Узлы на нитях.
28 мая 2025 г., 05:49
Утро пришло с запахом кипящей столовской овсянки и тусклым светом, режущим глаза, как правда.
Никона не было. Ни рядом. Ни в коридоре. Ни в кухне. Ни в голосах.
Леон бродил по общаге, будто стал прозрачным — так, как будто можно было заглянуть внутрь и увидеть рваную ткань. Под глазами — синева. На шее — синяк, прячущийся под воротником. Он весь был как тот синяк: свежий, тёплый, некрасивый.
Никон появился только вечером, когда в блоке уже пахло курицей с рисом и чей-то блевотиной. Был в спортивке, волосы мокрые, лицо каменное.
Он не смотрел прямо — только мимо, сквозь.
— Это была ошибка, — сказал он.
Сухо. Как будто обсуждали оценки, а не то, как он держал Леона за бёдра. Не то, как шептал "ещё" сквозь стиснутые зубы.
Леон кивнул. Горло перехватило, будто глотаешь ком из железа.
— Всё нормально, — выдал он. Сам не узнал голос.
Ничего не нормально.
Он не стал спрашивать почему. Не стал напоминать, что у него до сих пор болит. Не стал говорить, что после этого не может заснуть без воспоминания о чужих ладонях. Он просто стоял, пока Никон уходил вглубь блока. И с каждым шагом чужой спины Леон чувствовал себя всё меньше.
Меньше. Тише. Пустее.
На лекции всё было мутным. Препод что-то рассказывал про предел прочности, рисовал на доске формулы — Леон смотрел сквозь, будто всё происходило в другом измерении.
Одногруппник пихнул в плечо:
— Ты вообще здесь?
Он не ответил. Только чуть вздрогнул.
На тренировке он опоздал, в раздевалке перепутал майку и вышел с номеровкой задом наперёд. На поле бегал так, будто ноги налиты свинцом.
Один из старшекурсов — кентавр, с ужасным голосом и вечной злостью — закричал:
— СЕРФ, ты что, накурился?! Мы играем, мать твою, а не хоронить себя вышли!
Никон был рядом. Сказал только:
— Сними его. Пускай посидит.
И ушёл. Не обернулся.
Леон сел на скамейку. Голова ныла. Грудь стягивало. Он посмотрел на ладони. Они были пустые. И не хотелось, чтобы их кто-то держал.
Хотелось раствориться в земле.
Ночь. Кухня. Горит только одна лампа — над плитой. Вольтер наливал из плоской фляги что-то тёмное в кружку с треснувшей ручкой.
— Ты выглядишь так, как будто тебя вчера похоронили, — пробормотал он. — И неудачно.
Леон сел. Не глядя. Кружка оказалась в руке — горло обожгло. Что-то сладкое, крепкое, мерзкое.
— Хочешь, поговорим? — спросил Вольтер. — Или будем делать вид, что ты просто решил выпить с любимым вампиром?
Молчание.
— Знаешь, — сказал Вольтер, — секс — это не слияние. Это война.
Он посмотрел на Леона, прищурившись.
— Ты, видимо, капитулировал.
Леон фыркнул. Это не был смех. Это был последний звук изнутри.
Он встал. Взял куртку. И ушёл в дождь. Небо било по щекам, как пощёчины. Было холодно. Сырость заползала под кожу.
Он не знал, куда идёт. Просто шёл.
Потому что стоять — было больнее.
