Несбывшееся и невозможное

      Он отрешенно бродил по заброшенным и тихим улицам магловского городка, степенно вышагивая рваный, только ему известный ритм. Мутным взглядом он пробегал по серому, будто ощерившемуся ему в лицо, пейзажу поздней осени. Такой же противной и ненавистной, как его жизнь.       Казалось бы, победителю Того-который-змеемордый должно житься как минимум приемлемо, а как максимум — припеваючи, не жалея ни о чем.       Но как бы не так: сначала его перетаскали по всем возможным судам, вечеринкам и мало-мальски важным мероприятиям, поперезнакомили с половиной зажравшихся зловредных чинуш, отсиживавшихся во время второй магической по своим вторым-пятым-десятым особнякам, после настойчиво и добровольно-принудительно попросили в помощи восстановления замка, пока его имя на все лады полоскала небезызвестная в желтой прессе Рита Скитер.       Его не спрашивали чего он хотел, как он себя чувствовал. Им не интересовались, как Гарри, но постоянно спрашивали про Мальчика-который-выжил.       Сначала это бесило и раздражало, но постепенно все чувства схлынули, уступив место всепоглощающей…       А чему собственно?       Апатии?       Боли?       Пустоте?       Непонятно.       В первое время он старался как-то с этим бороться: учеба в академии авроров, постоянные тренировки, помощь Андромеде Тонкс с маленьким Тедди — но не помогало ничего.       — Что с тобой, Гарри? — проницательно заглядывая в глаза, вопрошала каждый раз Гермиона, покусывая в нервном ожидании ответа губы.       А он лишь усмехался, пожимал плечами, и нарочито смешливо протягивал:       — Что со мной может быть? Руки-ноги на месте, и то хорошо!       После уводил разговор на другие, менее больные темы, и подруга лишь сильнее закусывала обветренные губы, кивая чему-то своему.       За это Гарри был ей благодарен.       Время текло и тянулось, словно заезженная и зажеванная старая видеокассета, оставшаяся пылиться где-то в проигрывателе, и он не заметил, как одна рутина уступила место другой.       Теперь он был младшим Аврором, что нисколько не помогало, а лишь усугубляло ситуацию: постоянная бумажная волокита в виде отчетов, объяснений, заявлений, прошений и тому подобного затягивала все больше несмотря на то, что и рейды тоже бывали.       Однако отлавливать пожирателей ему не давали. Потому что «Итак навоевался, хватит с тебя».       «Да какое к черту хватит, мне это нужно!» — каждый раз хотелось заорать в это наглое сочувствующе улыбающееся лицо. — «Только это меня и держит!» — но он лишь сильнее — до крови на ладонях — стискивал кулаки и безропотно кивал.       Всего одна вещь не давала ему совсем уж опустить рук — это чертова надежда, непоколебимая вера и оптимизм.       Ох, как бы он хотел запихнуть их куда подальше!       Ему все твердили, что это «расследование» безнадежно.       — А вот и нет! — кричал он до хрипа в горле, доказывая всем и каждому, что есть вероятность, что бывший профессор жив, — Я же видел своими глазами, как он умирал! Но когда я вернулся — не было ничего, только выжженное пепелище!       Он не верил, не хотел верить доводам здравого смысла и разума. Даже мысли не допускал о том, что пустить адский огонь на хижину мог кто-то из упивающихся.       — Нет-Нет-нет! — в полубреду шептал он, встряхивая головой из стороны в сторону.       Так продолжалось три года, пока он не сорвался в какой-то Магловский клуб и не переспал с каким-то мужчиной. Он даже имени его не помнил.       Войдя в тот задрипанный бар, он желал лишь беспросветно напиться, так как ни на капельку не продвинулся в своих поисках, из-за чего отчаяние все чаще протягивало свои склизкие, отрупелые ручонки, засасывая в омут.       В момент опрокидывания третьего шота за вечер к нему неожиданно подсел мужчина, грубо положив ладонь на бедро.       Он уже повернулся к нему вполоборота, чтобы возмутиться, но…       Стройное тело, темные прямые волосы, ниспадающие до плеч, и черты лица, отдаленно напоминающие одного язвительного зельевара, заставили проглотить сухой ком в горле.       Тогда он впервые назвал его «Северус».       И пусть это было неправильно, пусть это было безнадежно.       В таком темпе — в виде постоянных беспорядочных половых связей и рек алкоголя — он выдержал еще два года. И в мгновенье что-то сломалось.       Наверное, сломалось тогда, когда во сне он увидел Лестрендж, которая подожгла хижину, и, слушая предсмертные крики агонии, перемежающиеся с хрипами, безумно хохотала с задорным, девичьим блеском в глазах.       Все повторялось. Сны смешались с кошмарами и воспоминаниями, заставляя подрываться с кровати в три часа ночи, и он ушел.       Ушел из магической Британии. Совершенно случайно.       Стихийная аппарация, симулируемая кошмаром, принесла его в какую-то маленькую глухую деревню, с населением не более тысячи человек.       Бездумно пройдясь по улицам, он заметил вывеску «продается дом», и, не глядя на содержимое, купил его, не думая о том, что будет дальше.       Он пил, курил, иногда дул марихуану, и, что называется «прожигал жизнь», будучи потерявшимся, неприкаянным в огромном мире, где каждый второй знал его, где дети просыпались и ложились спать с его именем на устах.       И вот, двадцативосьмилетний, небритый, уставший, с потухшим взглядом и помятым лицом, он шатался по улицам, пытаясь выискать… что-то.       Гарри сам не понимал, куда и на кой черт его потянуло, но с упертостью гипогриффа продолжал переставлять ватные ноги после вчерашнего загула.       Вдруг взгляд зацепился за маленький магазинчик с обветрившейся, облупленной вывеской «Botanicus».       Он подошел ближе, рассматривая старую добротную дверь с вырезанным на ней рисунком виноградных лоз.       Решил разведать территорию, и подсмотреть в окно, что скрывается за блевотно-бежевыми, потрескавшимися и гниющими от времени стенами.       «Прям как я» — мысленно усмехнулся он.       Но тут его взору предстало заляпанное стекло, сквозь которое, к сожалению, нельзя было увидеть даже мутные очертания предметов.       Хмыкнув себе под нос, и постаравшись успокоить непонятно откуда взявшийся тремор рук, он шагнул и неуверенно положил шершавую, сухую ладонь на позолоченную ручку.       Пару раз вдохнув и выдохнув, толкнул дверь.       Звон колокольчика оглушающе неприятно резанул по ушам, заставив поморщиться от мимолетно вспыхнувшей боли.       Внутри пахло сыростью и иссохшими травами.       Сама лавка не представляла из себя ничего необычного: ингредиенты для зелий, какие-то семена, склянки с жидкостями разных цветов и размеров, сушенные части животных, насекомых и магических существ на одной полке, на другой — разные книги, учебники и справочники, в основном, конечно же, так или иначе касающиеся приготовления зелий.       По другую сторону находился идентичный шкаф, с той лишь разницей, что там лежали маггловские таблетки и блистеры, капли от насморка и много всего, названия вещей которых он не знал.       Подхватив нарочито размашисто зелье от похмелья, стоявшее в трех склянках от него, он неторопливо направился на кассу. Как только мужчина поднял взгляд, не дойдя до прилавка пары шагов, то тело его оцепенело, ноги приросли к полу, а глаза лихорадочно забегали, пока он судорожно соображал, что все это значит.       «Точно белая горячка» - окончательно решил он.       — Добрый вечер, — внезапно донеслось глухо от владельца, который стоял в пол-оборота к незваному посетителю.       Голос.       Он узнал бы этот голос из тысячи. Именно этот голос на первом курсе обещал «закупорить смерть», именно этот голос орал «Такой же, как ваш отец!», и именно этот голос шептал на грани жизни и смерти «Взгляни…на…меня».       Этот голос острее любого ножа, любого лезвия, когда-либо виденного и используемого им.       — …Снейп? — дрогнувшим и осипшим шелестом произнес он, не веря. Ни глазам, ни ушам.       Он не верил себе.       Тот поднял омуты. Черные, холодные, без намека на жалость. В них — вся темнота и чернота ночи, все злодеяния, когда-либо совершенные человечеством.       Гарри вглядывался в них, в надежде увидеть хоть что-то кроме презрения и брезгливости, но успеха так и не добился.       Однако собеседник не выглядел удивленным, только лишь уставшим и каким-то обреченным.       — Поттер, — сказал он так, будто имя было проклятием, — Прекрасно. Остатки вашего серого вещества достигли верха идиотизма, раз уж вы констатируете очевидное.       Желчь, яд, ненависть — вот, что было спрятано за этим обманчиво спокойным и вкрадчивым полушепотом. Скоро интонация изменится и перейдет в шипение ядовитой змеи, желающей укусить побольнее.       — Я… я не знал. Я… — Слова не шли, в горле — ком, руки — трясутся, в глазах — все расплывается.       Но следующая фраза бьет наотмашь, как хорошая пощечина, и его вмиг отрезвляет:       — О, не лгите хотя бы мне. Или вы настолько падки на случайности, что теперь появляетесь там, где вас и в помине быть не должно?! — Так шипит бурлящий котел с зельем перед тем, как взорваться.       Снейп резко захлопывает какой-то ветхий фолиант и вскидывает голову, опять заглядывая в душу.       Гарри сжимает челюсть, неосознанно поигрывая желваками.       — Я думал, вы умерли, — струится тихой яростью и одновременно неверием того, что он произносит эту фразу. Что он может ее произнести.       — Прекрасно. Сложите мне цветы на могилке, поплачьте еще лет десять, авось полегчает. А теперь выметайтесь и не забудьте закрыть дверь с той стороны, — презрительная усмешка, разворот на каблуках и чеканный шаг, отдающийся эхом, пока хозяин уходит вглубь.       — Нет, — решительно произносит Поттер, срываясь за своим наваждением.       Будто чувствует, что если упустит сейчас — не поймает свою добычу уже никогда.       Он чуть не врезается в него, побелевшими от напряжения костяшками намертво вцепляется в воротник чужой мантии и насильно разворачивает к себе, распаляясь с каждой секундой все больше.       Снейп на такое своеволие распрямляется, разводит в стороны плечи, поднимает издевательски бровь в излюбленном жесте, и складывает жилистые — готовые в любой момент его удушить — руки на груди.       — Всё ещё не умеете слушать и слышать, Поттер? Или упрямство, свойственное вашему чудному семейству, отрастило новые рога? — Каждое слово бьет по больному, вскрывая все те затянувшиеся раны на сердце. Опаляет жаром, заставляет задохнуться. Но он упрямо наступает на Северуса и произносит:       — Я пришёл не ради…       — Не интересует, — резко перебивает чужой безразличный голос, — Жив я или мертв — вас волновать не должно. Особенно вас, — Он дергает его за волосы, заставляя зашипеть от боли, и вынуждает посмотреть вверх, — неужели вы возомнили, что знаете обо мне все?! — И опять этот издевательски презрительный тон, с намеренно растянутыми гласными.       Гарри окончательно выходит из себя, выворачивается из чужой хватки, и тычет пальцем в чужую грудь, брызгая слюнями:       — Ты думаешь, что я… — Он не может найти слов. Гнев так и льется из него, кажется, что еще секунда — и из ушей пойдет пар, — Что я просто ушёл? Ты исчез, Снейп! Ты чуть не сдох у меня на руках, а потом, потом… Когда я вернулся — вместо хижины было одно пепелище! — Он тяжело дышит от своей тирады, ладонью обхватывает шею Снейпа, и теперь на чужой гладкой алебастровой коже прощупывается безобразный искореженный шрам — вечное напоминание пережитого наяву кошмара.       Он даже не заметил, что в пылу эмоций перешел на ты, да и плевать ему было, в общем-то. Он негодовал, не понимал, злился.       И в то же время он был рад.       — Потому что так было нужно, — рычит Снейп, убирая чужую руку со своей груди, — Потому что я не собирался снова становиться экспонатом вашего благородства, Поттер! — Лицо его исказилось, и перед ним вновь стоял тот профессор, который на пятом курсе учил его окклюменции и кидал в него банку с тараканами. Именно этот профессор зачитывал при всех отрывки из «ежедневного пророка».       — Я не… — начал он, но ему не дали и слова вставить.       — Нет, слушай ты меня, — голос сорвался, перешел на хрип, — Ты никогда не понимал. Ни тогда, ни теперь. Ты смотришь на людей, как на разменные монеты: тут продали, там обменялись, здесь купили. Но я — не твой сраный сикль на удачу в кармане!       Магия завихрилась под потолком, в комнате запахло озоном, а пару раз сверкнула ослепляющая молния, которая случайно разбила какую-то склянку.       Гарри шагнул ближе, взяв Снейпа за грудки.       — А ты всё такой же — одинокий ублюдок, который считает, что ненавидеть легче, чем чувствовать, — прошипел он прямо в лицо, брызгая слюнями.       На миг все затихло.       Они так и стояли тяжело дыша, переводя дыхание, не в состоянии ни отступить, ни сдаться.       Густая, глухая тишина все тянулась и тянулась вязкой субстанцией, однако Снейп не стремился ее прерывать.       Он лишь молча прожигал мужчину взглядом, в которых играли отблески шаровых молний, вызванных чьим-то стихийным выбросом.       — Ты не изменился, — прошептал разбито Гарри, отступая назад. Руки безвольно опустились вдоль тела, и сам он будто ссутулился, стал тем же беззащитным ребенком, которым когда-то впервые вошел в большой зал, — Всё ещё боишься, что тебя полюбят, — он раздосадованно хмыкнул, и, прикрыв глаза, постарался успокоится.       Молния постепенно исчезла, оставляя за собой лишь последнюю белесую вспышку. Как точку в разговоре.       И тишина вдруг зазвенела.       Снейп лениво моргнул.       Будто этот разговор в большей степени его раздражал, как назойливая муха, прихлопнуть которую невозможно.       Никакой более реакции. Холод. Безразличие. Презрение.       Это все, что увидел Гарри.       — Уходи, — спокойно сказал бывший профессор, — Пока я не забыл, что ты когда-то был достоянием общественности, и не вышвырнул тебя вон, применив для профилактики парочку круцио.       Гарри не двинулся. Что-то внутри треснуло и разлетелось. Его душа окончательно канула в небытие, забрав с собой все те крохи еле-еле теплящейся жизни, что каждый день заставляли его жить. Снейп отступил на полшага — Инстинктивно. Но глаз не отвёл. Ожидающе смотрел своими невозможными очами, прожигая насквозь.       — Ты трус, — прошептал Гарри, разворачиваясь и медленно зашагал в направлении выхода, когда до него донеслось хмыкание:       — А ты — идиот.       — Знаешь, — Гарри вздохнул, — Я просто хотел знать, что ты жив. И я рад, что это так, — на последних словах голос дрогнул, и они утонули в отразившемся от стен эхе всего не сбывшегося, невозможного.       — Увы, — выдохнул Снейп, — Моё существование столь же разочаровывающее, как и тогда, когда я ставил тебе «тролли»… — В обертонах впервые прозвучала неприкрытая усталость.       Гарри усмехнулся. Криво, устало.       — Тогда всё ясно, — дрожащим голосом произнес парень, возобновляя путь к выходу из этого филиала Ада на земле.       В голове прокручивались с сумасшедшей скоростью мысли, мечты, воспоминания, сны — но они ничего не решали.       «Это пустое» — решил он, раз и навсегда отрезая себя и все, что могло бы когда-либо связывать его с Северусом Тобиасом Снейпом.       Гарри тихо захлопнул дверь, и уже не услышал тихого и отчаянно-болезненного, повисшего в воздухе:       — Прощай, Поттер.       Снейп не знал, сколько так сидел и смотрел в пустоту, куда ушёл тот самый мальчишка.       И надеялся, что никогда не узнает.