Разбитое сердце.
28 мая 2025 г., 05:46
Трава хрустит под шипами. Воздух режет горло, как пар из чайника — сухо, зло, напряжённо.
Тренировка идёт двадцать минут, а у Леона на майке уже можно отжимать пот.
— Быстрее, Серф! Это не фигурное катание! — орёт капитан.
Мяч срывается с крюка. Леон ловит его, не думая. Колени в грязи, пальцы в липком. Он толкается, вырывает — слишком резко. Слышен хруст, кто-то из игроков падает. Кто-то матерится.
— Осторожнее, новенький!
Но Леону плевать. Он не осторожничает. Он влетает в игру, как в драку, в удары — как в исповедь.
Он видит, как Никон стоит на краю поля. В спортивной ветровке, с рукой на поясе. Лицо — безэмоциональное. Взгляд — как лезвие.
Леон зарывается в этот взгляд, будто хочет поцарапаться.
Он видит, но не реагирует.
Как будто Леон — просто ещё один первак, который переигрывает.
— Давай, давай, давай! — орёт кто-то. — Леон, пас!
Леон не пасует.
Он влетает в защитника. Плечом. Резко, грубо. Грохот. Удар. Они падают оба. Над полем — мат.
Тренер свистит.
— Серф, ты в порядке?
Леон дышит — порывисто, судорожно. Поднимается. Губа треснула, рука дрожит. На колене — кровь.
Он вытирает её запястьем.
— Нормально.
— Не выглядит как «нормально».
Сзади — чей-то шаг. Тяжёлый. Привычный.
Никон.
— Зачем ты играешь как псих?
Леон смотрит на него.
Хочет сказать: «А ты почему смотришь, но ничего не говоришь?»
Хочет сказать: «Ты же видел — я пытался. Для тебя.»
Но говорит:
— Просто хотел быть полезным.
Никон фыркает.
— Это лакросс, Серф. Не попытка самоубийства.
Он уходит, не оборачиваясь.
Леон стоит. Грудь — ходуном. Кровь в ушах стучит. Он сжимает клюшку так, что хрустит дерево.
Пахнет потом, пластиком и мятой — кто-то мажет ноги разогревающей мазью. В раздевалке душно, будто стены пропитались телами и сдержанными стонами.
Леон сдёргивает майку. Она липкая, как чужие руки на пьяной вечеринке. Грудь полосует грязь, на боку — багровый след от удара. В зеркало глядит уставший зверь.
Не человек. Не первак. Не мальчик.
Он не замечает, как рядом открывается шкафчик.
— Ты или умрёшь, или влюбишься, — говорит Вольтер, не глядя.
Голос у него ленивый, но точный, как игла.
Леон поворачивается.
— Ты вообще всегда лезешь, куда не просят?
Вольтер медленно натягивает рубашку. Кожа у него белая, как бумага из дорогой книги. На ключице — засос.
— Я просто наблюдаю.
— Тогда не комментируй.
Вольтер усмехается.
— У тебя лицо, как у человека, который хочет, чтобы его отдрали или убили. А может, и то, и другое.
Леон резко оборачивается. Бросает полотенце на скамейку. Грудь ходит, плечи — как струны.
— Ты ничего не знаешь.
— Зато вижу. Ты дрожишь, когда Никон рядом. Ты делаешь всё, чтобы он посмотрел, а он смотрит — как на мебель.
Пауза.
— Но между вами что-то будет. Если ты выживешь.
Леон делает шаг ближе.
— Почему тебе не всё равно?
Вольтер склоняет голову.
— А ты думаешь, мне не нравится смотреть, как вы оба мучаетесь?
Они стоят близко. В раздевалке затихло. Где-то капает кран.
Леон отворачивается, хватает футболку, резко натягивает через плечо.
— Отъебись.
Вольтер хмыкает.
— Уже теплеешь, Серф.
Общежитие — как разбитая бутылка. Внутри звенит, пульсирует, воняет чем-то кисло-горьким. Кто-то блюёт в умывальник. Где-то в коридоре поёт Шенти — фальшиво и нараспев, с хрипотцой.
Леон сидит на кухне. Горло саднит от дешёвого рома. Лед уже давно растаял в стакане, превратив всё в лужу, как и вечер — в туманную кучу моментов.
Он не чувствует лица. Щёки горят от стыда, кожи, алкоголя и Вольтеровых слов.
— Ты не умеешь держать удар, — говорит голос за спиной.
Леон поднимает глаза.
Никон.
Опять этот равнодушный, леденящий взгляд. Как будто он не человек, а строгий контур на чертеже.
— Я вообще не просил приходить, — хрипит Леон.
— Это моя кухня.
— Это не твой блок.
— Я старший.
— Да пошёл ты со своей иерархией, — Леон встаёт. Шатко. В ногах — пустота.
— Ты ведёшь себя как сука, — отрезает Никон.
— Зато не как ты! Ходишь, смотришь, судишь! А сам хоть раз сказал что-нибудь нормальное? Хоть раз — не снисходительно, не как на дерьмо?
Никон молчит. Его лицо — гранит.
Леон бьёт кулаком по столу. Стакан подпрыгивает и падает. Стекло рассыпается на пол, как нервы.
— Да ты ничего не знаешь обо мне! Ты смотришь, будто я обязан тебе!
— Ты сам лезешь, — спокойно, но глухо.
— Я просто хотел хоть раз не чувствовать себя прозрачным!
Вздох. Долгий.
— Ты слишком громкий, — Никон идёт к двери.
— А ты слишком мёртвый! — Леон орёт ему в спину, надрывно, как из последних жил.
— Ты не знаешь, как это — жить.
Никон оборачивается. Взгляд — гвоздь в грудь.
— А ты думаешь, я обязан тебе чувствами?
Щелчок двери — как удар в живот. Всё. Кончено.
Леон остаётся один.
На полу — осколки. На ладонях — алкоголь. В груди — ярость, подступающая к горлу, как рвота. Он садится на табурет и впервые за долгое время не сдерживает слёзы.
