II. Блуждающие души
9 июня 2025 г., 12:11
Аллану было не больше шести лет, когда он узнал о существовании эмиссарской службы. В таком возрасте не каждый ребенок Ифескара задавался вопросами о том, что скрывалось за стенами укрепленных городов, а говорить об интересе к эмиссарам не имело смысла и подавно. Дети не замечали их присутствия, не знали, как часто город покидал отряд, сопровождаемый необычной стражей из Метрополя. Аллану же с детства повезло знать и видеть больше, чем было дано ровесникам, учитывая, что именно его отец являлся одним из пяти Префектов Ифескара.
Эмиссары бывали у них дома часто, появлялись на пороге резиденции едва ли не каждый день, и потому Аллан довольно рано узнал об их предназначении. В отличие от других Префектов Ифескара, Кроуфорд Хьюбел не признавал автономию городского эмиссариата. Когда остальным было удобно поддерживать редкие контакты с эмиссарами, решая большинство вопросов через главу эмиссариата, Кроуфорд требовал от каждого отчитываться лично. Понимая, что безопасность и богатство Восточной Префектуры напрямую зависели именно от деятельности эмиссариата, мужчина любил напоминать: находясь в его городе, эмиссары служили ему, а не абстрактному долгу перед Ифескаром, о котором им рассказывали в академии. По этой причине, возвращаясь из экспедиций, эмиссары приходили в резиденцию Префекта, нередко пересекаясь с сыновьями главы города, Алланом и Киллианом, и его женой, Офелией. Кроуфорд не пытался скрыть тот факт, что в резиденции он жил с семьей, а не работал, как Префектурой он владел, а не управлял. Возможно, в Метрополе власть была устроена иначе, но в Ифескаре все в Префектуре и окружавших ее скарийских рощах: земля, люди и ресурсы — принадлежали Префекту безраздельно. То же самое относилось и к городскому эмиссариату. Даже если эмиссары были обучены в другом Пределе, даже если каждый из них присягал Метрополийскому Эмиссариату, попадая в Ифескар, все они становились собственностью Префектуры, наемной силой, за которую Префект платил Метрополю.
И все же, хотя стремление отца создать в Префектуре свой порядок было основной причиной, почему Аллан так часто видел эмиссаров в детстве и почему эмиссары так часто видели его, следующего Восточного Префекта по наследству, его собственное желание посвятить жизнь эмиссарской службе имело мало общего с юношеским любопытством. То, что толкнуло Аллана стать эмиссаром, было вызвано не мечтой наивного ребенка, а тягостной необходимостью, тем, что впоследствии он стал называть судьбой.
Аллан не помнил, в какой момент это началось. Возможно, недуг преследовал его с рождения, зато он отлично знал, когда родители впервые заговорили о проблеме, которую прежде оправдывали детским воображением и впечатлительностью. Это произошло, когда ему исполнилось шесть лет. Всю жизнь Аллана мучили кошмары и бессонница, но если в раннем возрасте все, что он мог сказать родителям, ограничивалось бестолковыми описаниями и нелепым трепом, в шесть лет Аллан наконец смог изобразить содержание большинства кошмаров на бумаге и показать отцу. Кроуфорд узнал образ, нарисованный рукой ребенка, и на следующий же день вызвал в резиденцию одного из эмиссаров, Максвелла Коулмана, которому доверял больше, чем другим. Тогда Аллан и выяснил, что терзавшие его кошмары были не глупым вымыслом, а серьезной проблемой. Преследовавшие его во снах чудовища существовали на самом деле, и звали их Скверными инферналами.
— В целом это похоже на заражение Скверной, — объяснил Коулман, приглашенный в кабинет Префекта, пока Аллан неловко переминался с ноги на ногу и наблюдал за незнакомцем, к которому родители обратились за советом.
Отец сидел за столом перед эмиссаром, в то время как мама стояла за спиной сына, положив руку ему на плечо. Оба внимательно слушали то, о чем говорил Коулман, поэтому и Аллан, понимая всю серьезность разговора, старался вникать в речь эмиссара, даже если это давалось ему с большим трудом.
— Эффект вполне распространенный. Сам испытывал его на себе не раз. Если во время экспедиции мы разбираемся с очагом, имеющим источник, не говоря уже о полноценном сражении со Скверным инферналом, мы неизбежно заражаемся Скверной. Это несмертельно и даже неопасно. Заражение Скверной неспособно нанести физический ущерб, но оно все равно вызывает неприятные последствия, например, кошмары и бессонницу. Обычно заражение длится один-два дня. В данном же случае, если вы говорите, что это продолжается с мальчиком так долго… — Бросив взгляд на рисунок Скверного инфернала, лежащий на столе между ним и Кроуфордом, Коулман добавил: — Я не могу ничего сказать наверняка. Возможно, будет лучше, если вы обратитесь в Метрополийский Эмиссариат и к его главе лично. Он известен своими исследованиями Скверны. Может, он смог бы помочь и вашему ребенку тоже…
— Кроуфорд, — перебила эмиссара Офелия, вмешавшись в разговор.
Префект обменялся взглядами с женой, а после, посмотрев на притихшего Аллана, ответил коротко:
— Исключено. — Вновь подняв глаза на жену, Кроуфорд вежливо попросил: — Уведи Аллана. Я хочу поговорить с Максвеллом наедине.
Офелии не нужно было повторять дважды. Отпустив плечо сына, взволнованная женщина тут же взяла мальчика за руку, осторожно сжав его ладонь, и негромко сказала что-то, чего Аллан в тот момент не услышал. Все его внимание было сосредоточено только на отце: на его недовольном взгляде, властном голосе и на том, как принципиально он отказался от предложения эмиссара, хотя тот, казалось бы, не сказал ничего плохого, а всего лишь посоветовал человека, который мог бы помочь ему, Аллану, с его проблемой и наконец избавить от кошмарных снов.
Покинув вместе с мамой кабинет, Аллан оказался в коридоре, едва ли догадываясь о том, что отец решил обсудить с эмиссаром за закрытой дверью. Понимание пришло к нему со временем. Именно в тот день вся его жизнь необратимо изменилась. Если раньше эмиссары, которые приходили к ним домой, пересекались с Алланом случайно, отныне один из них, Максвелл Коулман, стал навещать его целенаправленно. Мужчина приходил дважды в неделю, общался с мальчиком и задавал ему разные вопросы о кошмарах, на которые Аллан старался отвечать подробно, боясь молчанием подвести родителей.
Большинство снов были похожи между собой, поэтому восстановить события было нетрудно. Все кошмары начинались одинаково: попадая в ночной лес, он некоторое время блуждал, выбирая направление наугад. Не видя никаких приметных ориентиров, не представляя, сколько времени занимала напрасная попытка выбраться из чащи, Аллан шел и шел, пока не натыкался на одно странное явление. Оно повторялось каждый раз и в конце концов выработало у мальчика рефлекс — бесконтрольный страх перед скарийской рощей. Рано или поздно покой леса нарушало появление плотного тумана. Сбежать от него было невозможно. Аллан видел перед собой ничем не омраченный лес, как вдруг мгла возникала и окружала его со всех сторон. Туман сгущался, загоняя мальчика в кошмарную ловушку. Как бы он ни пытался сбежать, ничего не получалось. Следуя советам Коулмана, Аллан пробовал оставаться на месте с самого начала сна или, наоборот, бежал как можно дальше в лес, надеясь вырваться из аномальной территории. Но ничего не помогало. Сон начинался с того, что он попадал в скарийскую рощу, и заканчивался с появлением тумана. Тогда и начиналась худшая часть ночи — момент томительного ожидания продолжения, который либо завершался внезапным пробуждением и бессонницей, либо погружал Аллана в кошмар, не прекращавшийся до самого утра.
Восстановить в деталях содержание того, что он видел после возникновения тумана, было сложнее, чем запомнить однообразное блуждание по лесу. Тем не менее определенные моменты Аллан все равно мог выделить в качестве общего условия. Во-первых, незадолго до продолжения кошмара он всегда различал в тумане чужой голос, хотя и не мог понять, о чем тот говорил. Во-вторых, перед самым пробуждением он запоминал образ донимавшего его во сне чудовища, которого и сумел нарисовать, показав отцу, и о котором узнал чуть больше, когда Коулман решил сменить формат их встреч: перестал задавать бесконечные вопросы и наконец перешел к поиску решения проблемы.
— Не думаю, что его кошмары можно вылечить. Я уж точно это сделать не смогу, — заявил Коулман, зайдя к Префекту в кабинет после очередной беседы с его сыном. — Прежде я говорил, что это похоже на заражение Скверной. И от своих слов я не отказываюсь. Его кошмары напоминают то, что видим мы, когда подвергаемся заражению. Но есть большая разница. Попав под влияние Скверны, мы заново переживаем воспоминания. Видим тот же лес, который видели в реальности. Встречаем тех же Скверных инферналов, с которыми до этого имели дело в экспедиции. И уж точно мы не слышим никаких голосов. Ты сам понимаешь, с чем это может быть связано, Кроуфорд, — обратившись к главе города по имени, как он всегда и обращался, пока друг детства не стал его непосредственным начальником, заняв положение Восточного Префекта, Коулман хотел придать значение сказанным затем словам: — Аллан слышит блуждающие души. И не просто слышит, а знает, где они появляются. Я записывал все, что он говорил о своих снах. В одном из кошмаров туман настиг его рядом с рекой. И знаешь что? Через неделю я связался с Северной Префектурой, и местный эмиссариат подтвердил: они нашли очаг с источником, блуждающей душой, рядом с рекой. В прошлом я уже говорил об этом, и сейчас повторю то же самое. Будет лучше, если ты обратишься в Метрополийский Эмиссариат и расскажешь обо всем его главе. Придешь сам, а не станешь дожидаться, когда в Метрополе узнают. Тебя могут казнить за то, что ты предпочел скрыть такую информацию. И не прилюдно после заседания в Трибунале, а прямо здесь, в твоей же резиденции. Метрополийский Эмиссариат может связаться с эмиссарами напрямую, отдать приказ убить тебя и всю твою семью, а Аллана забрать насильно. Как ты это предотвратишь или остановишь?
— Я сверг предыдущего Префекта не для того, чтобы начинать заново знакомую историю с позорным поклонением Метрополю. И ты об этом знаешь, — спокойно ответил Кроуфорд и, не дав эмиссару возразить, избавил того от необходимости впредь рассуждать о будущем его семьи: — Ради независимости Восточной Префектуры и свободы Ифескара я готов пожертвовать многим. Это важнее меня. Это важнее тебя. И это важнее Аллана. Что именно вдохновило тебя заговорить о Метрополийском Эмиссариате и вспомнить о безопасности моей семьи? Сочувствие Аллану из-за его недуга? Мальчику не дают спать по ночам страшные сны о Скверных инферналах… Значит, пусть учится их не бояться. Вы же, эмиссары, не боитесь. Это ребенок, Максвелл. Ребенок! — повторил Префект, дополнив свою мысль: — Объясни ему, что Скверных инферналов бессмысленно бояться. Расскажи, чем занимаешься ты сам, как побеждаешь чудовищ из кошмаров. Если ты начнешь внушать ему, что его кошмары — это мелочь, что Скверных можно научиться убивать, кто знает, может, через пару лет он сам захочет стать одним из эмиссаров. Тогда-то проблема и решится сама собой. В Метрополе о ней даже не узнают. Особенно если ты будешь молчать, а ты будешь. Ради Ифескара.
Голос отца стих, как только Аллан отшатнулся от двери в закрытый кабинет. Когда в прошлый раз мама вывела его в коридор и проводила в комнату, он так и не смог подслушать разговор отца и эмиссара, поэтому, пообещав себе, что следующего такого шанса точно не упустит, после беседы мальчик проследил за Коулманом до кабинета. Приложив ухо к деревянной двери, Аллан услышал, как эмиссар назвал его неизлечимым, как предупредил отца об угрозе из Метрополя, о том, что всю их семью якобы могут убить из-за него, из-за его кошмаров и способности слышать какие-то блуждающие души. Но все это не потрясло Аллана так сильно, как слова отца, врезавшиеся в его память надолго: «Это ребенок, Максвелл. Ребенок! Если ты начнешь внушать ему, что его кошмары — это мелочь, что Скверных можно научиться убивать, кто знает, может, через пару лет он сам захочет стать одним из эмиссаров…»
Тогда он сбежал из коридора и вернулся в комнату. Не выдал себя, оставшись незамеченным. Аллан понял это по поведению отца и эмиссара спустя время. Наказания за подслушанный разговор не последовало, зато Коулман и правда навсегда сменил формат их встреч, отныне не задавая Аллану вопросы. Вместо этого мужчина рассказал ему об эмиссарской службе, о скарийских рощах, о Скверных инферналах, эре и эфире, не забыв упомянуть блуждающие души. Мальчику нравилось слушать эмиссара. Это было интересно и вносило в его жизнь какой-то смысл, делало его особенным. Тем не менее утраченного в тот злополучный день доверия было не вернуть. Поэтому, когда через пару лет, за год до поступления в академию, кошмары Аллана внезапно изменились, он не сказал об этом никому: ни маме, ни отцу, ни Коулману.
Аллан не знал, с чем это было связано: с тем, что он становился старше, или с тем, что нечто, не зависящее от него, случилось с блуждающими душами в Ифескаре. Но, когда ему исполнилось тринадцать, кошмары стали четче, а сам Аллан наконец смог узнать, что происходило с ним после появления тумана. Голос, преследовавший его во снах, действительно принадлежал блуждающей душе, которая, вопреки способности Аллана слышать ее, разговаривала отнюдь не с ним и на деле не обращалась ни к кому конкретно. Поначалу он подозревал, что это было нечто вроде внутреннего монолога, но со временем догадался: от кошмара к кошмару голоса, принадлежавшие разным душам, повторяли шепотом похожие слова, словно читали одну знакомую каждому молитву. Разобрать смысл было невозможно. Блуждающие души говорили на неизвестном языке, что выглядело особенно странным, ведь в Омуте существовал один язык, на котором говорили все: жители Метрополя, Ифескара, Энкардиса, Сакралинна и даже оторванной от других Пределов Талассарии.
И все же, хотя в тот год Аллан стал более восприимчив к шепоту блуждающей души, научившись узнавать повторяющиеся выражения, далеко не это оказалось главным изменением в содержании его кошмаров. Кроме того, что Аллан начал лучше слышать, он также начал больше видеть, и это значительно повлияло на его отношение к Скверным инферналам.
Когда Коулман вел с ним беседы, рассказывая о сути эмиссарской службы, Аллан запомнил одну вещь: несмотря на внешнюю схожесть с людьми, несмотря на то, что каждый Скверный инфернал когда-то был обыкновенным человеком, все они были бездушными чудовищами и потому не заслуживали сострадания. Не всякий житель Омута был способен до конца понять, что именно Скверна делала с душой и каким образом выжигала разум, но эмиссары позволить себе заблуждаться не могли, о чем Коулман не уставал напоминать, возвращаясь к этой теме с отличительной, почти надоедавшей регулярностью.
— Проблема в самой концепции души, — попытался объяснить мужчина, когда Аллан однажды не удержался и спросил, почему так трудно сформировать правильное восприятие Скверных инферналов.
В качестве места для бесед они выбрали домашнюю библиотеку, где Аллан любил проводить свободное время. Сам юноша обычно устраивался за письменным столом, иногда делая пометки в дневнике, в то время как наставник либо располагался в кресле неподалеку, либо неторопливо расхаживал по комнате, изучая взглядом книги на стеллажах или разглядывая вид на сад, открывавшийся из высоких панорамных окон.
В этот раз Коулман остановился возле окна, сцепил руки за спиной и задумчиво посмотрел на живописные аллеи резиденции, освещенные после заката многочисленными фонарями, в которых переливалось и мерцало пламя. Аллан прожигал взглядом спину наставника, неслучайно задав вопрос ближе к завершению беседы. Он надеялся поймать эмиссара в более непринужденном настроении, в которое тот неизменно приходил спустя час непрерывного общения. Коулман был так непохож на его отца, что, наблюдая за ним со стороны, Аллан не первый раз ловил себя на мысли: каким образом они вообще могли быть старыми друзьями? В то время как отец был бдительным и настороженным, Коулман, напротив, казался простодушным. Сама его внешность и манера поведения подчеркивали это, склоняя Аллана пользоваться доверчивостью эмиссара и хитрить. Создавая впечатление непосредственного, увлеченного эмиссарской службой юноши, он в то же время скрывал множество секретов, в которые старался никого не посвящать, не давая отцу или Коулману даже заподозрить их существование. Тем не менее игнорировать вопросы, которые занимали его мысли из-за изменений, случившихся с кошмарами, было невозможно, поэтому ответов Аллан добивался осторожно и украдкой, сравнивая мнение опытного эмиссара с собственными, пока поверхностными наблюдениями.
— Человеческой природе свойственно приписывать наличие души самым разным вещам. Так мы выражаем способность испытывать эмпатию. Это нормально — до последнего сомневаться в сущности Скверных инферналов. Если Скверна — это болезнь, которой может заразиться каждый из нас, каким образом она делает человека бездушным существом? Каким образом превращает его в ничто, оставляя только бесчувственную оболочку? Я хочу, чтобы ты ответил на этот вопрос сам.
Обернувшись, Коулман внимательно посмотрел на Аллана, но юноша, все это время пристально наблюдавший за эмиссаром, пока тот не видел, впервые отвел глаза, стараясь сделать это как можно естественнее, словно вопрос действительно застал его врасплох.
— До этого вы сказали, что проблема в самой концепции души, — тихо произнес Аллан, и, когда Коулман ничего не ответил, предоставив юноше возможность закончить мысль самому, тот продолжил, опустив глаза в лежащий на столе исписанный дневник: — Думаю, вы имели в виду, что проблема этой концепции в нашей неспособности точно определить, где начинается душа и где она заканчивается, что она из себя представляет. Возможно, душа заключена в нашем разуме, в способности мыслить и осознавать себя. Возможно, душа — это воспоминания… или чувства, которые мы испытываем. А может, это что-то большее. То, чего мы не понимаем. — Подняв глаза на наставника, Аллан скромно улыбнулся, заметив в его взгляде искренний интерес и что-то отдаленно похожее на гордость. — В любом случае, если прямо отвечать на ваш вопрос, я бы сказал так. Наверное, Скверна делает человека бездушным существом, потому что уничтожает все: разум, воспоминания и чувства. И все же мы до последнего сомневаемся в сущности Скверных инферналов, потому что не можем определить, ограничивается ли душа только этим и не остается ли внутри Скверных что-то еще, чего мы не замечаем. Что-то, что само по себе важнее, чем разум, воспоминания и чувства, вместе взятые. Что-то, что не способна выжечь из человека даже Скверна.
Эмиссар кивнул, удовлетворенный ответом юноши.
— Мне нравится, как ты размышляешь. Уверен, в академии твои способности оценят по достоинству, — похвалил его мужчина, и Аллан ответил благодарной улыбкой.
Юноша не сомневался: Коулман сказал это вполне искренне, но слова отца, подслушанные им когда-то в прошлом, научили относиться с большей осторожностью ко всему, что касалось эмиссарской службы, особенно если о ней говорил Коулман. И не зря.
— Впрочем, хотя мы и ответили на твой первоначальный вопрос, я бы хотел к нему вернуться и уточнить у тебя кое-что, — предложил мужчина, снова завладев вниманием Аллана. Только теперь по-настоящему. — Ты спросил, почему так трудно сформировать правильное восприятие Скверных инферналов? Интерес вызывает то, как ты сформулировал вопрос. «Правильное восприятие», — повторил эмиссар, усмехнувшись. — Значит, ты понимаешь, что, кроме правильного, существует и неправильное. Правильное — если мы признаем тот факт, что Скверные инферналы бездушны и не заслуживают сострадания. Неправильное — если допускаем, что в них все-таки остается что-то человеческое. Ты задал этот вопрос, потому что подозреваешь, будто сам склоняешься больше к неправильному восприятию? Из-за кошмаров. Из-за возможности слышать блуждающие души, — выделив интонацией последнее слово, Коулман не стал скрывать иронию. — Скажи честно, ты веришь в то, что Скверна не выжигает душу полностью и в Скверных инферналах остается что-то важное, то самое «что-то, чего мы не замечаем»?
— Да, у меня были такие мысли, — признался Аллан, потупив взгляд и сказав это тише, чем говорил обычно.
Коулман должен был поверить, что поймал его за руку, что уличил в чем-то постыдном, в чем-то, что Аллан не хотел бы открыто обсуждать, и Коулман поверил, сев в кресло напротив и попросив Аллана посмотреть ему в глаза. Тот поднял взгляд, в котором невозможно было распознать обман.
— Почему ты стал так думать? — спросил эмиссар. — Что-то случилось с твоими кошмарами?
Юноша покачал головой.
— Нет. Кошмары остались прежними. Просто… — Аллан замялся и на какое-то мгновение умолк, чтобы еще раз прогнать в голове придуманную заранее теорию, пока не заговорил так, словно собирался признаться в преступлении: — В прошлый раз мы обсуждали обращение в Скверных инферналов. И с тех пор я много думал об этом. Вы говорили, что обратиться в Скверного инфернала можно, если умереть, будучи зараженным Скверной.
— Так, — согласился Коулман, нахмурившись.
— Но в Скверных инферналов не обращаются те, на кого они нападают… по-настоящему. Я имею в виду тех, на ком они осуществляют захват, у кого вырывают сердца и съедают душу. Мне показалось это странным. Если Скверна выжигает душу, прежде чем сделать человека Скверным инферналом, почему по такой логике не обращаются и те, чьи души оказываются съедены другими Скверными? Они ведь также заражены на момент смерти, но все-таки не обращаются. И я подумал… А что, если так происходит, потому что для создания Скверного инфернала Скверне требуется душа? И какая-то ее часть все же остается нетронутой, несмотря на исчезновение разума, воспоминаний и чувств. К тому же… Вы всегда рассказывали мне, что Скверные инферналы охотятся за душами, потому что испытывают недостаток собственной души. Но откуда они знают, что такое душа? Откуда знают, чего им не хватает? Если у них нет разума. Если у них нет воспоминаний. Если у них нет чувств.
Когда юноша договорил, между ним и наставником повисла тишина. Коулман внимательно смотрел ему в глаза, не отвечая, в то время как Аллан так же пристально наблюдал за эмиссаром. Он определенно не ожидал, что Коулман сможет ответить на его вопрос и детально разобрать придуманную теорию. Для этого у них не оставалось времени. Если бы Аллан спросил наставника об этом в начале беседы, возможно, они бы и провели весь имевшийся у них час, пытаясь подобраться к истине, а если точнее, к той самой «правильной» истине, которую Коулман обязан был внушить ему до поступления в академию. Ведь именно для этого он с ним и занимался: чтобы, оказавшись в Метрополе, Аллан не вызвал подозрения из-за имевшихся у него кошмаров и не навлек на отца гнев Трибунала и Метрополийского Эмиссариата за обман и сокрытие правды о недуге сына.
— Я не буду говорить, что твоя теория не имеет смысла, — наконец нарушил затянувшееся молчание Коулман. — Все равно, даже если скажу, ты не поверишь, ведь сейчас я не смогу предоставить тебе необходимые доказательства. Тем более… Такой парадокс и правда существует. Но тебе следует запомнить: правильное восприятие, о котором мы говорили изначально, необязательно подразумевает истинное восприятие. Возможно, Скверна не выжигает душу полностью. Возможно, выжигает. Верного ответа на этот вопрос не существует, потому что мы не знаем, — вкрадчиво произнес эмиссар, и Аллан почувствовал, будто внутри него что-то загорелось. Вот он, тот ответ, которого он так ждал и добивался: «Мы не знаем». — В любом случае, если тебе так нравится обдумывать что-то на досуге, обдумай следующее. Когда ты станешь эмиссаром, какого Скверного инфернала ты был бы готов уничтожить без единой мысли и без сомнения в голове: того, который бездушен по природе, или того, в котором все-таки есть душа?
«Того, который попытается меня убить», — хотел ответить Аллан, но промолчал, вместо этого показательно записав вопрос в дневник и закрыв его, когда эмиссар объявил, что на этом их разговор окончен.
Вернувшись к себе в комнату, Аллан забыл об идее, которую его попросил обдумать Коулман, почти сразу, зато мысли, вызванные ответом эмиссара «Мы не знаем», вертелись в его голове еще очень долго. И все потому, что, в отличие от наставника, он знал: Скверна не выжигала душу инферналов до конца, а убедился в этом благодаря своим кошмарам.
Аллан не считал себя первооткрывателем и, конечно, не думал, что был единственным, кто делал похожие выводы. Наверняка о душе Скверных инферналов рано или поздно задумывались все эмиссары. Кто-то приходил к таким мыслям из-за парадокса, связанного с обращением, кто-то начинал подозревать неладное, когда узнавал о существовании блуждающих душ. Человек, давший подобному явлению название, вероятно, сам придерживался неправильного восприятия Скверных инферналов, тем более что неправильным оно считалось не потому, что было глупым, а потому, что было неудобным, на что ему и намекнул Коулман. Эмиссарам было проще бороться со Скверными инферналами, не задумываясь о том, что внутри них оставалось что-то человеческое. И тем не менее если бы другие эмиссары знали, что именно сохранялось в Скверных инферналах, вряд ли это сильно пошатнуло бы их убеждения и принципы. Скорее, наоборот, только доказало бы справедливость эмиссарской службы. Скверных необходимо было убивать не только из страха перед заражением, но и из человечности, ведь, убивая их, эмиссары прекращали страдания и в каком-то смысле даровали милость.
Дело было в самой природе Скверны и ее влиянии на человеческие души. Когда-то давно Коулман заверил родителей Аллана в том, что заражение Скверной было безвредно. Сказав это, он не обманул. Заражение Скверной и правда не влияло на здоровье человека. Скорее, оно представляло собой обязательное условие, но не причину обращения в Скверного инфернала. Пока Аллан занимался с Коулманом, он не знал, как называлось это явление, но имел представление о его существовании благодаря кошмарам. Подозревая, что эмиссар не хотел рассказывать ему больше, чем он должен был знать до поступления в академию, сам Аллан с осторожностью задавал вопросы. Спрашивать о том, о чем он не мог догадаться сам или о чем ему не рассказывал наставник, было слишком рискованно. Такими темпами он мог вызвать подозрения в отношении своих кошмаров. И не только у эмиссара, но и у отца, которому мужчина докладывал о каждом разговоре с Алланом. По этой причине ему и пришлось ждать несколько лет, чтобы впервые услышать о явлении, представляющем собой реальную причину обращения в Скверного инфернала.
Это называлось коррозией души. Считалось, что изначально душа любого жителя Омута была здоровой и неделимой, но по неизвестным причинам со временем утрачивала целостность, становилась уязвимее и начинала распадаться. Коррозию души невозможно было заметить или почувствовать. Так же, как и заражение Скверной, этот процесс не оказывал влияния на здоровье человека. Более того, он даже не вызывал никаких побочных эффектов, поэтому в академии их учили так: вероятно, никто не замечал побочных эффектов коррозии души, потому что процесс начинался задолго до появления осознанности. Сама жизнь была побочным эффектом, вследствие чего все жители Омута и были чувствительны к Скверне. Проникая в истощенную коррозией душу, Скверна задерживалась в ней, и, если человек умирал зараженным, он обращался. Душа разламывалась окончательно, поэтому и считалось, что Скверна выжигала ее, уничтожая то, что эту душу составляло: разум, воспоминания и чувства.
Вот только все это было содержимым, конкретным наполнением души. В свою очередь, единственным, что, как думал Аллан, Скверна не могла уничтожить, было начало личности — ее основа, которая подвергалась коррозии и о сущности которой до сих пор велись многочисленные споры в академии. Не вникая в то, что о начале личности думали сверстники или учителя, Аллан придерживался собственной теории, согласно которой началом личности было воспоминание, то самое, которое он и видел в своих кошмарах, когда находил блуждающую душу.
Все его сны так или иначе были связаны с Ифескаром, поэтому начинались с появления в скарийской роще. Несмотря на то что в четырнадцать лет Аллан поступил в академию в Метрополе, на кошмары это никак не повлияло. Ночью он все так же видел Ифескар. Блуждая по скарийской роще первую часть сна, в какой-то момент Аллан натыкался на туман, в котором со временем заподозрил Скверну. Туман появлялся там, где в Ифескаре возникал очаг Скверны. Если очаг был без источника, он просыпался, не в силах заново уснуть из-за бессонницы. Если очаг все-таки содержал источник, блуждающую душу, он видел начало ее личности — единственное недосягаемое для Скверны воспоминание, в котором как раз и слышал шепот.
Воспоминание нельзя было назвать видением, где повторялись события из жизни блуждающей души. Напротив, оно напоминало застывший во времени момент. Аллан попадал в таинственный город, древний и непохожий ни на один из существующих Пределов Омута. Вероятно, в иных обстоятельствах, будь это не частью кошмара, он с интересом исследовал бы этот город, но условия, в которых он попадал туда, были недостаточно благоприятными, чтобы вызвать желание задержаться.
Все воспоминания объединяло несколько выраженных признаков. Во-первых, в каждом из них Аллан слышал шепот. Он не исходил откуда-то конкретно и на деле существовал только в его голове. Блуждающая душа чуть слышно бормотала незнакомые слова и никогда не замолкала, будто, если ее речь хоть на мгновение прервется, случится что-то ужасное и непоправимое, будто сама жизнь этой души зависела от тихого неразборчивого шепота. Во-вторых, вне зависимости от части города, куда попадал Аллан, там всегда царила ни на что не похожая удушливая атмосфера. Следы коррозии были заметны повсюду: плачевное состояние души проявлялось в тусклых цветах внутри воспоминания, в бросавшихся в глаза коррозийных трещинах, чаще всего встречавшихся на поверхности зданий, а также в знакомом Аллану тумане, который в воспоминании не окутывал пространство целиком, а стелился по земле, усугубляя впечатление от другой особенности всех кошмаров.
Внутри воспоминания были трупы — множество трупов, лежавших прямо на земле. Аллан находил их в самых разных местах: на опустевших улицах, в брошенных домах, иногда там, где человеческое тело казалось особенно чуждым самой обстановке. При этом каждый такой труп напоминал другой одной отличительной чертой — пробитой насквозь грудной клеткой, внутри которой отсутствовало сердце. Глаза человека были широко распахнуты, а тело лежало в луже крови, которая здесь, казалось, никогда не высыхала.
Догадка о причине появления трупов в воспоминании напрашивалась сама собой. Это были люди, убитые блуждающей душой. В академии им рассказывали, что, когда блуждающая душа появлялась в каком-то из Пределов Омута, чаще в Ифескаре, они, эмиссары, должны были найти ее и убить. По этой логике смысл эмиссарской службы заключался в том, чтобы постепенно истребить Скверных инферналов, одного за другим, пока в Омуте больше не останется блуждающих душ. Возможно, это займет несколько десятков лет, возможно, больше. Никто не знал, сколько душ блуждало по Омуту, но в одном эмиссары были уверены наверняка: убивая Скверного, они уничтожали его блуждающую душу. Кошмары Аллана заставили его задуматься над тем, было ли это возможно в принципе. Количество трупов в воспоминаниях явно превышало число жителей Омута, которым Скверные успевали навредить до того, как эмиссары с ними разбирались. Это могло значить только одно: Скверные убивали до своего появления в Пределе, а возможно, продолжали делать это и после. В любом случае это меняло саму идею эмиссарской службы. Если Скверные были способны убивать после встречи с эмиссарами, значит, эмиссары их не истребляли, а только временно изгоняли из Предела. Если же Скверные убили так много людей до своего появления в Пределе, возникал вопрос: где и когда это происходило? В Метрополе Скверные не появлялись, в Ифескаре благодаря эмиссарам за год умирало не больше пятнадцати человек, в Энкардисе и Сакралинне дело обстояло хуже, но виной тому были не блуждающие души, а в Талассарии жило недостаточно людей, чтобы объяснить такой масштаб. В воспоминании одной блуждающей души Аллан находил от десяти до пятидесяти трупов: у кого-то больше, у кого-то меньше. Если блуждающих душ было так много, как говорили в академии, убитых Скверными оказывалось в десятки раз больше. Осознание масштаба трагедии одновременно поражало и заставляло по-новому взглянуть на многое, в частности на то, как происходящее воспринимали сами блуждающие души.
На протяжении всего кошмара Аллан слышал шепот, который не замолкал ни на минуту, пока он бродил по воспоминанию. Но стоило ему обнаружить блуждающую душу, найти ее самому или наткнуться по случайности, как все менялось. Голос смолкал, будто его обладатель наконец догадывался, что находится внутри своей обители не один. Прежде чем блуждающая душа реагировала на его появление, Аллан видел, как она вела себя наедине.
Скверный инфернал со стороны выглядел как самый обычный человек: у него не было когтей, а взгляд не искажала безудержная жажда. Некоторые бродили по окрестностям, угрюмо опустив голову и обхватив себя за плечи. Губы таких Скверных едва заметно шевелились, повторяя шепотом похожие слова. При этом слух у них был очень чутким. Шорохи пугали блуждающую душу, из-за чего она вздрагивала, тут же поднимала голову и начинала искать источник звука. Несмотря на то что воспоминание выглядело застывшим во времени моментом, звуки внутри него были не редкостью. Иногда Аллан слышал треск коррозийных повреждений, иногда звуки издавала сама местность: в некоторых воспоминаниях лил дождь, в некоторых можно было встретить птиц и других животных, сумевших обжить заброшенный город. И все же бродившие по своему воспоминанию души были не самым печальным зрелищем, которое Аллан мог встретить внутри кошмара. Такие Скверные казались погруженными в себя и не до конца осознающими реальность. Страшнее было, когда блуждающая душа ненадолго приходила в чувство.
Вероятно, определенный эффект на Скверного оказывало все: место, где она была заточена, трупы, коррозийные трещины, сам шепот, который невозможно было прекратить. Тогда слышать его становилось совсем невыносимо. Душа впадала в панику, на глазах появлялись слезы, истерика сдавливала горло, а шепот из бессознательного превращался в вымученный. Казалось, Скверный инфернал впервые замечал, что что-то говорит, и, отчаянно желая замолчать, позволить рыданию вырваться наружу, безуспешно пытался оборвать собственную речь. Но ничего не получалось. Шепот становился сбивчивым, душа давилась произносимыми словами и паниковала все сильнее. Приступ длился несколько минут. Блуждающая душа срывалась с места, будто надеялась сбежать от чего-то страшного и спрятаться. Когда ей это удавалось, Аллан находил ее забившейся куда-нибудь в угол. Иногда Скверный прятался в заброшенном доме, иногда — в темном переулке, но это мало помогало справиться с истерикой. Если от трупов можно было убежать, от самого себя, от шепота, скрыться было невозможно. И, как бы печально это ни было, единственным утешением, на которое могла рассчитывать блуждающая душа, являлась сама причина ее состояния — природа Скверного инфернала.
Когда бы Аллан ни пересекался с блуждающей душой лицом к лицу, результат всегда был одинаковым. Шепот в голове смолкал, а взгляд, размытый помешательством в одно время или покрытый пеленой слез в другое, заострялся, проявляя в глазах Скверного угрозу. Замечая Аллана, блуждающие души не видели в нем возможного собеседника или случайного гостя в их кошмаре. Все, что они видели, — живую душу, которую во что бы то ни стало нужно было забрать себе. Аллан был уверен: в Скверных срабатывал инстинкт. Никто из них не хотел убивать, никто не хотел присваивать чужие души, пополняя воспоминание новыми истерзанными трупами, но природа была сильнее разума, по крайней мере той его замученной части, что все еще сохранялась в блуждающей душе.
Каждый кошмар Аллана заканчивался одинаково: найдя Скверного инфернала, он становился его жертвой. Скверный нападал, движимый инстинктом, и разрывал Аллана на месте. Скверные инферналы были гораздо сильнее человека. Прежде чем подставиться под захват и нанести Скверному смертельный удар, эмиссары тратили немало времени на то, чтобы его ослабить. Кроме того, Скверные были быстрыми, но глупыми. Охваченные жаждой, они не могли воспринимать происходящее как люди. Вся их сущность концентрировалась на душе — объекте неудержимого желания.
Впервые увидев жертву, Скверные замирали, цепляясь взглядом за чужие глаза. Это их словно гипнотизировало. Неважно, какие эмоции испытывала жертва: страх, ярость или сочувствие. Значение имело только одно — жизнь, все еще теплившаяся в человеке. Скверные не двигались и не нападали, пока жертва смотрела им в глаза. В отличие от человеческих, глаза Скверных казались пугающе пустыми. В них не было осознанности или человечности. Все, что в них было, — жажда отнять то, что они видели перед собой.
Держать зрительный контакт со Скверным было тяжело. Ужас вызывала не только его внутренняя пустота, но и очевидная угроза — ожидание, когда человек проявит слабость и первым разорвет зрительный контакт. Тогда Скверный и демонстрировал себя во всей красе, больше не ограниченный манией к чужой душе. Стоило моргнуть или отвести взгляд, как Скверный инфернал перемещался так быстро, что за ним невозможно было уследить. Когда Аллан умирал в своих кошмарах, бывало, встреча со Скверным не занимала и минуты. Достаточно было моргнуть, чтобы чудовище, освободившись от влияния души, исчезло и через мгновение появилось прямо перед ним, поймав когтистой рукой за шею. В Скверных скрывалось столько физической силы, что сомневаться было глупо: такое чудовище могло как раздавить ему горло, не заметив, так и швырнуть его в сторону, полностью переломав. Но оно этого не делало. Хватая жертву, Скверный инфернал приближал ее к себе, чтобы осуществить захват, вызывавший у человека состояние паралича. До определенного возраста Аллан переживал захват как любой обычный человек. В одно мгновение мир перед ним расплывался, кожа теряла чувствительность, из-за чего на шее больше не ощущались когти, а широко раскрытые глаза не удавалось сомкнуть при всем желании скрыться от убийственного взгляда Скверного. Тогда и наступало время иллюзии, заменявшей собой предсмертную агонию.
В какой-то момент разум притуплялся вместе с осязанием. Казалось, будто он проваливался в сон, видя перед собой разные воспоминания из прошлого. Каждый раз они были иными, но все затрагивали моменты жизни, которые обычно он не замечал. Это была череда простых и незатейливых событий: как он играл со своим младшим братом Киллианом, как гулял с мамой по саду в сумерки, как ночью из-за бессонницы приходил в библиотеку и читал книги, чтобы скоротать время. Нельзя было угадать, когда иллюзия исчезнет, но исчезала она всегда внезапно. Все заканчивалось резким ударом, словно в одно мгновение сердце издавало свой последний стук, а затем замирало, разрываясь от атаки Скверного снаружи. Все еще находясь во сне, Аллан падал замертво, а после резко просыпался, вырываясь из тисков кошмара.
Очевидно, если бы он рассказал родителям или наставнику, во что превратились его сны в тринадцать лет, вряд ли бы они остались равнодушными. Тем не менее он этого не сделал, и не только потому, что не хотел доставлять проблем отцу или заставлять маму лишний раз переживать, не только потому, что это было делом принципа: больше никогда не просить о помощи, раз в глазах отца и Коулмана он был легко внушаемым ребенком, которого однажды убедили захотеть стать эмиссаром, — но и потому, что воспринимал кошмары как выпавшее на его долю испытание, как то, что делало его собой.
Ни один его товарищ из академии не видел Скверных инферналов вживую до шестнадцати лет. Это было большим событием в жизни каждого ученика академии. За несколько дней до того, как они должны были пройти распределение, выбрав, какое оружие хотели бы иметь в будущем, эру или эфир, они сдавали небольшой экзамен, в ходе которого знакомились со Скверными инферналами. Экзамен был инициативой, введенной главой Метрополийского Эмиссариата. Когда Аллан услышал, что экзамен будет принимать не кто-то из учителей академии, а сам глава Эмиссариата лично, это, с одной стороны, немало его удивило: в Метрополе тот был довольно известной личностью, особенно среди эмиссаров. С другой стороны, наравне с предвкушением Аллан испытал невольный страх.
Когда в детстве Аллан присутствовал при разговоре родителей с Коулманом, первое, что тот им посоветовал, было обратиться к главе Метрополийского Эмиссариата. Спустя пару месяцев, когда он подслушал разговор отца и эмиссара, тот повторил свои слова: Кроуфорд должен был рассказать об Аллане самостоятельно, ведь, если глава Эмиссариата догадается, это может обернуться непоправимой трагедией для всей их семьи. Метрополь мог признать во лжи отца предательство, а самого Аллана забрать, сделав из него объект эксперимента. Слова Коулмана оказались правдой. Глава Метрополийского Эмиссариата на самом деле был известен своими исследованиями Скверны. Хотя Аллан назвал бы это не исследованиями, а настоящим помешательством.
О Джозефе Говарде ходило множество слухов в Метрополе. Это и неудивительно, учитывая, что он управлял Метрополийским Эмиссариатом на протяжении ста восьмидесяти лет, с самого его основания, не постарев за это время ни на год. Виной тому было его величайшее открытие, которое он совершил, когда ему было двадцать восемь. Джозеф смог остановить коррозию своей души, вследствие чего перестал стареть. Как он это сделал, обычным жителям Метрополя было неизвестно. В академии об этом также говорили неохотно. Тем не менее существовала общепризнанная версия: когда-то в прошлом Джозеф был молодым ученым академии, который рискнул провести на себе эксперимент со Скверной. Результат превзошел все ожидания. Джозеф остановил коррозию своей души, открыл само это явление и внес значительный вклад в исследования Скверны и того, как она влияла на человеческие души. Но признания его эксперимент не получил и впредь больше никогда не повторялся. В то время как коррозия не влияла на жизнь и здоровье человека, ее отсутствие проявлялось очень ярко, обеспечив Джозефа новой мотивацией для дальнейших исследований. Отныне целью главы Метрополийского Эмиссариата был поиск возможности запустить процесс коррозии обратно. Сделать это оказалось не так легко, как остановить. Прошло сто восемьдесят лет, а Джозеф так и не добился желаемого. И хотя для Метрополя за свою долгую жизнь он успел сделать многое: развить технологии эмиссаров, разработать более эффективное оружие, продвинуться в исследовании Скверны и коррозии, — от собственного проклятия он так и не смог избавиться.
В какой-то степени Аллану было даже жалко Джозефа. Возможно, сейчас он и являлся главой Эмиссариата, человеком, уважаемым метрополийской властью, но в прошлом был обычным молодым ученым, слишком одержимым своим желанием совершить открытие, в котором тогда, вероятно, не видел ничего плохого. И все же, что бы Аллан ни думал о Джозефе, факт оставался фактом. В Метрополе он был главной угрозой ему и его семье. Обманывать учителей в академии не составляло труда. Достаточно было молчать, когда не спрашивали, и не задавать самому странные вопросы. В случае с Джозефом Аллан сомневался, что обмануть его удастся так легко, ведь в этом и заключался смысл инициированного им экзамена: показать будущим эмиссарам Скверных инферналов, посмотреть на их реакцию и проверить, хватит ли им смелости иметь дело с чудовищами не в теории, а на практике.
— Несправедливо, что такой экзамен проводят перед распределением, а не после. В чем смысл? У нас нет оружия. Что мы будем делать? Просто смотреть? В таком случае могли бы и не называть это экзаменом, — сказал один из учеников, Итан, блондин со светло-голубыми глазами, с которым Аллан делил комнату на протяжении всей учебы в академии.
Всего их жило вместе трое: Аллан, Итан и Чарльз. Как и Аллан, Итан был из Ифескара, тогда как Чарльз родился и вырос в Метрополе. Экзамен должен был состояться после обеда, из-за чего с утра им отменили все занятия, приказав не разбредаться по академии, а остаться в своих комнатах. Аллан редко проводил время с Итаном и Чарльзом. Итан раздражал его одним присутствием. Скарийцем он был исключительно по происхождению, в душе же ненавидел Ифескар всем сердцем, о чем заявил в первый день знакомства два года назад. Уверенный, что ему удастся получить повышение всего за пять лет службы, Итан мечтал сбежать из Ифескара и поэтому решил стать эмиссаром. Аллану подобное было чуждо, а в отношении Итана даже неприятно, учитывая то, как тот любил приписывать другим скарийцам похожее мировоззрение. Итан был несдержанным в выражениях, заносчивым и высокомерным. В свою очередь, Чарльз, зеленоглазый шатен, был больше похож на Аллана. Он тоже был сам себе на уме и чаще молчал, чем говорил, но ему и не требовалось озвучивать вслух то, о чем он думал. Его мысли легко читались по глазам и отражались на лице. Хотя Чарльз и не возражал против того, чтобы его поселили в одной комнате с двумя скарийцами, относился он к ним с нескрываемой иронией. Метрополийца забавляло, что Аллан и Итан были полными противоположностями: один любил Ифескар, другой его неприкрыто ненавидел, при этом оба были слишком гордыми, чтобы хоть раз вступить в спор открыто. Аллан не заявлял о своей привязанности к родине, не желая ссориться с соседом, от которого нельзя было отделаться до самого выпуска из академии, а Итан был слишком зациклен на себе, чтобы обращать внимание на отношение окружающих. И даже сейчас, сказав вслух то, что курс обсуждал последнюю неделю, Итан не придал большого значения тому, как Чарльз вместо ответа украдкой посмотрел на Аллана.
Скариец тем временем лежал на кровати и, не отрываясь, читал книгу. Чарльза это улыбнуло. Уже неделю Аллан вел себя довольно странно, избегая любых обсуждений предстоящего экзамена. Впрочем, Аллану не требовалось отрывать взгляд от страницы, чтобы знать: Чарльз наблюдал за его реакцией. В обычное время метрополиец делал так, находя забавным его неприятие Итана, сейчас же, как и всю последнюю неделю, Чарльз следил за ним с подозрением. Считал, будто Аллан знал об экзамене больше других и, как следствие, пытался скрыть волнение за маской равнодушия и отстраненности. Это было глупым домыслом. Аллан не знал никаких подробностей, даже если и правда переживал из-за экзамена, но не потому, что боялся чего-то, о чем не говорил другим, а потому, что весь смысл испытания заключался в проверке будущих эмиссаров встречей с настоящим Скверным инферналом. Для всех с его курса эта встреча будет первой, для него же все было иначе, оттого Аллан и переживал, что Джозеф, глава Эмиссариата, сможет догадаться об обмане.
— Удивляет, что ты можешь читать в такое время, — наконец нарушил молчание Чарльз, оставив замечание Итана без ответа и вынудив Аллана все-таки оторвать взгляд от книги. — Что думаешь? Нас пригласят просто посмотреть на Скверных?
— Вряд ли, — коротко ответил Аллан. — Если бы нас приглашали просто посмотреть, не думаю, что сам глава Эмиссариата стал бы тратить на это время. Скорее всего, экзамен будет представлять собой какое-то испытание, но какое… Понятия не имею, — подчеркнул скариец, надеясь, что Чарльза такой ответ устроит.
Метрополиец, напротив, явно захотел его разговорить:
— Ну, у главы Эмиссариата, как известно, времени полно. Может себе позволить потратить один день и на обычную экскурсию для нас. Давай, Аллан, ты же догадливый. Не поверю, что ты до сих пор не понял, что это может быть за испытание.
— А меня удивляет, что ты до сих пор ничего не выяснил у кого-нибудь со старших курсов.
— Все молчат, — пожав плечами, Чарльз не дал Аллану сменить тему и продолжил: — Единственные, на кого мы можем рассчитывать, — это мы сами. — Бросив взгляд на Итана, метрополиец усмехнулся, заметив, как тот откликнулся на эту мысль.
— Да, Аллан! Мне теперь тоже стало интересно. Предположи, какое будет испытание. Можем даже поспорить на что-нибудь, угадаешь ты или нет.
— На что поспорить? — уточнил Аллан.
— На дежурство, — ответил вместо Итана Чарльз. — Если угадаешь, я заменю тебя на этих выходных.
Аллан хмыкнул. Дежурить он на самом деле не любил. Из-за кошмаров он редко высыпался, и, если до вечера сил еще хватало, не спать после отбоя было тяжело. Иногда он засыпал прямо на дежурстве, за что потом получал выговор и отработку. Чарльз знал, что предлагать, а Аллан понимал, что ему было нечего скрывать, поэтому над ответом долго думать не пришлось.
— Ты заменишь меня не на этих выходных, а тогда, когда я попрошу. И то же самое сделает Итан.
— Спорим, — нетерпеливо согласился Чарльз, не дожидаясь возможных возражений Итана. — А теперь говори. Что это может быть за испытание?
На мгновение Аллан задумался, стоит ли делиться теми мыслями, к которым пришел за неделю перед обещанным экзаменом. Участие главы Эмиссариата, тот факт, что они увидят Скверных инферналов, молчание со стороны старшекурсников — все это складывалось в неприятно ясную картину.
— Думаю, это называется экзаменом, потому что нас заставят сразиться со Скверным инферналом, — наконец решился озвучить свое предположение Аллан, удивив и Чарльза, и Итана.
Один напрягся, другой, наоборот, расплылся в глупой улыбке.
— Бред. Сразиться со Скверным инферналом? Без оружия? — Итан покачал головой, уже настроившись посмеяться вместе с Чарльзом, но, посмотрев в сторону молчавшего метрополийца, нахмурился. — Ты что, поверил ему?
Чарльз не ответил Итану, продолжив с сомнением смотреть Аллану в глаза. Тот специально не отводил взгляда, по привычке даже забыв моргать. Первым зрительный контакт разорвал метрополиец.
— Сразиться со Скверным? Как? Если у нас нет оружия.
— У Скверного его тоже может не быть. Это же не настоящие Скверные, а подопытные. Что мешает главе Эмиссариата предоставить нам Скверного без рук или с выдранными когтями?
— Наверное, тот факт, что они регенерируют почти мгновенно, — возразил Чарльз.
— Да, только они регенерируют, если здоровы. — Закрыв книгу, Аллан отложил ее подальше. — Что мешает предварительно ослабить их?
— И в чем тогда смысл такого экзамена? Наглядно показать нам, какие Скверные, даже ослабленные, страшные и какие мы беспомощные?
— Не знаю, чем руководствовался глава Эмиссариата, когда придумывал этот экзамен, но будь я на его месте, — Аллан усмехнулся тому, как претенциозно это прозвучало, но все же продолжил, — я бы провел такой экзамен не для того, чтобы просто показать Скверных, а чтобы показать их такими, какими их видят обычные люди, не эмиссары. Потом можно было бы торжественно распределить нас и вручить оружие. Сказать что-нибудь воодушевляющее: «Теперь вы поняли, как страшно оказаться перед Скверным инферналом безоружным, цените то, что отныне вы это оружие имеете, и защищайте с его помощью других».
— Меня напрягает то, что вы обсуждаете это всерьез, — встрял Итан, когда Аллан закончил говорить.
— Ты же сам вначале спросил, в чем смысл проводить экзамен перед распределением, а не после. Я и ответил, в чем мог бы быть смысл. Не претендую на то, что буду прав. Мне все равно.
— А мне нет, — серьезно заявил Чарльз и, кажется, пожалел, что вообще спросил. Узнай он об этом за несколько минут до встречи со Скверным, он бы явно волновался меньше, не успев осознать, что ему предстояло пережить. — А если он осуществит захват? Для этого Скверному не нужны руки или когти.
— Тем и лучше. Ты же метрополиец. Меня и Итана без вариантов сделают эмиссарами эры, а вот у тебя есть привилегия выбрать оружие самому. Будет проще решить, узнав, что такое захват на практике и хочешь ты иметь с ним дело, как эмиссары эфира, или нет, как эмиссары эры.
Неожиданно в дверь комнаты постучали, и на этом их разговор был окончен. Когда весь курс собрали, чтобы наконец отправить из академии в Эмиссариат, Аллан старался меньше думать о том, прав он был в своих подозрениях насчет экзамена или ошибался. В любом случае для него сложность заключалась не в том, чтобы увидеть Скверного, а в том, чтобы создать впечатление, будто это происходит с ним впервые, будто он никогда не попадал в захват и не умирал, истерзанный смертоносными когтями. В конце концов сдать экзамен у него получилось, как и выиграть спор. Глава Эмиссариата и правда заставил их сражаться со Скверным, не имея при себе оружия. Но, сумев пройти испытание, Аллан не справился с другой задачей: он все-таки привлек к себе лишнее внимание, о чем жалел до самого выпуска из академии.
