Общажная хтонь

— Это точно можно пить? — Леон держал пластиковый стакан, в котором плавало что-то зелёное. Пахло… лесом. И растворителем. — Настойка из шишек, детка, — Шенти подмигнул, уже без рубашки, в спортивных штанах, висящих на бёдрах так, что было видно линию трусов. — Народный рецепт. Костас подтвердит. — Костас подтвердит и свою смерть от цирроза, — буркнул Вольтер, проходя мимо с бокалом чего-то красного и густого. — Впрочем, пофиг. Пей, перваш. Комната вибрировала. Кто-то сидел на полу, кто-то на кровати. Кто-то уже целовался у холодильника, и он бился за спиной, открываясь и захлопываясь. Леон пил. Сначала — осторожно. Потом — с инерцией. Шишечная настойка обжигала язык и щекотала желудок. На кухне кто-то смешивал вино из сока столовки и дешёвого портвейна, размешивая вилкой. Орфей пел в ванной, и голос у него был тягучий, будто он плакал, но пел. Он, похоже, правда умел — и в этой тесной, влажной квартире голос висел, как дым. Леон смеялся. Сперва — над шуткой Шенти, потом — над тем, как Вольтер отбирал чипсы у какого-то второкурсника с рогами. Смеялся по-настоящему — так, что скулы болели, что дыхания не хватало, что нужно было уткнуться в чью-то руку, чтобы не упасть с табурета. Кто-то тронул его за шею. Он не обернулся — голова кружилась. — У тебя шея как у зверя. Горячая, — сказал кто-то. — Я человек, — пробормотал Леон. — Сомневаюсь, — ответили. Голос был неясным. Вроде знакомым. Вроде не очень. Может, это был Вольтер. Может, Шенти. Может, никто из них. Губы чужие касаются виска. Тело тает. Не от страха. От алкоголя, от усталости, от того, что все эти недели он держался, как струна, — и вдруг отпустило. Он не помнит, кто первый дотронулся до его груди — через футболку или под ней. Он не помнит, кто прошептал: «Тебе нравится, да?» Он не помнит, кто положил ладонь ему на живот. Тело плыло. Голова — пустая, как комната после экзамена. Смех. Чьи-то пальцы. Звук шишек, бьющихся о стекло в настойке. Он просто закрыл глаза. Комната пахла потом, вином, лапшой быстрого приготовления и чужой кожей. Где-то гремела посуда. Кто-то кричал за стеной: — Хвост в ванной, блядь, снова! — Это я! Прости! — отозвался Орфей, смеясь. А Леон лежал. Пол под ним был мягким — или это кто-то положил его на ковер? Что-то тёплое скользило по его груди, и он не знал — это рука или ткань, язык или дыхание. Он не знал, сколько выпил. Он не знал, кто рядом. Но тело — знало. Мурашки по животу, судорожный вдох, как будто кто-то вылил на него холодную воду и сразу согрел пальцами. — Кто ты? — прошептал он. — Никто, — ответили. Чьи-то губы коснулись его рта. Сначала несмело, почти невесомо. Потом — глубже, влажнее, с привкусом алкоголя, зубной пасты и сока вишни из общажного автомата. Леон застонал — не от боли, от неожиданности. От того, что это было нежно, а потом сразу жадно. Как будто кто-то боялся и хотел одновременно. — Я не знаю, — пробормотал он. — Не думай. Просто чувствуй. Пальцы — чужие, тёплые, чуть шершавые — скользнули под край его футболки. Они будто изучали. Не торопливо. Не уверенно. Как будто гадали, можно ли, нужно ли, правильно ли. Но Леон не отстранился. Он лежал, глядя в темноту, как в морскую глубину, и дышал слишком часто. Кто-то облизал ему шею. — Горячий, — сказали. Он не знал, это про температуру или про что-то другое. — Ты дрожишь. — Я всегда дрожу. — Это мило. Поцелуи были повсюду: подбородок, мочка уха, ключица, внутренняя сторона запястья. Как будто кто-то собирал его по кусочкам. Как будто искал, где болит. Он не знал, хочет ли этого. Он не знал, можно ли. Но ему казалось, что если он сейчас встанет и уйдёт, то упадёт по дороге — весь, целиком, как перегретая деталь, о которой говорили на первой паре. Он думал о том, как внутри него — шумно. Как сердце стучит не в груди, а где-то в паху, в шее, в пальцах ног. Он подумал, что завтра не вспомнит, чей голос был над ухом. Он подумал, что может, это был Вольтер. Может, Шенти. Может… кто-то ещё. Он не заплакал. Но было очень близко. Когда губы коснулись его груди — он выдохнул. Громко, как от боли. Или как от облегчения. И сказал: — Только… не смотри на меня. — Не буду, — сказали. И правда, не смотрели. Целовали. Щекотали шею дыханием. Леон сжался и откинулся назад. Его рука нашла край чужой рубашки — скользнула, сжала. Где-то захохотали. Где-то хлопнула дверь. А он — утонул в ощущениях. В запахах. В хмеле. В ком-то другом. И впервые за всё это время позволил себе — не думать. Только чувствовать. Только дышать. Только растворяться. Воздух был тягучий, как сироп из столовки. В нём пахло перегаром, табаком и чем-то ещё — солёным, потным, не его. Леон открыл глаза. Комната была чужой. Или нет — та же, просто искажённая. Занавеска съехала, через щель било бледное утреннее солнце. Всё казалось… выцветшим. Он лежал на животе, одеяло сползло. Под щекой — чужая футболка, натянутая на него набекрень, как будто кто-то надел её во сне. С чужим запахом. С чужими складками. И с пятном на рукаве — то ли вино, то ли кровь от прыща, то ли кетчуп. Он попытался приподняться, но руки дрожали. Тело было ватным, как будто его взбивали миксером. Ни один мускул не слушался. Где-то под ребром саднило. Где-то на шее — укус? — был красный отпечаток. Он не чувствовал себя грязным. Он чувствовал себя — пустым. На полу валялась его майка. Рядом — кружка с плесенью. Кто-то оставил сигарету в пепельнице, и она сгорела дотла, оставив за собой длинную изогнутую золу. Он сел. Удар в висках. Мир качнулся. Ноги голые. Под футболкой ничего. Он вспомнил — смех, чьи-то пальцы, язык на ключице. Кто это был? Он не знал. И это было самым страшным. Он знал, что не спросит. Что не скажут. Что это останется — как кадр без лица. Только запах, только дрожь, только… Стыд? Он добрался до зеркала в коридоре, будто шёл по полю мин. Там он остановился. Отражение смотрело на него, не моргая. Кожа бледная, под глазами синяки. Футболка чужая — на нём болталась, как мешок. Шея в следах. Губы чуть припухшие. Он выглядел так, будто в нём кто-то копался всю ночь — и ушёл, не попрощавшись. И оставил табличку: “было тепло”. Но не “было хорошо”. — Фу, чьи это носки? — раздалось за спиной. Шенти, зевая, тянулся к чайнику. Леон не ответил. Просто пошёл обратно. По пути столкнулся с кем-то в коридоре. Никон. Растянутый худи. Волосы, пахнущие дымом. Челюсть как из камня. Глаза — сверлят. Он посмотрел. Долго. Оценивающе. Пронзительно. Словно просвечивал его насквозь. Леон замер. Никон чуть склонил голову. — Красиво выглядишь, новенький, — медленно сказал он. И добавил, прохладно: — Как утреннее похмелье. Леон хотел сказать «отвали». Хотел сказать «что?». Хотел не дрожать. Но не смог. Он прошёл мимо, чувствуя, как Никон смотрит в спину. В грудной клетке — как будто кто-то сжал сердце и держит. Не до конца. Не сильно. Но — держит. Он вернулся в комнату. Закрылся. Лёг обратно. И впервые за утро — закрыл глаза. И не думал. Не вспоминал. Просто дышал.