. О чём-то бессмысленном — лекции, кто с кем спит, и у кого опять начался грибок на хвосте. Леон слушал их сквозь шум зала, как будто они были фоновой музыкой. Но слово тёплый осталась висеть в воздухе, как комариный укус — маленькое, раздражающее, с желанием расчесать до крови. Поле за южным корпусом жарилось, как сковородка. Воздух колебался над травой, и казалось, будто мир вот-вот испарится. Леон стоял у кромки, держа клюшку, как швабру, и в третий раз пытался понять, где у неё вверх. Вокруг все уже в майках, гетрах, кто-то вообще голый по пояс — мокрые, блестящие, яростные. Он чувствовал себя пластиковым человеком, которого забыли разложить. — Двигайся, первак! — кто-то гаркнул. Он рванул, почти уронив шлем. Тело было ватным, как будто в нём не мышцы, а варёные макароны. Пот заливал глаза. Леон споткнулся, получил по ноге мячом и выдохнул сквозь зубы. — Ну ты и мяч для битья, блядь, — засмеялась Эния. Её косы были стянуты, щёки горели, глаза сверкали. Она бегала как демон, играла — как мясник. — Подбирай! Наклоняйся — жопу вниз, грудь вперёд! Леон послушно согнулся, как его учили, но в этот момент к нему подошёл Никон. Тихо. Почти бесшумно. Как будто вырастая из земли. Он был в форме, с закатанными рукавами, и рука у него была на бедре — будто он медленно считает чужие ошибки. — Ты слишком зажат. — Голос низкий, ровный, командный. — Пропустишь все подачи, если будешь так стоять. Леон замер. На секунду просто смотрел на чужие кроссовки — вычищенные, как будто из рекламы. И тогда Никон подошёл ближе. — Покажи, как ты держишься. — Он не спрашивал. Он говорил. Как будто Леон — винт, который надо проверить на прочность. Тот встал в позицию, сжав клюшку, как палку для защиты от зверей. — Нет. — Никон встал за спиной. — Поясницу прогни. Не так. Ещё. Рука легла на спину. Ладонь. Тёплая. Большая. Прямо над крестцом. Леон вздрогнул. От неожиданности, от жара, от того, как внезапно стало тесно в собственном теле. — Вот. — Голос звучал ближе. Никон чуть наклонился, его подбородок почти коснулся уха. — А теперь поймай мяч. Подача. Удар. Леон промахнулся. Никон отступил, и за спиной стало резко пусто, как будто вырвали из розетки. — Будешь делать так же в игре — сожрут, — бросил он, уже отходя. — Думай быстрее, двигайся тише. Леон стиснул зубы. Его скулы ныли. Сердце било так, как будто он не тренировался, а бежал от погони. Он не знал, что именно его так обдало — рука на пояснице, голос, прикосновение… или то, как легко Никон от него отступил, будто вообще не заметил. — Ты чего стоишь, Серф? — снова Эния. — Вперёд! Мяч не жалеет никого! Он побежал. Он не хотел быть жалким. Он не хотел быть мячом. Он хотел хоть что-то. Хоть чуть-чуть. Понять. Догнать. Не лопнуть