Общажная хтонь

      Они не разговаривают. Леон стоит, спиной к холодильнику, руки дрожат от напряжения или от того, что его наконец отпустило. Никон напротив, в серой майке и чёрных спортивных — с расстёгнутой молнией на груди. Дышит неровно. Ни один не делает первый шаг, и всё же они уже ближе, чем хочется. Касание плеча — будто кто-то вставил в розетку. Леон чуть не отдёргивается, но Никон не даёт. Он смотрит так, как будто не впервые. Как будто всё это — не случайность, а повторение. Они молчат. Плечи касаются случайно. Или не случайно. — Ты же знаешь, зачем пришёл, — говорит Никон. Голос ровный, но в нём натянутая струна. — Я пришёл... — Леон запинается. Губы сохнут. — Молчи, пока держишься за меня, — шепчет Никон и в следующий миг хватает его за затылок. Поцелуй — как укус. Губы тёплые, влажные, резкие. Язык — настырный, дерзкий. Леон захлёбывается воздухом, отвечает неловко, но с голодом. Он даже не успевает почувствовать, как они сдвинулись: Никон прижал его к столешнице, втиснулся между ног, и вдруг всё в теле Леона отзывается: сердце — в горле, напряжение — в бедрах, грудь — оголённая, как электрический провод. Рубашка слетает с плеч. Леон горячий, с прилипшими волосами на лбу. Никон проводит ладонью по его груди, по рёбрам — замечает ссадины от лакросса. — Ты весь в трещинах, — бурчит он. — Как плохо отлитая деталь. Леон отвечает рывком — хватает Никона за волосы, целует в угол челюсти, шипит: — Сломай меня, раз такой умный. Никон рычит — буквально. У химеры это низкий, вибрирующий звук, как у зверя. Леон чувствует, как дрожит живот. Майка рвётся. Никон сильнее, телосложение плотное, особенно в плечах и спине. Он горячий, как батарея. На коже — что-то, похожее на чешуйчатый рисунок, будто под повседневной оболочкой просвечивает иная текстура. Леон проводит пальцами — от шеи до живота — чувствует неровности. — Это ты настоящий? — спрашивает. Никон не отвечает. Только вжимается крепче. Рука скользит под пояс Леона. Бёдра откликаются дрожью. Леон хватается за край стола, за воздух, за что угодно, только бы не упасть. Дыхание сбивается. Когда Никон наконец касается — по-настоящему касается — Леон выгибается навстречу, почти болезненно. — Тише, — Никон выдыхает ему в ухо. — Дай мне. Он поворачивает Леона спиной. Медленно. Почти бережно, как ни странно. Прижимает животом к пояснице. Через ткань шорт чувствуется твёрдость, инородность — и что-то ещё. Леон знает — у химеры другой механизм возбуждения: «узел» — орган, похожий на расширение в основании члена, вспухает, когда возбуждение достигает пика, и позволяет удерживаться внутри партнёра. У студентов это редкость — химеры почти не спят с другими расами. Это сложно. Это риск. Никон будто читает его мысли. — Я не войду, если ты не скажешь. — А если скажу? — Тогда держись, — рычит он, и в голосе впервые не злоба, а сдержанность. Как будто боится. Леон дышит — часто. — Войди. Чёрт. Войди уже, — сквозь зубы, с злостью. С жаром. Слюна. Пальцы. Подготовка быстрая, но аккуратная. Никон явно делал это раньше. Леон шипит, сжимается, но не отстраняется. Когда Никон входит — не сразу, но настойчиво — это не больно. Это тяжело. Как если бы в тебя ввинчивалась настоящая плоть, тугая, гладкая, горячая. — Расслабься, — шепчет он, уткнувшись лбом в затылок. — Молчи, — отвечает Леон, и в голосе уже почти слёзы, но не боли — чувства. Когда узел начинает набухать, Леон вскрикивает. Он не ожидал. — Что это... — Это я, — Никон скользит ладонью по его груди. — Всё в порядке. Ты справишься. Движения становятся медленнее, глубже. В какой-то момент — пауза. Узел полностью внутри. Они застывают — соединённые, слипшиеся, дышащие в унисон. Никон держит его так, будто боится потерять. Леон опирается лбом на холодный кафель. — Я... — Не надо слов, — Никон прижимает его крепче. Они двигаются, несмотря на фиксацию. Плавно. Медленно. В груди у Леона — как в ванне с кипятком. Он чувствует себя не телом, а голой эмоцией. Оргазм приходит быстро — он почти рыдает, когда кончает, задыхаясь, сжимаясь на нём. Никон — спустя мгновение, с рыком и жаром внутри. Ещё долго остаются соединёнными. Узел отпускает не сразу. Леон дрожит всем телом. Никон выходит медленно, с глухим стоном, почти извинением. Поднимается первым. — Не повторяй это. Никому. И исчезает. Леон остаётся на кухне. Воняет потом, сексом, чужой кожей. На шее — синяк от укуса. Глубокий, почти горящий. Он улыбается впервые за неделю. Кухня осталась пустой так резко, что звенело в ушах. Леон не сразу понял, что Никона больше нет — только когда щёлкнул дверной доводчик, отозвавшись в груди чем-то, похожим на опустевший подъезд после ухода курьера. Воздух остался вязким, как после грозы. На столешнице — отпечаток ладони. На бедре — чужое дыхание, ещё не выветрившееся. На шее — пульсирующее пятно от укуса, странно горячее, будто туда капнули алкоголь. Он сел на пол, прислонившись спиной к шкафу. Ноги подогнуты, колени острые, как у подростка. Дышать было трудно — не из-за боли, а из-за того, как близко всё было. Всё настоящее. Всё телесное. Не сказка, не сон. Никон был внутри него. И это было… Это было не нежно, но честно. Леон дотронулся до шеи — укус будто оживал под пальцами. Химеры, суки, оставляют следы как будто намеренно. Как клеймо. Как договор без слов: я помню тебя, а ты — меня. Он поднялся медленно, тело ломило. Бёдра ныло, живот казался слишком чужим. На полу — его футболка, вывернутая, пахнущая потом и сигаретами. Он натянул её через голову, криво. Не вытирая волосы. Потом подошёл к подоконнику. Там стояла забытая кем-то банка с бычками. Он трясущимися руками нашёл в кармане джинсов сигарету. Та была смята, как и он сам. С огнём справился не сразу. Вдох. Задержка. Выдох. Где-то внизу, за кухонным окном, были слышны шаги. Скрипнула дверь подъезда. Потом — щелчок зажигалки. Леон прищурился. В темноте был силуэт. Прислонившийся к стене. Точно Никон. Он не смотрел наверх — или делал вид, что не смотрит. Просто курил. Одна рука в кармане, вторая — с сигаретой у рта. Леон коснулся стекла пальцами. Губы дрогнули. — Падаешь — не кричи, — шепчет он сам себе, вспоминая ту первую ночь. Сейчас он не падает. Он уже упал. Он уже выбрал, хоть и не сказал этого вслух. На губах — привкус горечи и соли. На теле — вмятины чужих пальцев. В животе — какое-то жгучее, неловкое счастье, похожее на страх. Он докурил, затушил бычок в банке и остался стоять, уткнувшись лбом в стекло. Слов не было. Только тишина. И она была лучше любого обещания.