Долг и Жертва

      С тех пор как он вернулся, прошло чуть более недели, но этого времени оказалось явно недостаточно, чтобы эмоции жителей города утихли, а новости о потере целого отряда улеглись, перестав нагнетать и без того неспокойную обстановку в Префектуре.       Все началось с потока нескончаемых вопросов: что произошло, когда и почему. Выяснив основные подробности происшествия, глава города, Префект, сделал все, что от него зависело, чтобы взять ситуацию под контроль и свести ущерб для Префектуры к минимуму. Помогло ли это, Аллан не мог сказать наверняка. Поисковый отряд, сформированный Префектом, чтобы найти и забрать тела погибших, в конце концов вернулся ни с чем, и такой результат не удивил никого из эмиссаров, в том числе самого Аллана. Инцидент произошел недалеко от границы, на территории, где традиционно укрывались мародеры. Шанс, что тела останутся нетронутыми, был крайне мал с самого начала. Тем не менее жители продолжали слепо надеяться на чудо, пока поисковый отряд не сообщил о неудаче, накалившей атмосферу в городе.       Аллан не нуждался в навязчивых напоминаниях о случившемся. Еще меньше он хотел чувствовать на себе долгие осуждающие взгляды. Он был единственным, кто вернулся из провальной экспедиции живым, поэтому именно его жители и заклеймили виноватым. Пять лет Аллан жил в этой Префектуре и служил здесь одним из эмиссаров. Пять лет всем было плевать на его существование. Одна неудача изменила все: город узнал о нем и заговорил, не скрывая обиду и негодование.       Отношение жителей скарийских Префектур к эмиссарам всегда было непростым для понимания. Особенно тяжело было привыкнуть тем, кто, будучи неместным, поступил на службу в Ифескар. Аллан к их числу не относился. Сам он родился в Ифескаре, вырос здесь, вследствие чего знал менталитет скарийцев от и до. Местные уважали эмиссаров. Более того, осознавая, что только эмиссары могли защитить их от угроз, скрывавшихся за стенами укрепленных городов, местные превозносили эмиссаров. В то время как обычная городская стража следила за порядком внутри Префектуры, эмиссары действовали за пределами города, сопровождая многочисленные экспедиции за стены. Ифескар выживал, а Префектуры процветали только за счет этих экспедиций, поэтому труд эмиссаров ценился очень дорого, что сказывалось не только на их высоком статусе, но и на небольшом количестве. Чем благополучнее была Префектура, тем больше эмиссаров жило на ее территории. Префектура, в которой служил Аллан, была не самой богатой в Ифескаре, но претендовала на звание одной из лучших, поэтому могла позволить себе целых двенадцать эмиссаров. Для проведения одной экспедиции требовалось всего два эмиссара. Большее количество влияло исключительно на то, сколько экспедиций Префектура могла проводить одновременно.       Подобная ценность и эффективность эмиссаров восхищали скарийцев и внушали местным чувство защищенности. Пока эмиссары оставались воплощением силы и благополучия Префектуры, жители вели себя любезно и почтительно. Но стоило эмиссарам допустить ошибку и тем самым подорвать авторитет, как скарийцы тут же вспоминали: эмиссары были чужды Ифескару и воплощали далеко не силу и благополучие местных, а равнодушие и жестокость тех, кто эмиссаров обучил, а после назначил на службу в Префектурах. Всем было все равно, что часть эмиссаров когда-то тоже жила в Ифескаре, прежде чем покинуть родные земли, пройти обучение и затем вернуться отныне полностью отвергнутыми обществом. Новый статус, новые таланты и способности, чуждое Ифескару оружие, сам факт пребывания в другой стране неминуемо делали эмиссаров чужими. Случайные ошибки не прощались, поэтому Аллана никто и не простил за то, что он, как обычно отправившись с напарником и отрядом местных в экспедицию, вернулся один, не защитив тех, за кого взял ответственность, и в очередной раз доказав, почему эмиссаров заслуженно считали чужаками.       Хотя поисковый отряд и не смог найти останки погибших скарийцев, тело одной из жертв все же было возвращено в стены Префектуры. Аллан забрал с места происшествия напарника. Такая несправедливость не могла не вызвать возмущения жителей. Эмиссары должны были защищать отряд, но они не справились с задачей, а Аллан, несмотря на это, вернулся в Префектуру не с пустыми руками: своего принес, в то время как остальных оставил мародерам.       Никого из рассуждавших подобным образом не волновало, что Уильям, напарник Аллана, служил в этой Префектуре так же, как и он, пять лет. Никого не волновало, что за эти пять лет они вдвоем не провалили ни одной доверенной им экспедиции. Как минимум потому, что в задачу эмиссаров даже не входила безусловная защита местных. То, что они сопровождали экспедиции, не означало, что они несли ответственность за тех, кто состоял с ними в одном отряде. Об этом знал Префект, об этом знал каждый, кто непосредственно выходил с эмиссарами за стены. Задача эмиссаров заключалась не в защите отряда, а в устранении последствий организуемых Префектурами экспедиций. Но разве можно было это объяснить тем, кто никогда не выходил за стены? Разве можно было это объяснить тем, кто даже не понимал, чем эмиссары занимаются на самом деле? Местные жители хотели считать эмиссаров виноватыми, хотели переживать утрату и укрощать свой страх, не вникая в неприятные подробности. И им этого никто не запрещал. Однако Аллану все равно было паршиво ощущать на себе чужое осуждение и видеть, как скарийцы холодно держались с другими эмиссарами, вовсе не причастными к его провальной экспедиции. Тем не менее если неуважение к живым эмиссарам Аллан мог понять и объяснить менталитетом: у гордых по своей природе скарийцев было достаточно причин не любить навязанных им извне эмиссаров, то неуважение к мертвым задевало Аллана так, как он сам того не ожидал.       Уильям был его первым и до сих пор единственным напарником. Познакомившись еще во время обучения в Метрополе, они стали друзьями только тогда, когда их обоих назначили служить в одной скарийской Префектуре. Несколько месяцев оттачивая навыки под присмотром старших эмиссаров, Аллан и Уильям в конце концов решили стать напарниками и с тех пор сопровождали экспедиции вдвоем. С другими эмиссарами Аллан ни разу не выходил за стены. Дуэт эмиссаров был тем эффективнее, чем слаженнее он работал, а слаженность приходила только с опытом, с годами, совместно проведенными на службе.       Глупо было ожидать, что местные примут это к сведению, когда начнут оценивать поступок Аллана. Для них Уильям был всего лишь безличной единицей, одним из проваливших свое задание эмиссаров. Раздумывая о причинах неудачи павшего эмиссара, народ выдвигал разные предположения. Возможно, он не справился с задачей, потому что был слаб и допустил ошибку. Возможно, значение имело то, что он банально был неместным. К условиям жизни в Ифескаре метрополийцы приспосабливались нелегко и, даже отслужив здесь пару лет, не могли развить в себе способность, которой с рождения обладали местные. В Ифескаре никогда не восходило солнце. Сутки здесь состояли из двух промежутков: Долгой ночи, занимавшей большую часть дня, восемнадцать часов, и Кратких сумерек, длившихся всего шесть часов. Если город был достаточно освещен в любое время суток, за стенами отрядам приходилось туго, особенно эмиссарам, которым всегда нужно было оставаться начеку. Глаза скарийцев быстро привыкали к темноте, метрополийцы же испытывали трудности. Когда Аллан мог рассчитывать на свое зрение, Уильям ориентировался хуже, но делало ли это его слабым? Нет. Метрополь знал, зачем он обучает эмиссаров, к чему готовит каждого, а потому просчетов и не допускал, компенсируя недостатки происхождения эффективным оружием и технологиями. Уильям не был слабым эмиссаром. Он не был слепым или рассеянным. Экспедицию погубила не ошибка и не досадная случайность, а алчность и чрезмерная самонадеянность скарийцев.       — Их было двое, — объяснил Аллан, когда Префект вызвал его в свой кабинет и потребовал ответов о том, что произошло с отрядом. — Два Скверных инфернала. Когда мы обнаружили очаг, еще стояли сумерки. Ваши люди решили разбить лагерь и дождаться ночи. Очаг был слабым, без источника, и извлечение эры заняло бы совсем немного времени. Предполагалось полчаса, не больше. Когда мы остановились, до заката оставалось два часа. Первый час ничего особенного не происходило. Ваши люди поели, затем начали постепенно готовиться к извлечению. В это время мы с Уильямом были неподалеку. С самого начала экспедиции меня беспокоило то, что мы шли все дальше на восток, к границе. Я понимал, что мародеры не станут приближаться к лагерю до наступления темноты. В любом случае вы сами знаете, как это происходит. Очаг без источника, да еще и недалеко от границы. Они были обязаны найти его первыми, окружить и дождаться нас. Еще до того, как мы нашли очаг, но были близко, Уильям использовал эфирный след. Если бы мародеры были поблизости, он бы это увидел. Все было чисто, и это настораживало. Тогда я предположил, что мародеры могли пропустить наш очаг из-за травли в Восточной Префектуре.       Когда Аллан высказал свое предположение, Префект, сидевший за столом, напрягся и сцепил пальцы замком перед собой.       — Нам никто не сообщал о травле.       — И тем не менее я оказался прав. Это была травля. Решив не идти дальше к границе и не оставлять отряд без присмотра, мы надеялись дождаться ночи, быстро разобраться с извлечением и направиться в обратную сторону. Но в последний час перед закатом на наш лагерь напал Скверный инфернал. Мужчина. Судя по внешнему виду, один из мародеров. Затравленного Скверного не перепутаешь. К тому же травлю проводят в сумерки. Вряд ли это было совпадением. Полагаю, эмиссары из Восточной Префектуры устроили травлю недалеко от границы, из-за чего Скверные проникли на нашу территорию. Мы с Уильямом сумели увести его подальше от лагеря. Но когда мы готовились добить его, появился второй Скверный. Женщина. Вероятно, тоже из мародеров. Пока я был занят первым, вторая напала на Уильяма. Мы разделились. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я убил Скверного, но к тому моменту Уильям был уже мертв. Я нашел его недалеко от лагеря. Члены отряда тоже были убиты. Могу предположить, что Скверная обнаружила их раньше, чем нас. Она успела вырвать сердца. У каждого. По очереди. При Уильяме этого произойти не могло, значит, это случилось раньше. Сам Уильям погиб из-за захвата. Видимо, ситуация была безвыходной, раз он рискнул его использовать. Когда я нашел Скверную, она почти не двигалась. Я добил ее, вернулся к лагерю, забрал Уильяма и сразу направился назад, подальше от границы. Задерживаться там было опасно. Если Восточная Префектура упустила Скверного во время травли и тот угодил в стоянку мародеров, неизвестно, сколько еще Скверных находится в лесу. Мы наткнулись на двоих. Но их может быть больше. Необходимо свернуть все экспедиции, связаться с Восточной Префектурой и предупредить другие Префектуры, граничащие с нами…       — Я тебя понял, — лаконично прервал его доклад Префект.       На какое-то время в кабинете воцарилась тишина. И глава города, и эмиссар отлично понимали, почему происшествие на границе нельзя было назвать заурядным. Инциденты вроде этого были редкостью для Ифескара. За время службы Аллана эмиссары ни разу не теряли контроль над Скверными инферналами. Возможно, свидетелем таких событий не был и сам Префект, несмотря на возраст. Судить об этом было сложно. Даже если Префект сталкивался с похожими ситуациями, Аллану он бы об этом не сказал.       — Нельзя допустить, чтобы подробности произошедшего разошлись по городу, — наконец нарушил молчание Префект, вероятно, приняв какое-то решение.       Взгляд мужчины, строгий и не обещавший ничего хорошего, наткнулся на бесстрастие в глазах молодого эмиссара. Несмотря на то что Аллан тяжело переживал утрату Уильяма и до сих пор с трудом осознавал, что его напарника больше нет в живых, он бы этого никогда не показал. Скарийская гордость не позволила бы.       — Ты знаешь, я всегда относился к тебе с большим доверием. Ты сам из Ифескара, поэтому должен меня сейчас понять. Я не могу закрыть глаза на то, что Префектура лишилась целого отряда. Жители мне не простят халатность и бездействие. Я не сомневаюсь в твоей версии событий, но город будет требовать ответов, которые я должен буду рано или поздно предоставить. Мы не можем сказать правду о том, что произошло у границы. Придется выдвинуть версию, в которую народ поверит: отряд был атакован Скверным инферналом в процессе извлечения эры.       Услышав предложение Префекта, Аллан нахмурился, не скрывая скептицизма и недоумения, но возражать главе города не стал. Эта версия звучала не просто абсурдно, она звучала унизительно. Ни один эмиссар не позволил бы отряду начать извлечение эры, если бы существовала угроза нападения Скверного инфернала. Скверный мог появиться, если очаг Скверны, который отряд и искал во время экспедиции, содержал в себе источник. Перепутать два очага, с источником и без, было непростительной ошибкой. Это пятнало репутацию даже самого бездарного эмиссара-новобранца. Хотя жители Префектур знали о том, что скарийские рощи кишели Скверными, немногие догадывались, чем Скверные были на самом деле. Скарийцы представляли их похожими на хищных животных, такими же свирепыми и дикими, но правда была совсем иной. Скверные выглядели почти как люди и когда-то были ими, напоминая животных только неестественно длинными смертоносными когтями и безумным взглядом, искажавшим человеческую сущность в тот момент, когда они находили жертву. Если бы жители Ифескара узнали, что Скверной можно заразиться, обратившись в Скверного инфернала, началась бы паника, поэтому об этом было принято молчать. В свою очередь, Префектуры считались безопасной территорией только потому, что эмиссары должным образом выполняли свою работу: помогали ликвидировать непрерывно возникающие в лесах очаги Скверны, за счет которых местные добывали самый ценный ресурс — эру, — а также собственноручно уничтожали Скверных инферналов, не позволяя тем заполонить скарийские рощи и распространить Скверну среди мирного населения.       Очевидно, Префект знал, что следовало сказать и о чем напомнить, чтобы эмиссар не решился высказаться против. Аллан был сам из Ифескара и потому понимал, насколько хрупкой была вера местных жителей в то, что завтрашний день обязательно настанет, а Скверна не уничтожит маленький и уязвимый мир скарийцев, ограниченный городскими стенами. Тем не менее согласиться с условиями главы города было тяжело. В первую очередь из-за того, какие последствия это будет иметь для чести Уильяма.       В отличие от Аллана, не поддерживавшего связь с родными, у Уильяма была дружная семья в Метрополе: воспитавшая его тетя Розали и возлюбленная, девушка по имени Камила, с которой Уильям полгода как был помолвлен. Пару раз, когда им давали отпуск, Аллан возвращался с Уильямом в Метрополь, где тоже виделся с его семьей. Тетя Уильяма была доброй и открытой женщиной. Не испытывая предубеждений к скарийцам, при встрече Розали болтала много и без остановки, задавала десятки вопросов об Ифескаре и Префектурах, сравнивала уклад жизни местных с тем, что было привычно жителям Метрополя, а кроме того, каждый раз, стоило Аллану остаться с ней вдвоем, выпытывала из него любую крупицу информации об Уильяме: как он жил и как себя чувствовал вдали от дома. О тете Уильяма Аллан впоследствии узнал и другое: она долгое время не могла смириться с выбором племянника и на протяжении нескольких лет его учебы в академии уговаривала отказаться от мысли посвятить жизнь эмиссарской службе. Это объясняло, почему она так беспокоилась об Уильяме и проявляла дружелюбие к Аллану: надеялась, что, войдя в узкий круг семьи Мишеров, скариец будет внимательнее на совместных вылазках с ее племянником, воспринимая того не только как напарника, но и как близкого друга, которого страшно потерять.       Повлияло ли это хоть на что-то в решающий момент? К сожалению, не повлияло. Эмиссары были обучены сражаться с одним Скверным инферналом за раз. На большее количество ни технологии Метрополя, ни специфика ведения боя со Скверными не были рассчитаны. То, что сам Аллан смог одолеть Скверного без своего напарника, а Уильям — осуществить захват и ослабить вторую Скверную настолько, что Аллану не составило труда ее добить, было сочетанием удачи и приобретенного за годы службы опыта. Последнее, что Уильям заслужил, чтобы о нем сказали как об эмиссаре, — это что он допустил к отряду Скверного в процессе извлечения эры.       — Я понимаю, что это несправедливо по отношению к твоему товарищу, — заявил Префект, произнеся эти слова так, будто они были компромиссом. — Но ситуация, ты сам знаешь, сложная. Беспрецедентная. Ущерб репутации метрополийца — не самая серьезная проблема сейчас. Какой бы ни была официальная причина гибели, на родине его будут помнить как героя.       Потому что детали смерти Уильяма его родным все равно никто не скажет, подумал Аллан, хотя вслух произнес другое:       — А чего следует ожидать мне? Ваша версия повредит не только репутации метрополийца, — подчеркнул эмиссар, не упустив того, что Префект предпочел назвать национальность Уильяма, но не его имя, — она повредит и моей репутации тоже. Кто из ваших людей согласится впредь выйти со мной за стены, зная, что я совершил такую грубую ошибку?       — Говорить о твоих перспективах пока рано. Сперва надо понять, что делать со Скверными инферналами. Тем не менее я разделяю твои опасения. Служить в нашей Префектуре после такого инцидента и правда будет тяжело. Возможно, тебе придется задуматься о переводе. Метрополийский Эмиссариат такие вопросы решает очень неохотно, учитывая, что процедуру осложняет твое скарийское происхождение. Перевод состоится, только если другая Префектура выразит желание нанять тебя, а не кого-то другого. Отсутствие напарника несколько упрощает ситуацию. Тебя могут взять наставником к кому-нибудь из новобранцев. Твой срок выслуги это позволяет.       Наблюдая за тем, как Префект, совсем не задумываясь о возможном пересмотре своего решения, зацепился за идею избавиться от утратившего ценность эмиссара, Аллан наконец осознал, в каком положении он находился, и это испугало его сильнее, чем он ожидал. Скариец не боялся, что ни одна из Префектур не захочет брать его к себе из-за инцидента на границе. Он боялся, что такое желание изъявит одна конкретная Префектура, где недостатка в метрополийских новобранцах как раз никогда не наблюдалось.       — Когда вы собираетесь сообщить горожанам вашу версию событий?       — В ближайшие дни разглашать подробности я не стану. Дождемся, когда атмосфера в городе более-менее наладится. Неделя — самый крайний срок. До тех пор надо будет решить, как поступить с останками погибших. Если тела не удастся вернуть, это ухудшит положение всех эмиссаров в Префектуре. Не только твое. Сегодня же мы отправим к границе поисковый отряд.       Взгляд Префекта, как и твердость его голоса, свидетельствовал о стойком убеждении в правильности собственных действий. Напоминать о рисках было бесполезно. Глава города осознавал угрозу, но считал возвращение к месту инцидента необходимым в сложившейся ситуации. В какой-то степени Аллан разделял такое мнение. Вернуть останки погибших нужно было попытаться не только из соображений нравственности и порядочности. Помимо этого, отправившись к границе, поисковый отряд мог сделать первые и самые значимые шаги к установлению истинных причин произошедшего: исследовать место инцидента и восстановить события, подкрепив версию, изложенную Алланом, прямыми доказательствами. Кроме того, отряд мог разведать состояние ближайших стоянок мародеров. Если Аллан был прав в своей гипотезе, предположив, что затравленный Скверный инфернал напал на мародеров, вызвав тем самым распространение Скверны и появление других зараженных, именно исследование временных стоянок могло помочь определить точное количество Скверных, все еще остававшихся в лесу. И пусть это мероприятие было крайне опасным, оно все равно состоялось, приведя к неутешительным результатам: останки погибших так и не удалось вернуть в Префектуру, зато ситуация прояснилась настолько, насколько это было возможно.       — Учитывая состояние стоянок мародеров, мы можем говорить о шестнадцати Скверных инферналах минимум, — сдержанно уточнил Максвелл Коулман, старший эмиссар в Префектуре, лично возглавивший поисковый отряд, исследовавший место инцидента на границе.       Дождавшись, когда все эмиссары завершат экспедиции и вернутся в Префектуру, мужчина организовал собрание в центральном здании городского эмиссариата. Всего в зале присутствовало одиннадцать человек. Отсутствие двенадцатого бросалось в глаза настойчиво и немилосердно, напоминая о том, что должно было произойти всего через несколько часов после собрания. Прощание с Уильямом планировалось провести на закате.       Хотя с момента разговора Аллана с Префектом прошла целая неделя, тот самый крайний срок, который глава города обещал дать эмиссару, прежде чем жители Префектуры узнают подробности трагической экспедиции, на деле непоправимого признания все-таки удалось избежать из-за вмешательства главы местного эмиссариата, Коулмана, которому Аллан был за это безмерно благодарен. Аргументация старшего эмиссара была простой и вместе с тем неоспоримой:       «Даже если мы сможем разобраться с ситуацией без привлечения дополнительных сил из Метрополя, этот инцидент обязательно станет предметом множества дискуссий в Трибунале. Восточная Префектура отказывается признавать, что в тот день они проводили травлю. Но улики, обнаруженные нами на месте происшествия, указывают на противоположное. Если наша Префектура проявит слабость, если вы как Префект в итоге вынесете обвинения в некомпетентности против собственных эмиссаров, чтобы сейчас успокоить горожан, потом, перед Трибуналом, Префектура Кроуфорда вас уничтожит. Попытка замять ситуацию выставит вас в невыгодном свете, а Кроуфорд этим сразу воспользуется. Лучшее, что мы можем сделать на данный момент, — продолжать стоять на своем до тех пор, пока в ситуации не разберется Трибунал, пусть даже это вызовет волнения в городе».       В результате, убедив Префекта в том, что в нынешних условиях мужчина просто не мог подрывать доверие жителей Префектуры к профессионализму эмиссаров, Коулман выиграл для Аллана немного времени. Похожее одолжение глава эмиссариата сделал и его напарнику. Меньше всего Аллан хотел, чтобы в день прощания с Уильямом скарийцы наблюдали дым от погребального костра и провожали эмиссара, думая о нем с брезгливостью и отвращением. Отсрочка позволила избежать подобного. Тем не менее молчать об инциденте вечно было невозможно. Префект обозначил свою позицию довольно четко: как только контроль над Скверными инферналами будет восстановлен, Аллану придется покинуть Префектуру.       Стараясь не думать о том, что ему обещало будущее, эмиссар все равно не мог избавиться от мыслей о переводе. И причина была даже не в том, что ему было жалко расставаться с Префектурой, где он служил с самого выпуска из академии. Смерть Уильяма серьезно изменила восприятие реальности. Многие места, казавшиеся значимыми в прошлом, теперь теряли прежний смысл. Аллан хотел бы уйти. Поступить на службу в новую Префектуру, на Севере или, может быть, на Западе. Идеальным вариантом и вовсе было бы возвращение в Метрополь, откуда его могли бы определить в другой Предел Омута: не в Ифескар, а, например, в Энкардис или Сакралинн, куда угодно, лишь бы там можно было начать все с чистого листа. Вот только Коулман предупредил Аллана заранее, омрачив радость от предоставленной отсрочки горькой правдой о том, что ожидало его в перспективе:       «Отсутствие у тебя напарника — это проблема. Без него ты не сможешь сражаться со Скверными инферналами, а мы сейчас не в тех условиях, когда можно выбирать, каких эмиссаров выпускать за стены. Нам нужны все. Когда Префект предложит обмен, Кроуфорд выкупит тебя, какую бы цену ни назначили другие. Мой тебе совет: смирись и не дожидайся торга. Я знаю Кроуфорда всю жизнь. Если дело дойдет до Трибунала, он его выиграет, даже если на самом деле виноват в случившемся. Мы могли бы упростить ситуацию и для тебя, и для остальных. Связаться с Кроуфордом и заключить сделку до официального обмена. Запросить у Восточной Префектуры новобранца. Тогда и ты бы получил нового напарника, и город бы приобрел сразу двух эмиссаров, способных выходить за стены».       Аллан знал: Коулман был прав в своих суждениях. Получив реальную возможность вернуть сына домой, Кроуфорд, глава Восточной Префектуры, ни за что не отпустил бы его ни в другую Префектуру, ни в Метрополь. Понимая, что и эти пять лет вряд ли можно было назвать настоящей свободой от отца, Аллан отказывался жить в иллюзиях. Кроуфорд следил за ним все время, не вмешивался, но и не терял контроль, говорил устами Максвелла Коулмана, эмиссара, в прошлом служившего в Восточной Префектуре, когда Аллан был еще совсем ребенком, а позже неожиданно возглавившего эмиссариат, куда Аллана после учебы назначили новобранцем. Из всех старших эмиссаров именно Коулман вызвался быть его наставником, и именно он спустя пять лет не постеснялся начать этот разговор и объяснить, почему Аллану следовало сдаться и смириться с тем, что ему не удастся снова убежать.       Обдумывая это на собрании, пока Коулман пересказывал эмиссарам ключевую информацию о происшествии, скариец держался в стороне и почти не вслушивался в объяснения главы эмиссариата, пока мужчина не затронул тему, подробности которой до сих пор были неизвестны и ему:       — На днях я лично связался с Восточной Префектурой. Не только с главой эмиссариата, — обведя взглядом эмиссаров, Коулман ненадолго задержался на Аллане, — но и с Префектом. Оба высказались однозначно: к травле Восточная Префектура не имеет никакого отношения. По крайней мере официально. Я склонен верить этому как минимум потому, что их Префект не только связался с Метрополийским Эмиссариатом, но и призвал Трибунал выслать в Ифескар комиссию для срочного расследования. Все эмиссары, которые в тот день находились за стенами, были арестованы и в данный момент находятся под следствием.       Сказать, что услышанное удивило Аллана, было нельзя. Такая жесткая реакция со стороны отца была более чем предсказуемой и для него, и для Коулмана, поэтому старший эмиссар и посоветовал Префекту проявить большую стойкость. На фоне свойственной Кроуфорду бескомпромиссности в вопросах управления Префектурой и его абсолютной лояльности Метрополю терпимость и потакание интересам городского населения выглядели подозрительно. Если выяснится, что никто из эмиссаров Восточной Префектуры не был причастен к распространению Скверны, Трибунал обратит внимание на их эмиссариат и на их Префекта, по сравнению с Кроуфордом не отличавшегося безупречной репутацией в Метрополе.       — Поскольку Восточная Префектура связалась с Метрополийским Эмиссариатом, отныне все решения по ситуации будет централизованно принимать Метрополь. Пока поступившие распоряжения касаются только Северной и Западной Префектур. В их эмиссариаты направлен приказ изолировать границы. Это значительно сократит количество экспедиций в обеих Префектурах, но поможет избежать появления Скверных на их территориях. В отношении нашей Префектуры распоряжений пока не поступало. Метрополь хочет дождаться результатов расследования. Если комиссия, уполномоченная Трибуналом, вовремя найдет виновного, ситуация упростится, и решать проблему со Скверными будем не только мы, но и эмиссариат Восточной Префектуры. Если расследование затянется, Метрополь может возложить эту обязанность на нас. Что же касается твоего нового напарника, Аллан, — назвав скарийца по имени, Коулман обратил на него внимание присутствующих, — Восточная Префектура обещала отправить к нам пять эмиссаров, тех, кто не попал под следствие. Один из них новобранец. Он станет твоим напарником. Четверо других опытные, — сказав это, мужчина продолжил говорить со всеми: — Если кто-то из вас подумал, будто такое решение — нечто вроде символического жеста, протянутая рука помощи, уточню сразу: это не так. Из-за происшествия со Скверными Метрополь столкнется с колоссальными убытками. Он уже столкнулся с ними из-за приостановки экспедиций в нашей и Восточной Префектурах. Ограничения на Севере и Западе положение лишь усугубляют. Поэтому от нас будет ожидаться возмещение. Отлавливать Скверных по одному долго и накладно для Метрополя. Травля в данном случае метод гораздо эффективнее. Для этого Восточная Префектура и предоставила нам на время несколько своих эмиссаров. Пока Трибунал занят расследованием, они проведут инструктаж, чтобы наш эмиссариат мог не только помочь Восточной Префектуре с травлей, но при необходимости и провести ее самостоятельно.       Когда Коулман договорил, в зале повисла глухая тишина. Молодые эмиссары растерянно застыли, тогда как более опытные с недоверием уставились на главу эмиссариата. Аллана неожиданная новость поразила ничуть не меньше, чем других. Травля была уникальной особенностью Восточной Префектуры. Это было единственное место в Ифескаре, где допускалось применять столь неоднозначный способ борьбы со Скверными. Другим Префектурам было не просто запрещено проводить травлю — при всем желании они не смогли бы этого сделать. Только эмиссариат Восточной Префектуры знал точный алгоритм действий, благодаря которому Скверных можно было довести до критического состояния аффекта. То, что Восточная Префектура внезапно решила поделиться этим знанием с соседями, казалось странным, если не сказать немыслимым.       — И чья это была инициатива? Хьюбела или Трибунала? — спросил один из старших эмиссаров.       Пренебрежение в голосе мужчины, когда он назвал фамилию Восточного Префекта, настоящую фамилию самого Аллана, вызвало у скарийца раздражение. Хотя никто в Префектуре, кроме Коулмана, не знал, кем Аллан приходился главе Восточной Префектуры, необходимость молчать, пока другие говорили об отце неуважительно, нервировала эмиссара рефлекторно.       Коулман тем временем ответил на вопрос, не позволяя разговору перерасти в дискуссию:       — Неважно, чья это была инициатива. Важно то, что обе стороны, и Восточная Префектура, и Метрополь, сошлись на общем мнении: это нужно сделать.       — А что будет с нами? — уточнил самый молодой из эмиссаров, Кай, поступивший на службу всего пару месяцев назад.       Обратив на него внимание, Аллан заметил, как глаза новобранца загорелись. Растерянность уступила место осознанию.       — Разве Метрополь позволит нам продолжить службу здесь? Я имею в виду… Знать о травле могут только эмиссары из Восточной Префектуры, значит, есть шанс, что нас…       Не успел юноша договорить, как Коулман прервал его выразительным взглядом, а после посмотрел на напарницу молодого эмиссара и по совместительству его наставницу, Виолу. Выпрямившись, девушка сразу исполнила негласный приказ главы эмиссариата:       — Прошу прощения за Кая и его вопрос, — извинилась Виола, хмуро оглядев подчиненного и без слов дав ему понять, чтобы он молчал и впредь не вмешивался.       Все это неизбежно вызвало у Аллана ухмылку.       Реакция главы эмиссариата была более чем справедливой. Вопрос Кая оказался неприлично глупым. Коулман сам являлся живым доказательством того, что эмиссары из Восточной Префектуры, владевшие знанием о травле, могли служить и в других Префектурах Ифескара, пусть это и не снимало с них ответственности за разглашение ценной информации. Более того, даже попытавшись подобрать слова, Кай все равно не сумел скрыть свой интерес к возможности попасть в эмиссариат Восточной Префектуры. Служить там было честью для любого метрополийца вроде Кая, но так откровенно выдавать собственное желание было смешно и неуместно. Поэтому Аллана и улыбнуло мнение Кая о себе как об эмиссаре, хотя его наставницу, Виолу, ситуация явно в восторг не привела. Несмотря на то что Коулман быстро забыл о новобранце и продолжил отвечать на вопросы других эмиссаров, девушка не смогла избавиться от напряжения до самого конца собрания. Аллан видел это по тому, как она молчала, как прожигала взглядом то напарника, то главу эмиссариата, не замечая остальных присутствующих в зале, особенно Аллана с его ухмылкой, которую для Виолы, взгляни она на него хоть раз, он бы ни за что не пожалел.       Вопреки тому, что круг общения Аллана был крайне ограничен и на службе скариец в основном общался только с Уильямом, Виола являлась одним из редких исключений, человеком, с которым он также поддерживал дружеские отношения. Причин для этого было несколько. Во-первых, Виола, как и он, была из Ифескара. Сталкиваясь с похожим неприятием со стороны соотечественников, скарийцы всегда понимали друг друга лучше, что неизменно сказывалось на появлении взаимного доверия. Во-вторых, Виола была младше его и Уильяма всего на год, что тоже способствовало дружбе. Эмиссары привыкли поддерживать общение с сослуживцами примерно своего возраста. Кто-то был знаком еще со времен учебы в академии, кто-то выбирал сверстников потому, что общих тем для разговора было больше. Тем не менее в случае с Виолой решающим фактором служили не столько происхождение и возраст, сколько ее необычная история.       Попав по окончании академии в Северную Префектуру, Виола прослужила там два года, пока ее напарницу из Метрополя не повысили, предложив покинуть Ифескар и перевестись в другой Предел. В конце концов напарница согласилась, а Виола оказалась в самом невыгодном положении для эмиссара: лишилась постоянного напарника, а нового так и не смогла найти. Выбираясь в экспедиции с кем-то из свободных эмиссаров, чьи напарники временно не могли выполнять обязанности по тем или иным причинам, Виола оставалась запасной, пока ее срок выслуги не достиг необходимых трех лет. С тех пор она наконец могла быть наставником и объединяться с новобранцами. Так она и попала к ним в эмиссариат, став наставницей Кая: перевелась из Северной Префектуры в их Центральную.       Отсутствие постоянного напарника, равно как и недоверие к метрополийцам, заметно повлияли на характер девушки. Она была отстраненной, но в то же время ответственной и исполнительной, говорила мало и редко попадалась на глаза, особенно если того не требовала служба. Аллан понимал, почему Виола так себя вела. Ситуация с напарницей сильно задела ее гордость. Сумев смириться с тем, что в сравнении с эмиссарами из Метрополя она была второстепенной по определению, поскольку скарийцам было сложнее добиться повышения и покинуть Ифескар, девушка все же не смогла простить Северной Префектуре то, что почти год ее использовали как запасной вариант, как эмиссара, к которому обращались, когда других альтернатив не оставалось вовсе. Виола никогда не говорила вслух о том, что ее беспокоило внутри, но это и не требовалось. Вся суть девушки лежала на поверхности, проявляясь не только в ее строгости и желании доказать, что она достойный эмиссар, но и в честности и прямолинейности. Виола была хорошим другом, хотя и чрезмерно осторожным: не навязывала свое общество, предпочитала не сближаться с окружающими слишком сильно, но при этом всегда оказывалась рядом, когда это было нужно.       — Мне жаль, что это произошло с тобой и Уильямом.       Виола была первым человеком в Префектуре, кто выразил Аллану искренние соболезнования. Когда Префект в глубине души был равнодушен к потере эмиссара, а Коулман пусть и беспокоился за подчиненных, но никогда не сказал бы о своем сочувствии открыто, именно Виола отнеслась к смерти Уильяма по-человечески, увидев в этом не прискорбное недоразумение, а трагедию, утрату, которую понесли не только родные Уильяма, но и его напарник, Аллан.       Это произошло на третий день после инцидента. Вернувшись в Префектуру из экспедиции, Виола навестила эмиссара тем же вечером, как только узнала о гибели общего знакомого и друга. Несмотря на то что говорили они тогда совсем недолго, потому что Виола была не той девушкой, которая могла поддержать продолжительную беседу, Аллан все равно запомнил этот вечер, в том числе потому, что она единственная озвучила вслух то, что остальные, Префект и глава эмиссариата, предпочли опустить, посчитав не самой важной информацией:       — Невероятно, что Уильям смог осуществить захват не на обычном Скверном инфернале, а на затравленном. Я думала, это невозможно.       — Я тоже так думал, — согласился Аллан.       Захват считался одним из самых сложных приемов, который мог освоить эмиссар эфира. Сложность заключалась в том, что для его использования необходимо было повысить в крови концентрацию эфира — особого вещества, используемого частью эмиссаров как главное оружие против Скверных инферналов. Именно деление эмиссаров на тех, кто владел эфиром, и тех, кто владел эрой, объясняло, почему они не могли работать по одному и всегда объединялись по двое. Уильям был эмиссаром эфира, Аллан — эмиссаром эры. Используя разное оружие, напарники дополняли друг друга и за счет этого становились способны убивать Скверных. Если обстоятельства вынуждали действовать поодиночке, эмиссары могли прибегнуть к крайней мере: повысить концентрацию используемого вещества, эфира или эры, и за счет этого получить возможность задержать Скверного до появления напарника.       Захват был приемом, доступным только эмиссарам эфира и основанным на одной из отличительных способностей Скверных инферналов. Скарийцы считали, что Скверные были хищными животными, нападавшими на людей из желания удовлетворить одолевавшую их жажду и насытиться, но каждый эмиссар знал, что в реальности дело обстояло несколько иначе. Скверные и правда испытывали жажду, но охотились далеко не за плотью своих жертв, а за их душами. Попадая в организм, Скверна выжигала разум, обращая жителей Пределов Омута, всех без исключения, в Скверных инферналов. Ощущая вечный недостаток собственной души, Скверные пытались восполнить пустоту. При этом, поглощая одну душу за другой и вырывая сердца жертв в процессе, они ни на шаг не приближались к восстановлению того, что утратили, поэтому называть их нападения попыткой насыщения было бы неверно. Скорее, это представляло собой бессмысленное истребление.       Когда Скверный нападал, он использовал захват: подчинял душу жертвы, чтобы затем нанести смертельный удар, пробив грудную клетку. В этот момент человек попросту не мог сопротивляться. Захват сковывал тело, приводил к параличу и влиял на сознание жертвы, погружая ее в западню размытых образов и воспоминаний. Неуязвимы перед захватом были только эмиссары эры, поэтому обычно именно они сражались со Скверными инферналами, в то время как эмиссары эфира выполняли другую функцию. Добить Скверного можно было только в момент, когда он осуществлял захват. Эмиссар эры подставлялся, позволяя Скверному захватить себя, а в это время напарник наносил решающий удар и убивал противника на месте. В свою очередь, особая техника эмиссаров эфира, также называемая захватом, была вдохновлена способностями Скверных и разработана для того, чтобы эмиссар эфира мог задержать противника. Заманивая Скверного, он погружал бездушное создание в ловушку собственных воспоминаний и удерживал его в этом состоянии до появления напарника или до истощения эфира в крови.       Если бы Уильям умер, не выдержав повышенную концентрацию эфира и не сумев реализовать захват, Аллан не нашел бы вторую Скверную ослабленной. Если бы у Уильяма закончился эфир, потому что Аллан не успел вернуться и помочь, Скверная освободилась бы, растерзала эмиссара и вырвала его душу вместе с сердцем, но этого тоже не произошло. Тело метрополийца хоть и было изранено, но погиб он не из-за полученных в бою травм и не из-за заражения Скверной. Будь все так просто, Уильям умер бы, а затем обратился. Избежать этой участи помог захват. Душа эмиссара не выдержала повышенной нагрузки и распалась. Скверне, попавшей в организм, было нечего сжигать посмертно: разума в метрополийце на момент смерти не осталось, поэтому он и не обратился в Скверного.       — Уильям был не тем человеком, который стал бы жертвовать собой ради меня или своего долга перед Ифескаром. Он бы не предал таким образом родных, — объяснил Аллан, когда в тот вечер Виола спросила, как Уильям все-таки решился попробовать осуществить захват на затравленном Скверном. — Возможно, когда он использовал захват, Скверная его уже поймала. Затравленных Скверных невозможно подчинить. Из-за состояния аффекта они более неуравновешенны. Не представляю, как он это сделал. Хотелось бы думать, что он понимал: даже если ему удастся подчинить затравленного Скверного, это может его убить. Хотелось бы думать, что он пожертвовал собой осознанно, но, если честно, я в это не верю. Уильям хорошо умел манипулировать эфиром, и с захватом у него никогда проблем не возникало. Скорее всего, он был уверен, что ему удастся задержать Скверную, пусть даже она была затравленной, и дождаться меня. Но ему не удалось. Вряд ли удалось бы кому-нибудь, если захват буквально разрушил его душу и не оставил Скверне ничего…       — Ты жалеешь? — спокойно спросила Виола, говоря прямо, как делала всегда. — Жалеешь о том, что не успел помочь?       В тот вечер Аллан ответил, не задумавшись. Нет, он не жалел, что не успел помочь. При всем желании не смог бы. Ломать голову, возвращаясь к событиям злосчастной ночи, было бессмысленно. Скариец знал, что тогда сделал все возможное, и если бы сумел превзойти себя, ничего бы не изменил. Уильям боролся до самого конца, так же, как и он, приложил максимум усилий, чтобы выжить. Этого просто оказалось недостаточно. И не потому, что Аллан не успел, а потому, что то, с чем они столкнулись, было отражением самой сути Ифескара — несправедливости, возникающей из жадности скарийцев.       Если бы Восточная Префектура не применяла травлю, они бы никогда не попали в подобную ситуацию. Если бы Скверная, напавшая на Уильяма, не была затравленной, он бы смог осуществить захват, не погибнув, и дождаться помощи напарника. Все, что произошло в ту ночь, могло сложиться иначе, если бы не вышедшая из-под контроля травля.       Травлю не всегда практиковали в Ифескаре. На протяжении многих лет она была запрещена с учетом неблагоприятных условий Предела. Но все изменилось, когда Кроуфорд предложил Метрополю увеличить добычу эры в Восточной Префектуре. Аллан не знал, как отец получил разрешение на проведение травли. Тогда он был еще слишком мал, чтобы понимать все особенности выживания Префектур, но, став эмиссаром, скариец понял об отце достаточно. Кроуфорду было плевать на то, какую опасность травля сулила Ифескару. Ему было так же плевать на то, что она была бесчеловечна: подвергала бессмысленному риску эмиссаров, жителей Префектур и мародеров, а также мучила самих Скверных инферналов. Несмотря на то что Скверные представляли собой чудовищ, бесчувственных и неукротимых, когда-то до обращения они были обычными людьми.       Как эмиссар, Аллан не испытывал азарта от борьбы со Скверными. Он не охотился за ними, а выполнял свой долг: убивал одного павшего жертвой Скверны человека, чтобы заражение не распространилось на других. В свою очередь, то, чем занимался эмиссариат Восточной Префектуры, представляло собой именно охоту. Прежде чем начать гонять затравленного Скверного по лесу, его мучили, доводя до исступления. Сама идея травли была жестока, мотивы, вдохновившие отца внедрить ее, — мелочны и эгоистичны, поэтому Аллан не жалел, что не смог предотвратить смерть напарника. Он жалел только о том, что Уильям, будучи метрополийцем, умер здесь, на чужой земле, в Ифескаре, и приложил к этому руку не кто иной, как отец Аллана, из всех людей именно Кроуфорд с его желанием угодить Метрополю.       Погребальный костер вспыхнул, объяв тело эмиссара языками пламени. Как и полагалось, церемония прощания состоялась на закате. По традиции присутствовать на ней могли только сослуживцы Уильяма, поэтому похороны проводили на закрытой территории эмиссариата. Представляя собой пространство из нескольких зданий, центрального учреждения и двух жилых корпусов, эмиссариат также имел обширную внутреннюю территорию, одна часть которой была занята тренировочной площадкой, а другая являла собой площадь. Центр площади украшал символ эмиссарской службы в Ифескаре — насыщенный фескарион, особый вид дерева, который можно было встретить только здесь, в скарийских рощах. Поглощая Скверну, фескарион выделял эру. Ценное вещество просачивалось на поверхность древесного ствола, напоминая кровеносные сосуды. В сумерки бордовая эра застывала, кристаллизуясь на коре фескариона. Ночью же, напротив, плавилась, начиная источать слабое свечение и переливаться. Извлечь эру из фескариона можно было только пока она находилась в жидком состоянии. Когда вещество затвердевало, оно начинало накапливать энергию. Один насыщенный фескарион был безвреден как в сумерки, так и ночью, но множество насыщенных фескарионов воздействовали друг на друга, вызывая опасный резонанс. Стоило эмиссарам эры воспользоваться какой-нибудь стихией, как возникала цепная реакция и вся накопленная фескарионами энергия взрывалась, с одной стороны, многократно усиливая атаку эмиссара, а с другой — приводя к чудовищным последствиям. Такая атака могла не только убить самого эмиссара, но и повлечь за собой значительные разрушения вокруг него.       На этом и была основана традиция прощания с эмиссарами, погибшими во время службы в Ифескаре. Церемония начиналась на закате и проводилась на площади внутри городского эмиссариата. Погребальный костер располагали перед фескарионом и в последние минуты перед закатом поджигали. В это время эра пребывала в самом нестабильном состоянии. Глава эмиссариата, должность которого в Ифескаре мог занимать только эмиссар эры, играл ключевую роль на церемонии. Именно он поджигал костер, используя для этого собственную эру. Вещество позволяло манипулировать четырьмя стихиями Ифескара: огнем, тенями, кровью и кристаллами. Вызывая огонь, эмиссар высвобождал энергию фескариона. Пламя, помещавшееся на ладони человека, расширялось и поглощало тело погибшего, сверкая ярко, пока стояли сумерки. Когда солнце заходило окончательно, погружая Ифескар в привычную ночную темноту, огонь погребального костра ослабевал, проявляя за собой блеск преобразившейся эры на фескарионе.       Церемония проходила в тишине. Среди эмиссаров было не принято воздавать почести речами. Прощаясь с погибшим, каждый мог думать о своем. Не представляя, что об Уильяме вспоминали остальные эмиссары, сам Аллан, наблюдая за сожжением, не мог избавиться от мыслей о совсем других похоронах, которые в скором времени пройдут не в Ифескаре, а в Метрополе. Метрополийцы никогда не провожали эмиссаров скромно. На родине любой из них оставался в памяти семьи героем. В Метрополе не существовало угрозы нападения Скверных, поэтому все метрополийцы, изъявлявшие желание посвятить жизнь эмиссарской службе, считались храбрыми, доблестными и самоотверженными людьми. Тем не менее, хотя дома Уильяма будут вспоминать как героя и громко оплакивать его утрату, здесь и сейчас во время прощания с эмиссаром стояла гробовая тишина, нарушаемая только треском погребального костра. Как бы Уильяма ни ждала семья на родине, его тело так и останется в Ифескаре: пеплом развеется по воздуху, сохранив образ эмиссара в памяти немногих сослуживцев. Кто-то забудет о метрополийце через пару месяцев, кто-то — через пару лет, Аллан же был уверен: сам он будет помнить Уильяма всю жизнь, и не только как напарника, но и как друга.       Когда эмиссар вернулся в комнату после прощания, стояла глубокая ночь. Церемония завершилась, но скариец будто не почувствовал этого. Ноющее ощущение недосказанности возникло сразу, как погас костер. Даже если сослуживцы окончательно простились с Уильямом, Аллан все еще его не отпустил. С гибелью напарника теперь связывалось слишком многое: инцидент на границе и его последствия, необходимость в скором времени вернуться в лес, предстоящая встреча с новым напарником-метрополийцем и, конечно, перевод в Восточную Префектуру, преждевременное возвращение домой. Все это напоминало Аллану об Уильяме, а кроме прочего, внутреннее напряжение усиливал ближайший отпуск. Несколько дней назад скариец принял решение при первой же возможности посетить Метрополь и встретиться с родными Уильяма. На протяжении пяти лет семья Мишеров проявляла к нему только дружелюбие и гостеприимство, поэтому и Розали, и Камила заслуживали, чтобы Аллан пришел и объяснился, рассказав о случившемся с Уильямом подробнее. Таков был долг, который связывал его с напарником.       Остановившись перед настенным зеркалом, располагавшимся недалеко от входа в комнату, Аллан задержался, впервые за последние дни обратив внимание на отражение. Из зеркала на него смотрели черные глаза, затуманенные и усталые. Обычно спокойное, непроницаемое выражение лица казалось мрачным: то ли из-за мешков под глазами, появившихся от недостатка сна, то ли из-за напряжения в челюсти. В любом случае увиденное его не порадовало. В таком виде он был слишком похож на отца, хмурого и отрешенного по жизни. Положение спасала только прическа. Отрастив темные волосы до плеч, Аллан смог скрыть бросавшуюся в глаза схожесть с Кроуфордом. Сослуживцы не узнавали в нем сына Восточного Префекта. Иногда скариец сам себя не узнавал. Но в такие моменты, как сейчас, он замечал отцовские черты во всем: в форме бровей, носа и лица, в глазах, пусть и имевших другой цвет, но выражавших похожие эмоции.       Не желая больше смотреть на отражение, Аллан отвел взгляд и вынул из-за пояса кинжал из эфирного стекла — оружие, имевшееся у каждого эмиссара эры, и то, что непосредственно спасло его в ночь инцидента на границе. Обоих Скверных инферналов Аллан убил при помощи кинжала. В отличие от эмиссаров эфира, эмиссары эры могли одолеть Скверного без напарника, хотя это и оставалось рискованной задачей. Нужно было подставиться под захват и успеть вонзить кинжал из эфирного стекла в сердце Скверного. За все время службы Аллану удалось сделать это дважды, но если первый опыт никак не отразился на оружии, убийство сразу двух Скверных инферналов неисправимо повредило материал. На лезвии образовалась трещина. Еще несколько таких убийств — и кинжал сломается, придя в негодность.       Аллан бы предпочел этого не допустить. Оружие было дорого ему не только потому, что он не менял его с начала службы в Ифескаре, но и потому, что оно было особенным. Глава эмиссариата, Коулман, вручил ему этот кинжал, признавшись, что получил его не из Метрополийского Эмиссариата, а из Восточной Префектуры. Оружие было сделано на заказ за несколько лет до выпуска Аллана из академии по распоряжению его матери, Офелии. Женщина хотела, чтобы день, когда ее старший сын станет настоящим эмиссаром, они разделили всей семьей. После учебы он бы вернулся домой, чтобы служить в Восточной Префектуре, и кинжал по окончании испытательного срока ему вручил бы не глава эмиссариата, а отец, Префект. Но этому не было суждено случиться. Аллан не вернулся домой, так и не испытав желания увидеться с отцом с самого дня смерти матери.       Отложив кинжал на невысокий шкаф, стоявший возле зеркала, эмиссар шагнул в глубь комнаты, начав постепенно готовиться ко сну. Прошло несколько минут, прежде чем свет в комнате погас. Одинокий фонарь на стене потух по мановению руки: скариец подавил огонь — еще одно преимущество быть эмиссаром эры. Когда Аллан уснул, в комнате было тихо, несмотря на настежь открытое окно, из которого можно было увидеть площадь.       Если бы хоть один эмиссар сейчас не спал и обратил внимание на насыщенный фескарион, он бы заметил искру эры, вспыхнувшей ярче обычного. Мерцание возникло и погасло, оставив после себя бордовый блеск, форму которого было сложно распознать издалека, хотя вблизи стало бы видно: тот принял образ красивой, сотканной из эры бабочки. Не рискуя отлететь подальше от фескариона, сперва необычное создание кружило рядом. Но время шло, и бабочка наконец пропала с площади, чтобы вскоре появиться у одного открытого окна. Впорхнув внутрь, она пролетела мимо зеркала, не отразившись в нем, а после опустилась на кинжал, оставленный эмиссаром на шкафу. Тишину нарушил треск эфирного стекла, который сквозь сон хозяин комнаты не услышал. Коснувшись лезвия, бабочка распалась, обратившись в пыль, и не оставила ни единого следа, кроме кинжала, с поверхности которого исчезла трещина.