Дружба измеряется драконом, который хочет тебя убить

— Уизли, что вы делаете? — негромко, но достаточно хлёстко огрел его строгий голос МакГонагалл. Рон встрепенулся и перевёл полный злобы и желания дать оплеуху взгляд с вихрастой головы, что выскочила из класса с остальным телом вприпрыжку, на профессора. Опрометчиво? Вполне. Глупо? Ещё как — если б он сам увидел, как кто-то смотрит на МакГонагалл подобным образом, он бы молился, чтобы она не ограбила факультет на пятьдесят очков. А самому ему сейчас — даже жутко сказать — может, и плевать вовсе. Прибить ту очкастую бошку к стене и прорычать «какого лешего» хотелось нестерпимо. — Что вы делаете? — повторила МакГонагалл, возмущаясь, однако, так, чтобы слышал он один. И Рону показалось, что это не имеет ничего общего со списанным сочинением или с его неумением превратить ежа в игольницу. Это как-то по-глупому касалось того, что никто не ждёт его сейчас на выходе из кабинета и никто не выглядывает из-за дверей, чтобы узнать, за что Рона задержали, заставить до красноты сдерживать смех или просто поддержать. По-глупому. А по-хорошему, МакГонагалл не должно было быть до этого никакого дела, ровно как и другим преподавателям, ровно как и Фреду с Джорджем, к которым он подошёл просто так (вовсе не со скуки). — А где Гарри? — завидя его, спросил Джордж, съел какую-то штуку, и его шея вытянулась, как у жирафа. Он стал осматривать гостинную на потенциальные места, куда мог спрятаться Гарри, раз уж тот решил поиграть в прятки. — Какая к драконовой матери разница? — буркнул Рон. — Я ваш брат, а не кто-то там ещё, могли бы хоть из вежливости поинтересоваться, как я поживаю. Близнецы переглянулись. То есть Фред задрал голову, а Джордж почти прижал подбородок к шее, и, по всей видимости, они поняли, что поживает Рон не ахти как. — Поздравляю, — наихудшим тоном Перси сказал Фред и протянул Рону руку. — Первая ссора, — умильно произнёс Джордж, хотел было смахнуть слезу с глаз, но только замахал внизу слишком короткими для такой шеи руками. Фред прыснул и палочкой отправил ему в рот что-то, что со свистом втянуло его шею обратно. — Чего-о?! — выйдя из ступора, вскричал Рон и отпрыгнул от них, как от Хагридова сопла. И послал их далековато, но оттуда всё равно были видны эти наглые ухмыляющиеся рожи. — Как вырос наш младшенький Рон, а, Фред? — запричитал Джордж, сморкаясь в своё незаконченное домашнее задание. — Уже, представь себе, порывает с лучшим другом! А помнишь, как он, ещё кроха, выкручивал большие пальцы ног у упыря и тот его шарахнул? Ах, — пролепетал он, пародируя маму, — ах, Рон, Рон, вот моргну глазом — а ты уже прячешься за книжной полкой и пялишься на чистый, совсем не аваднутый лоб Крама… — Фу, брось, даже противно: Рон, как тебе не стыдно менять ловцов со знаменитого на именитого! — возмутился Фред. — На небритого, — поправил Джордж и принялся нетерпеливо объяснять: — Ты не понял, у них с Гарри завяли помидоры!.. Рон выкрикнул то, что о них думал, на всю Общую комнату. Они и в ус — в ту волосину, что осталась у Фреда на подбородке после сглаза Кубка и которой они совместно гордились, — не подули. Но, несмотря на ухмылки, в глазах братьев было осуждение — пока ещё смирное, пока ещё не вылившееся в то, чтобы прессовать Рона без перерыва. — Серьёзно, Рон. Где Гарри? — спросил Фред. — Хватит валять лукотруса! — Где наш чудо-гений со шрамом? — пояснил Джордж как для умственно отсталого брата. От небрежности его тона просто воняло раздражением и испарившейся последней каплей терпения. Как будто то, что Рон не поддержал всегриффиндорского любимца, было признаком умственной отсталости. «Я что, совсем дурак?!» «Сейчас, во всяком случае, очень похож» Рон взбрыкнул, пнул их столик до треска в пальцах на ногах. Он бы плюнул в сердцах и просто уселся бы в самую шумную компанию делать гоблиновы работы, но, пенясь от презрения, всё-таки выпалил им: — Я ему не домовой эльф, чтобы за ним шляться, Я НЕ ЗНАЮ, где ваш чёртов Гарри, и просто… просто знаете что: да пошёл он… И у Фреда, и у Джорджа взгляд потемнел и ответил тем же презрением. Они смотрели на него, будто он был Малфой. Рон, вспыхнувший от напряжения, и оттого, что зверски разозлился, и оттого, что ему пришло в голову это сравнение себя с Малфоем, развернулся и двинулся прочь большими шагами. — Рон, Дамблдор наложил бы на Гарри серьёзное взыскание, если бы считал, что имя бросил сам Гарри! А ты подумай, как четверокурснику обвести вокруг пальца Дамблдора, тем более если мы с тобой прекрасно знаем, что может и чего не может Гарри! — тараторила Гермиона, чуть ли не стуча ему книгой по голове. — Быть актёришкой может, — мрачно, с ненавистью переваривая эту тему, проговорил Рон. — Аж тошно вспоминать всё это жалкое «это не я да я не мог», а глаза, — Рон выпученно уставился на Гермиону, повторяя тот дурацкий взгляд, каким Гарри одарил его в ночь с Хэллоуина, — ты видела, как он их катит для ужаса, для таинственности, мол, это всё секретная ма-агия, непонятные злые ча-ары! «А я беленький и чистенький, как бельё, как обычно, каким и был с рождения, и с меня взятки гладки»! Да всем, всем понятно, что он туман в глаза пускает, только все мирятся с тем, что он лжец, потому что это же Гарри Поттер! Это же победитель Сама-Знаешь-Кого, Василиска, Кубка по квиддичу, а теперь ещё и чемпион — «ну, и что, ну, приврал, мы ему простим! Всё простим!»… А я, видите ли, порчу им настроение, потому что не хочу мириться, не хочу с ним знаться, не хочу, чтоб он маячил у меня перед глазами… — Да ты прямо поборник справедливости, — протянула Гермиона. Она запустила пальцы в свою копну волос и старалась то ли примять их, то ли вырвать клок. Может, это она сама себе заменяла Живоглота: волосы у неё как раз что кошачья грива, три века не чёсанная. — Ты бесишься потому, что думаешь, что Гарри тебе не доверяет, а если не доверяет, то, по твоей логике, он загордился, а если загордился, то ему нравится обрушившаяся на него слава, которой и так для него слишком много, а отсюда недалеко и до сопливых откровений в газетах, — что, скажешь: не так? — Гермиона сверкнула глазами. У неё получилось вроде бы грозно, но как-то победно, она словно хвасталась, что раскусила его, уложила на лопатки, и вот он перед ней на голову разбитый и скорее должен признать свою неправоту. Рон по хмурости, наверное, уже перещеголял Крама. — Если ты моешь мозги нам обоим, — медленно начал он; Гермиона различила в его голосе нотки, угрожающие её, казалось бы, безоговорочной победе, и напряглась, приоткрыла рот, чтобы потом сразу броситься в атаку, — то что ты говоришь ему? «Да что с этого дурака Рона взять? Сам придумал, сам обиделся!»… О, о, точно! — Рон осклабился, волосы затопорщились, как рога у дракона, и ещё более мерзко стало у него на душе. — «Рон же простой смертный, у него есть такой грех, как зависть — фу! А ты, Гарри Поттер, и имя не кидал, и чемпионом быть не рад, и что вообще ты тут делаешь: мир тебя не достоин!» Рон громко пыхтел, и не пытаясь справиться с гневом. Он желал бы, чтобы перед ним была сейчас не бледная, кусающая губы в отчаянии Гермиона, а сам виновник этого бреда, чтобы встряхнуть за воротник, пнуть по ноге и спросить, зачем он это устроил. Человек, которого Рон знал три года до этого, был потрясным, в замечательном смысле этого слова, и это было самое гадкое — если б не знал, было бы в разы легче. — Рон, ты не знаешь, как Гарри тебе завидует… — словно услышав его мысли, тихо, почти шёпотом сказала Гермиона. Рон презрительно фыркнул и поволочился на прорицания, слишком устав, чтобы вновь распалиться. Только в горле застрял удивлённый крик: «Чему завидовать?!»… От Гермионы, заладившей, что этому-её-Гарри как никогда нужна поддержка, что ему плохо и вообще он бедный-несчастный, не далеко ушёл и Хагрид. Хагрид в принципе не одобрял, когда они раньше втроём ругались между собой, пусть и по пустякам, но теперь, Рону думалось, лучше чтоб его сожрал сопл, чем ловить на себе неодобрительные серьёзные взгляды лесничего. — От Малфоя ожидал, от припевал его — тож, думать головёнками своими они жеж не умеют, но от тебя, Рон, — говорил Хагрид, когда оставлял его после урока помочь донести ящики с прикормкой. — Уж не думал я… Уж выкинул ты… Гарри ж нашего знаешь? Конечно, знаешь, а то бы не знал! Кто хошь знает, что он за человек: чтобы себя показать впереди всех — нету в нём этого, нет, и всё, не сыщешь ни за что. Ну, так вот, это вот наш Гарри и есть, — он мотнул головой туда, где ученики возвращались в замок, где среди голов, рядом с копной Гермионы, была та самая. Гермиона обернулась, помахала Хагриду с Роном и сильно дёрнула за рукав Гарри, чтобы помахал тоже. Гарри дёрнулся в другую сторону, шлёпнулся, подскользнувшись в осенней грязи, и расселся на земле с растопыренными, как у кукол, ногами. Хагрид сотрясся низким хихиканием. Он поднял огромную руку — попасть под его ладонь было не менее опасно, чем под лопасть мельницы, — и взглянул на Рона. Тот, сам за собой не замечая, жадно наблюдал за тем, как Гарри, наверно, ворчал, а Гермиона со слабой нервной улыбкой пыталась поднять его за руку. Вдвоём бы быстрее помогли, конечно… — Никуда он не делся, Гарри-то, — мягко сказал Хагрид и тихонько подтолкнул Рона в спину. — Валяй, чой стоишь-то: догоняй! Но у Рона искры из глаз посыпались от его удара, и это хорошо, — подумал Рон. Развеялось наваждение. Хадгрид всегда говорил просто и искренне, всегда от сердца, по природе не умел лицемерить и уж конечно так и думал, что Гарри — «молодцом». Верил в это. Но так же он и верил, что драконы — симпатяги, хотя не сравнятся с гиганстким говорящим пауком, и доверять его суждениям было иногда как доверять словам ребёнка. Рон ничего не ответил ему, потому что кричать на великана, доказывая свою точку зрения, не было смысла. Или Рон просто устал кричать. Во всяком случае, когда Гарри всё-таки надумал поднять руку на прощание, Рон отвернулся к ящикам. Гарри сидел один на прорицаниях, а Рон с распростёртыми объятиями кидался в любую кучу, к Невиллу подсаживался, только б не одному. Рону хотелось выть от бессмысленности, чуть ли не беспутности последних дней, поэтому ему нужен был хоть кто-то. Гарри сидел один, потому что к его величию мало кто мог подобраться, сидел и строил из себя страдальца, смурной, как гадальный шар. Нормальный человек на его месте нашёл бы себе компанию — вот Рон же нашёл и не рассыпался — а Гарри сидел один, паршивым образом давя на жалость, потому что… потому что ему был нужен… Потому что ему явно хотелось, чтобы Рон пришёл ползать у него в ногах с извинениями. Усилиями Гермионы Рон внутренне признал, что, может, Гарри и говорил правду. Но это произошло только после того, как она привела железный аргумент, мол, если не веришь Гарри, значит, считаешь Дамблдора старым дураком. Апелляция к Дамблдору выбила Рона из коллеи, он воровато осмотрелся: не слышал ли кто, что сморозила Гермиона? Кто-то показывал на неё пальцем и шептался, но это явно из-за той идиотской статьи в «Пророке», так что Рон выдохнул. Но легче не стало. Если бы у Гарри не было той постной физиономии с кривившимися то на один, то на другой бок губами, Рон бы подошёл. Выдавил бы из себя пару слов под подбадривающие крики Гермионы. Если бы Гарри вообще смотрел на него, а не так, вскользь, выжигал в нём дыры ненавидящим взглядом. От такого хотелось держаться как можно дальше. И Рон как будто трусил. В обед перед туром Гарри выглядел так, будто проглотил кусок какой-то тухлятины: брови застыли на полпути к перносице, нос сморщен, в губах ни кровинки. Диггори, которого Рон видел с утра, не был таким же несуразным — да, нервничал, да, глаза тревожно блестели, но за него, — думал Рон, положа руку на сердце, — за него даже не странно было бы болеть. Диггори поддерживала вся школа. Кроме сумасшедшего Гриффиндора, который просто всё ставил на Гарри. Слизеринцы, идя гурьбой мимо болельщиков в красно-полосатом, хором распевали кричалку со значка, но у самых трибун их предусмотрительно заглушили и оглушили фейерверки, запущенные Фредом и Джорджем. МакГонагалл, конечно, наорала на близнецов — она была на взводе, даже когда уселась на место, казалось, собиралась в любой момент вскочить и куда-то бежать. Гермиона, севшая рядом с Роном, выглядела не намного лучше. Они знали что-то, чего не знал Рон. И лишь когда он увидел в загоне Чарли, до него дошло, и всякое прежнее спокойствие и желание увидеть стоящее зрелище умерло мучительной смертью. — Гермиона… — простонал Рон, а после того, как зрителей оглушил рёв погромче хлопушек близнецов, стон получился сдавленным: — Драконы!.. — Да, Рон, умница, — дрожащим голосом отозвалась Гермиона. На него она не смотрела — ни на миг не отрывала взгляд от чудища, что выводили им на обозрение. Рон медленно проскользил в раз похолодевшими пальцами обеих рук по щекам, зарываясь в свои волосы. И с силой потянул за пряди, словно хотел стащить с себя скальп, а может, прилить крови к голове: Рон обмер, как и все на трибунах. По сравнению с драконами люди — что игрушечные фигурки. Драконовы уродцы, беснующиеся перед зрителями, их раздавят и не подотрутся, сожрут и не подавятся, зажарят дотла и не запыхаются. Рон едва не превратил себя в слизняка от нетерпения, проглатывая ошарашенным взглядом выступления чемпионов одного за другим. Последний дракон — Рон просто не сомневался — был самой отшибленной тварью своей породы. Когда из шатра вынырнул крохотный силуэт Гарри, Рон невольно представил: вот сейчас Гарри есть, а через мгновение — нет. Через мгновение нет никакого бывшего лучшего друга, горсточка пепла — всё, что осталось, подходи собирай в платочек. Пальцы намертво вжались в край сидения, Рон был напуган до ужаса. Если бледность Гарри и можно было как-то интуитивно принять за надменность, ссылаясь тупым мозгом на приметы Малфоя, то только слепому кретину. Осознавая свою вопиющую глупость и глупость вопроса, который собирался задать, Рон не своим ломким голосом пробормотал: — Гермиона, если я скажу Акцио Гарри, оно сработает? Это работает на людях? Я не читал книги, что задавал Флитвик, — честно признался он. Гермиону это настолько потрясло, что она обернулась к нему. У неё слезились глаза — наверное, от драконьего дыма. — Он справится, Рон, — сказала Гермиона. В её тоне сквознула светлая уверенность, и Рон начисто упал духом, потому что эти слова не имели для него значения. Если бы он вместе с Гарри ломал голову о том, что надо будет делать на Турнире, если бы он изо всех сил помогал Гарри готовиться, если бы он всей своей душой был для Гарри поддержкой всё это время — другое дело. А Рон ничего из этого не делал, и уверенность Гермионы не имела никакого значения. — Ты не понимаешь, — выдавил он, замерев от дикого страха, нарастающего внутри, приклеившись взглядом к фигурке с вытянутой рукой перед драконом. Хуже всего было то, что Рон севшим голосом пытался ей сказать: — Представь себе, я даже не сказал ему «удачи»…