Общажная хтонь

Комната напоминала консервную банку, набитую тёплыми, живыми телами. Воздух внутри был липким от пота и сладковатого алкоголя, который лили в пластиковые стаканы прямо из шуршащих пакетов. У окна сидели двое — русал и вампир, спорили о чём-то, перекрикивая музыку. У двери толпились трое, и один из них — в одних спортивках и с красной рожей — был Шенти. — Леон! — завопил он так, будто видел старого друга. — Иди сюда, ща знакомиться будем! Не дрейфь, мы не кусаем! Ну, почти никто. Леон стоял у порога в той же мешковатой футболке, в которой заселился, и с той же дёргающейся внутри мыслью: уйти. Просто закрыть за собой дверь и остаться в коридоре. Или в шкафу. Или в прачечной. Где угодно, только не здесь, где пахнет чужими жизнями, резким дезодорантом и немного — чем-то звериным. Как будто кто-то слишком давно не брился и слишком часто дрался. Шенти подхватил его под локоть. От него пахло спортзалом, дешёвым мылом и теплом. Рука была тяжёлая и уверенная, как будто он держал Леона не для знакомства, а чтобы тот не сбежал. Его посадили на диван между русалочьим хвостом — в смысле, ногами Орфея, завернутыми в шёлковые штаны — и коленом какой-то дриады с пирсингом в брови. — Ну чё, рассказывай, кто ты по расе? — спросила она, не глядя, крутя сигарету между пальцев. — Эм… человек, — Леон почувствовал, как к щекам приливает жар, не тот, что от алкоголя, а тот, что от множества взглядов. — О, — отозвался кто-то за спиной. — Серый. Понятно. — Да не в обиду! — рассмеялся Шенти. — Просто люди всегда такие… ну, вы поняли. Прячутся, пока не припечёт. Орфей посмотрел на него снизу вверх, боком, откинувшись на подлокотник, и сказал лениво, по-пьяному: — А этот не спрятался. Этот пришёл. Значит, будет интересно. Музыка сменилась на что-то басовое, от чего вибрировали подушки. Кто-то сел ему почти на колени, хохоча и проливая ликёр, который пах как земляника с ацетоном. Пальцы коснулись его волос — кто-то тронул прядь у виска. — Мягкий, — произнёс голос. — Как котик. Леон замер. Чужая рука задержалась на миг, будто проверяя текстуру, потом исчезла. Он всё ещё чувствовал давление пальцев на коже головы. Всё как в тумане — алкоголь во рту, шум в ушах, и при этом абсолютно трезвое, колющее ощущение себя в этом кресле, на этом диване, в этом блоке. — Ты чего не пьёшь? — Шенти протянул стакан. — Это же наш ритуал. Обряд. Посвящение. — Я не пью, — соврал Леон. — Значит, выпьешь, — сказал Орфей, и это прозвучало не угрожающе, а как-то обречённо, будто он уже видел этот сценарий: человек с глазами нараспашку, сидит среди них и делает вид, что всё под контролем. Он взял стакан. Сделал глоток. Горло сжалось, язык онемел. Это точно не было пивом. Больше похоже на что-то вареное в общажной кастрюле. Свет в комнате был жёлтым, лампа мигала. Вольтер, сидевший на подоконнике, что-то бурчал в телефон, прикрыв клыки рукой. Шенти уже плясал в углу, напевая хриплым голосом «шамана» и пританцовывая с подушкой. Кто-то храпел в соседней комнате. Кто-то целовался в коридоре. А Леон сидел в этом водовороте жизней, запахов, голосов и ощущений, как в чашке слишком крепкого кофе — дрожащий, горячий, чуть горький. Чужие колени, чужие плечи, чужой голос у самого уха: — Ты слишком тихо дышишь, новенький. Он не успел обернуться, кто это сказал. Может, это просто был воздух. Может, дом. Или его собственная голова. Он сделал глоток снова. И остался сидеть Душевые пахли железом и мылом, как раздевалка после игры. Тусклый свет резал по глазам, капли звенели о кафель с таким отчаянием, будто там кто-то плакал. Пар тёк по стенам, облепляя их мутной кожей. Леон стоял босиком, в полотенце, по-прежнему чужой в этом теле, в этом мире, в этой общаге. Он надеялся, что здесь будет пусто. Что никто не придёт. Что можно будет просто — встать под струю и стоять, не думая. Смывать с себя этот вечер, вопросы про расу, прикосновения, вино с запахом растворителя. Но — хрен. Вольтер уже был там. Он стоял, прислонившись лопатками к кафельной стене, как будто просто отдыхал. Волосы тёмные, мокрые, сбившиеся в пряди. Тело — из тех, что запоминаются: высокое, сухое, мышцы обозначены не за счёт спорта, а как будто выточены годами — хищно, выверено. Кожа бледная, в тумане пара казалась почти прозрачной. — Угадай, кто не умеет закрывать двери, — сказал он, не глядя, и усмехнулся так, будто знал ответ заранее. Леон застыл. Полотенце сжалось в кулаке. — Прости. Я... — он нащупал крюк на стене, повесил одежду. Повернулся боком. Ни в коем случае не смотреть прямо. Не встречаться взглядом. Не видеть. — Новенький, — продолжил Вольтер. — Ты весь как струна. Как будто сейчас вжик — и лопнешь. Как пружина в реакторе, если забыть сбросить давление. Он говорил тихо, медленно, будто произносил заклинание. — Это от жары, — сказал Леон. Голос был сухой. — От жары и духоты. — А может, ты просто боишься? — Вольтер двинулся ближе, лениво, почти змеёй. Встал в соседней кабине, разделённой лишь полупрозрачной занавеской, которая покачивалась от движения воздуха. — Всего. Нас. Себя. Нежелания. Желания. Леон закрыл глаза. Вода стекала по затылку, шее, между лопатками, но не снимала жара. — Я просто моюсь, — выдохнул он. — И я, — почти пропел Вольтер. — Но почему-то ты стоишь так, будто тебя сейчас будут допрашивать. Или трогать. Леон обернулся. Занавеска чуть сдвинулась — и вот они встретились глазами. Вольтер смотрел без стыда. В его взгляде не было ни насмешки, ни похоти. Только хищное любопытство. Как будто он хотел узнать, где у Леона границы. Где хрупкость — и что будет, если по ней стукнуть. — Ты напряжён. — Его голос стал ниже, почти вибрацией. — Очень напряжён. — Потому что ты… лезешь, — выпалил Леон, чуть срываясь. — Постоянно. Вольтер снова улыбнулся. Но без зубов. Без клыков. Почти мягко. — Расслабься, — сказал он. — Я ж не кусаю. Не сразу. Знаешь, можно просто… позволить себе побыть не в броне. Хоть минуту. Он сделал шаг назад, исчез в тумане, как в театральной дымке. Капли били по плитке. Шорох воды — как дыхание между словами. — Или ты боишься, что тебе понравится? — Я не… — Леон не знал, как закончить. Вольтер не ждал окончания. Он уже выключал воду. Уходил. Проплывал мимо, капли стекали по его телу, как ртуть. На прощание он бросил: — Ты слишком тихо дышишь, новенький. Так, будто сам себе не веришь. И ушёл. А Леон стоял под водой, пока та не остыла до дрожи. Общежитие стихло. Редкое состояние, почти как затмение. Гул исчез, двери не хлопали, кто-то где-то только всхлипывал во сне или скрипел кроватью — но даже стоны, те самые, за стенкой, звучали не в фокусе. Всё было будто в вате, в мутной воде. Леон сидел на подоконнике, босыми ногами упершись в батарею. Сигарета — левая, дешёвая, с автомата у общажного крыльца — тлела в пальцах. Он не курил всерьёз. Но знал, как выглядят люди, которые курят. И сейчас хотел выглядеть именно так — чужим, отрешённым, почти киношным. Дым лез в глаза. Горло першило. Леон втянул — кашлянул. Выдохнул. Снизу, с тёмного двора, вдруг донёсся голос: — Падаешь — не кричи. Леон чуть не уронил сигарету. Он выглянул вниз — и увидел. Никон. Прислонился к бордюру, в руках бутылка с этикеткой, содранной до половины. Сигарета — своя, уже на исходе. Из-под тёмной толстовки торчал капюшон, на запястье блестела цепочка, будто перетянул себя, чтоб не расползлось. Глаза прищурены, но он смотрел прямо. Наверх. На него. — Не кури у окна. Запах в блок лезет, — сказал он. Без злости. Без тона «старший говорит». Просто — как факт. Леон хотел что-то сказать — вроде «прости» или «не твоё дело», — но язык прилип к нёбу. Никон выдохнул дым вбок, стряхнул пепел. — Упадёшь — хрен кто поднимет. У нас свои падают редко. А новенькие — чаще. — Я не упаду, — выдавил Леон. — Звучишь неуверенно. — Я просто… думаю. — Ага, видно. Мрачно смотришь в ночь, сигарета на пол-лица. Прямо афиша: «всё сложно». Леон не ответил. Неловко усмехнулся. Никон уловил это движение — и сам чуть качнул головой, будто одобрил. — Ты кто, вообще? — спросил он после короткой паузы. — Леон. Механика. — Механика. — Никон прикусил губу. — Долго же вас учили страдать. Леон хмыкнул. Впервые — не по инерции, не из вежливости, а искренне. Звучало... как тепло. Он почувствовал, что лицо дёрнулось — нет, не смех — скорее, дрожание губ. Улыбка. Никон видел. Промолчал. Только подкинул сигарету в сторону, под стену, и добавил: — Спи, новенький. Завтра тебя опять по полу раскидают. Мы ж лакросс любим. — Я ещё не в команде. — Ну так, может, и выживешь, — усмехнулся Никон и развернулся к выходу из двора. Леон смотрел, как он исчезает в темноте — шаги тяжёлые, но неторопливые. Он остался сидеть на окне. В груди — что-то странное. Не радость. Не страх. Просто… впервые за три дня не было тошно.