Общажная хтонь

Леон брёл по коридору, поцарапанный и разбитый, как старая кастрюля. За окном была ночь, густая, как варенье из черники. Он не спал — тело саднило, мысли прыгали, как блохи. Он вышел из комнаты просто так. Без причины. Искал… нечто. Может, тишину. Может, ответ, который сам себе боялся задать. И тогда он увидел свет. Дверь в конце коридора была приоткрыта. Еле заметно. Как раз на ширину ладони. Свет выливался тёплой полосой на тёмный пол, как приглашение. Это была комната Никона. Леон постоял несколько секунд. Потом — постучал. — А... эй. Вы... э... вы спите? Тишина. Потом голос: — Нет. Заходи. Он вошёл. Осторожно. Почти на цыпочках. И застыл. Никон сидел на полу. Не за столом, не на кровати — именно на полу. В тени, прислонившись к стене. Без рубашки. В шортах. Волосы растрёпаны, ключицы обрисованы мягким светом. Лапы — сложены перед собой, как у зверя в засаде. В комнате пахло металлом и мятой. Было тихо. Даже слишком. — Я… хотел спросить про лекцию. Я пропустил сегодня... — Леон споткнулся на словах, как на коврике. Никон не ответил сразу. Только посмотрел. — Садись. Голос — ровный, как край лезвия. Но не злой. Скорее... усталый. Леон опустился на пол. Неловко. Спина ныли, ребро пульсировало. Он чувствовал каждую часть тела — ссадины, синяки, чужой запах на коже после душевой. Они сидели рядом. В метре друг от друга. Но напряжение тянулось между ними, как струна контрабаса — гулкое, звенящее. Никон не смотрел. Он просто сидел. Дышал. В его позе не было агрессии. Только сосредоточенность. И всё равно от него шло что-то хищное. Леон сглотнул. Он не знал, куда деть руки. Ноги. Взгляд. Тишина была невыносимой. — Ты выглядишь, как будто тебя переехал трактор, — наконец сказал Никон, не глядя. Леон фыркнул. — А вы будто ждёте, когда он сдаст назад. Уголок губ Никона дёрнулся. То ли от усмешки, то ли от раздражения. Он медленно поднялся, подошёл к полке, достал маленький тюбик. — Крем. От ушибов. И бросил его Леону, в воздухе, как мяч. Леон поймал. Почти не уронив. — Спасибо, — сказал он. Пауза. Никон повернулся к нему спиной. Голый позвоночник. Мышцы, живущие под кожей, как змеи под тканью. — Ты себя не жалеешь, — сказал он. — Вы же сами сказали — не ныть, — тихо ответил Леон. Они оба молчали. Слишком долго. Леону захотелось сказать что-то ещё — но всё внутри было вязким, недосказанным. В груди разливалось странное чувство. Как будто он не должен здесь быть. Но и не уйти не может. Леон всё ещё сидел на полу. Крем в ладони — чужой, с мятым тюбиком и сбитым колпачком. Пахло терпко, как у спортзала — эвкалиптом и химозой. Никон ходил по комнате, как зверь, которому тесно в собственном логове. Иногда он что-то перекладывал, иногда смотрел на экран планшета, но взгляд у него был расфокусирован — он думал не о цифрах. — Ты всегда так молчишь? — вдруг спросил он, не оборачиваясь. — А вы всегда задаёте вопросы, не глядя? — Леон упрекнул случайно. Слова выскользнули, как костяшка из сустава. Никон всё же обернулся. Смотрел долго. Пристально. Как будто решал: укусить или проигнорировать. — Не люблю, когда молчат. Кажется, что либо думают слишком много, либо слишком мало. — А вы? — Леон поднял брови. — Много думаете? — Достаточно, чтобы не говорить лишнего, — отрезал Никон. Подошёл ближе. Встал рядом. Наклонился. И в этот момент Леон снова почувствовал это — тепло тела, напряжение воздуха между ними, как будто он прикоснулся не кожей, а воздухом. Никон протянул руку. На секунду — всего лишь — его пальцы легли на синяк на ключице Леона, не нажимая, просто касаясь. — Здесь болит? — Нет, — соврал Леон. Точнее, болело, но не это. — Врёшь, — сказал Никон, но голос был почти мягкий. Он выпрямился. Отошёл. — Мажься. — Это приказ? — Совет. Пока ты ещё можешь ходить. Леон кивнул. Начал мазать крем на живот, на рёбра. Мышцы дёргались от прикосновений. Он старался не застонать. В этом было что-то унизительное — размазывать по себе чужую заботу. — Мне… — начал он. — Мне это не нравится. То, как я выгляжу. Как будто я чужой тут. Как будто не мой… организм, что ли. — Ты новенький, — просто сказал Никон. — Привыкай. Пауза. В окне было темно, дождь шёл где-то далеко, но звук будто сочился сквозь стены. — А вы... всегда так… с первыми курсами? Никон усмехнулся. Первый раз — не язвительно. Почти устало. — Нет. Обычно я их не запоминаю. Леон почувствовал, как по спине пошёл холодок. То ли от слов, то ли от взгляда, который на секунду стал… человеческим. Он встал. — Ладно. Я… пойду. — Иди. Но когда Леон подошёл к двери, Никон вдруг сказал: — И не забывай. Ты — всего лишь первак. Не путай симпатию с интересом. Леон замер. Рука на дверной ручке дрогнула. Он не обернулся. Только кивнул. А потом вышел в коридор, где было прохладно и пусто. В голове шумело. Не от обиды. И не от слов. От того, как гудело внизу живота. Утро в общаге — как холодный душ без предупреждения. Пахнет прокисшим соком, чужими носками, сваренным кофе и горьким потом. Коридор будто дышит через чьи-то старые тапки. Леон вышел из своей комнаты рано, даже слишком. Тело ломило от сна, но внутри был странный зуд — как будто он что-то должен. Он поднялся на третий. Дверь была всё та же — с облупленной табличкой, которую кто-то перечеркнул фломастером. Надпись: «Не входи, если не готов». Он постучал. Раз — тишина. Два — скрип половиц. Три — открылась дверь. Никон. Футболка наброшена на одно плечо. Волосы спутаны, как у того, кто спал без подушки. Вены на руках — как дороги на старой карте. Он смотрел так, будто видел Леона снаружи и изнутри сразу. — Чего тебе? Голос ещё хриплый. Утренний. Леон сглотнул. — Вчера вы… эм. Ты. Сказал про… симпатию и интерес. Я просто… — Ты думал, что мы подружимся? Никон усмехнулся — быстро, криво. И коротко. Леон опустил взгляд. Он не знал, зачем пришёл. Просто… пришёл. Потому что хотелось убедиться, что вчерашнее было не сном. Что кто-то всё же дотронулся до него — не из жалости, не из вожделения, а просто так. — Ты неплохой, — сказал Никон. — Для первака. И тогда — быстро, почти ласково — захлопнул дверь перед его лицом. — Но ты не должен нравиться, чтобы тебя хотели. И не должен хотеться, чтобы тебя запомнили. — раздалось уже через дверь, глухо. Леон стоял. Не знал, злиться или смеяться. Он просто пошёл вниз, по лестнице, по ступеням, на которых чужие следы, на перилах — чьи-то волосы. Он чувствовал: между рёбер — ссадины. Внутри — ещё одна. Глубже. Но лицо было спокойное. Почти пустое. Почти зрелое.