Тьма по левую руку

История любит героев, история ждёт тебя За каждым углом с верным средством от всех неудач © Янка Дягилева. Арсений оказался прав. Эдуард и сам уже об этом думал. Причём - думал лениво, как бы между прочим. «Я его привязал к себе. Я сам хочу уйти вслед за ним», — рассуждал он, ползая по полу с сырой, скрипящей от соли тряпкой. «А почему же я так хочу уйти?» — закономерно всплывало следом. А вот на это Семинаров ответить уже не мог. Был великий соблазн сказать: «Потому что люблю его. Поэтому что жизни без него не представляю». Но нет, ведь жил!.. Жил Эдуард столько лет, причем неплохо, себе в удовольствие! Было что-то иное. И все же стоило Семинарову хоть на мгновение углубиться в этот вопрос, как голову пронзало воображаемое шило. Ответ, между тем, плавал на поверхности, но был как бы отделен толстенным стеклом. Заглянуть через него Эдуард откровенно побаивался. Развесив выжатую, ставшую серой тряпку на батарее, Семинаров вернулся в комнату. — Интересно, а почему Энгер дал срок именно до обеда? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься. — Это оттого, что у покойника есть ровно двенадцать часов после обряда, чтобы уйти, — сказал Павел. — Ты обряд во сколько закончил? Вот и считай. — Да какой это был обряд, — Эдуард махнул рукой и сел на снова принесённую раскладушку. — Я обряды-то проводить не умею. И тотчас он наткнулся на суровый взгляд Морозова. «Оно и видно!» — так и читалось в мутно-голубых радужках. Спустя пятнадцать минут опять ударило в окно. На этот раз совсем слабо, и Семинаров даже не вздрогнул. Только внутри, где-то глубоко-глубоко, колыхнулся горьковатый осадок. На Эдуарда вдруг навалилась тревога. Он потомился ещё полминуты, а затем встал, да так резко, что разом прочувствовал всю свою усталость и едва не повалился обратно. — Чаю хочу, — сказал Семинаров и дёрнул рукой — думал почесать нос, да не захотел видеть собственное запястье. — Чай будете? — Будем, — разом ответили Паша с Машей, отчего-то испугано. Эдуард подорвался на кухню. — Чашек-то на всех хватит? — раздался из-за спины глухой бас Морозова. — Как раз четыре пластмассовые. — Ну, да. То, что Арсений хотел о чем-то поговорить или хуже того, о чём-то спросить, Эдуард догадывался. Меж тем, зудящая под грудной клетью тревога стремительно возрастала. В разыгравшемся воображении она представлялась морской водой, подступившей к горлу, или морской же солью, слабо разведенной водой. Морозов, тем временем, понуро молчал, видимо не зная, с чего начать. Верно, они с Семинаровым думали об одном и том же. Тут щёлкнул затрясшийся чайник. Эдуард судорожно повел плечами и принялся разливать кипяток. — Ты чего так дрожишь? Э, э! — Арсений придержал одну из чашек. — Поаккуратнее там, не хватало ещё, чтобы ты обварился! И вот, как в том самом чайнике, что-то щёлкнуло внутри Эдуарда. Он обернулся и ошалело взметнул правое запястье: — Морозов, — на последнем слоге голос тревожно запрыгал, — а у меня на руках черных венок нет? Арсений, не знающий, как поступать в подобных случаях, сначала застыл с открытым ртом, а затем загремел: — Да сколько же можно уже! С утра это бред слушаю!.. Всплеснув руками, он чуть не выбил у Семинарова чайник, а потом, поняв свою ошибку, сам этот самый чайник забрал и поставил на тумбу. — Нет у тебя никаких черных венок! Нет! — У вас там всё нормально? — послышался из-за стены голос Маши. — Из-за чая спорим, — крикнул Морозов. — Мы же это уже несколько раз обсуждали! — А отчего им не быть? — игнорируя последнюю фразу, Эдуард снова взмахнул рукой. — Ты знаешь, я ведь только сию минуту осознал, что я убийца. — Да не убийца ты! — взревел Арсений, но вспомнив о Маше с Пашей, перешел на хриплый раздраженный шепот: — Хочешь, прямо сейчас Машку попросим посмотреть? — Машка соврёт. Она меня любит, а оттого жалеет. Как и ты. Как даже Павел. — Ну твою мать… Морозов вздохнул и опять-таки не зная, что делать, прислонился к тумбе. — А там, — Семинаров указал на антресоли, — в пакете тряпки, которыми кровь Ясны вытирали и рубашка её. Мне две недели назад этот пакет на голову свалился. — Да это, — Морозов моргнул и остолбенело уставился на несколько раз склеенные скотчем створки, — Пашка-дурень, наверное, закинул. Я ему сказал выбрось, а он не понял и… а чего сам не выкинул?.. Не смог? — Не смог, — Семинаров втянул носом воздух. — Я, ты пойми, теперь только всё окончательно понял насчёт Ясны, — сам себе удивляясь, вдруг затараторил он. — До этого, конечно, тоже думал, но это скорее, было «а вдруг». «А вдруг мне показалось, что белки почернели?», «а вдруг её ещё спасти можно было?». Я ведь раньше всё на тьму это хренову сваливал. Пусть виноват, но только как посредник. А теперь, получается, я — убийца. Причём, в самом земном и примитивном смысле. Я убил её, когда курок спустил. — Курок возводят, — Морозов сложил руки на груди и устало посмотрел на Эдуарда. — И понял ты это всё не сию минуту, а как минимум дней пять назад. Просто сию минуту ты до ручки дошёл. И вообще, если хочешь знать, то я тоже убийца, — тут Арсений замолчал, но продолжил вполне спокойно, даже без наигранно обыденного тона: — Я же скольких по приказу убил? Иногда по целым домам забивали. Иногда — по трём. И дворню, и деток малых, — он снова вздохнул и как-то рассеянно потёр лоб, — и деток малых, — повторил Морозов, глядя через Семинарова. — Особо я не лютовал, конечно, не пытал там, не мучил, но и чтобы другим в этом препятствовать у меня мысли не возникало. Во сне мне тоже никто не снился. Я даже их лиц не помню. Так только, абстрактное что-то. Это я, если что, не к тому, что тебе грех жаловаться, а к тому, что мразь из нас, раз уж на то пошло, я, а не ты. Да и утром же выясняли, что не убей ты Ясну, хрен знает, что бы вышло. Винить тебя за её смерть, всё равно, что винить средневековых врачей за то, что у них не было анальгина. — У вас тут всё хорошо? — в приоткрывшуюся дверь заглянула рыжая голова Павла. — Ждём, когда чай остынет, — Эдуард попробовал улыбнуться. Левин не попался удочку, но спрашивать ничего не стал. — Давайте помогу что ли, — он как-то боком протиснулся на кухню и осторожно взял хлипкую, наполненную до краёв чашку. — Там в ванной трубы дрожали. — Это ещё призраки могут быть, — Семинаров махнул рукой. - У меня тут живут двое. Кстати, сегодня они что-то притихли. — Не мудрено, — подцепив все оставшиеся чашки, Морозов оттеснил загородившего проход Левина. — Небось, почуяли неладное! Ну, что встали? — Арсений обернулся, — пошли чай пить! Эдь, прихвати там печенье, я утром заказывал. Эдуард взял две упаковки крекеров и вместе с Левиным поплёлся в гостиную, которую уже ненавидел. — Сколько времени? — спросил он, за неимением стола положив крекеры на подоконник. Сидевшая в телефоне Соболева тут же встрепенулась и два раза провела пальцем по рефлекторно выключенному экрану: — Двенадцать часов тридцать две минуты. — Ещё, как минимум, три часа ждать. Семинаров прислонился к стене. Там, в ванной дрожали ржавые, несколько раз покрытые облупившейся краской трубы, будто под домом было метро. А ведь совсем недалеко действительно лежали пути, правда, трамвайные. Эдуард помнил, как от пантографа по вечерам разлетались белые искры и как громыхали тяжелые колеса. А может, это и не на Чистых было, а где-нибудь еще. Неважно всё это. Не-важ-но. Семинаров провел рукой по шву брюк и сжал ладонь, не захватив ткани. Запястье ныло тупой докучливой болью. Так обычно ноет десна после укола обезболивающего и последующей пломбировки зуба. Раздражал и грубый, ставший темно-красным, как наваристый борщ, бинт. «Интересно, — Семинаров украдкой покосился на Морозова, — а честно ли с моей стороны скрывать, что я в землю волосы закопал? — Тут он вспомнил недавний разнос по поводу утаения причастности Энгера к гибели сына и дочери. — С другой стороны, что сделают они, если узнают? Перероют всю землю да выкопают этот несчастный клочок. А что же будет, ежели выкопают? Вдруг Энгер опять в кого вселится? Нет, нельзя им знать. Нельзя. Даже, если не найдут, на кой это знание? Только разволнуются почём зря и всё». Сам Семинаров, будь его воля, выгнал бы всех из квартиры и запер дверь. Но даже если бы он и смог это провернуть, то тот же Морозов с лёгкостью бы вскрыл замок. И тут Семинарова осенило. *** В час с чем-то лопнула вторая лампочка. Тут же свирепо, но уже привычно затрещала оконная рама. Когда же невидимая волна, прокатясь по полу, подбросила вверх запрыгавшие шашки, всех поразила общая мысль: началось. Ещё одна волна, похожая на вихрь, вновь прошлась по комнате и едва не сбила с ног Эдуарда. Это лишь подтвердило догадку Семинарова. — Эдь, ты бы отошёл оттуда, — крикнул всполошившийся Арсений. — Одну минуту! Семинаров не был уверен, что это сделает, так же как не был уверен, что это поможет. Но он вдруг выскочил в коридор и как оголтелый кинулся в спальню. — Ты чего?! — донёсся до него Машин голос, когда дверь сама по себе захлопнулась. Дабы убедится в своём предположение, Эдуард дёрнул за ручку. Та не поддалась. Семинаров затаил дыхание. Он сам загнал себя в ловушку, и всё-таки так было правильнее. — Что с ним? — на этот раз послышался голос Павла. — Сейчас проверю, — Семинаров различил тяжёлые шаги Морозова. — Ты куда убежал? — за ручку снова дёрнули, но уже с той стороны, — дверь отопри! Эдуард! Ты там жив? — Что случилось? — судя по звукам, Левин и Соболева бегом ринулись к спальне. — Жив, — лишь спустя пару секунд выдохнул Семинаров. При этих словах ему показалось, что чья-то рука сдавила горло, — но дверь, не открою. Переждите в гостиной, а лучше в машине. — Семинаров, ты сдурел?! Ничо, сейчас вытащу. Что-то затрещало. Вероятно, Морозов попытался открыть дверь с помощью магии. — Твою мать, не выходит. — Дай я попробую, — колокольчиком зазвенели Машины браслеты. Семинаров всё это время молчал. Он сел на пол и прижался затылком к двери. — Слушай, тут это, кажись… — Да ебанный в рот!!! А вот и догадались. — Семинаров!!! — заревел Арсений, опять дёргая за ручку, — ты на кой это сделал? Ты специально?! Что там у тебя гремит? Гремели стекла в ставнях. Эдуард смотрел на них, не двигаясь с места. — Ты бы отвечал что ли, чтобы мы хоть понимали, жив ты или нет. — Я жив, — Семинаров сглотнул липкую с привкусом крови слюну. К слову о крови… По коленке, на котором лежало перебинтованное запястье, расползалось чёрное пятно. Бинт был насквозь сырой. «Надо было хоть сладкий чай с собой взять» — с иронией подумал Эдуард. Его снова начало знобить. «Если выйду отсюда, то сразу душ». Вслед за окном загромыхал паркет. Как до этого в гостиной, половицы встали на дыбы и разлетелись в разные стороны. — Что там у тебя?! — видимо, заслышав шум, закричала Маша. — Всё в порядке. Павел что-то спросил у Морозова, но что именно, Семинаров не расслышал. Арсений заговорил вполголоса, кажется, отступив от двери. — Это он из-за Ясны себя корит. Её же, как выяснилось, спасти можно было… — разобрал Эдуард. Затрещал возмущенный голос Павла: — Так необязательно же самому умирать!.. Остаться жить — не значит предать. Я имею в виду, что можно и с виной жить. В этом-то и весь смысл. — А ты поди ему это объясни! — Ребят, вы потише говорите, — послышалась Соболева, — не хватало только, чтоб он… Семинаров поджал колени к груди. В окно снова ударило, да так, что с потолка рядом с батарейной трубой осыпалась побелка. Спустя полчаса Эдуард едва ли обращал внимание на эти удары. Не обращал он внимание и на ходящий ходуном паркет. Шашки прыгали на манер клавиш фортепьяно, по которым молниеносно скользили руки пианиста. «Вот там в ту ночь стояла Ясна, — глядя в середину комнаты и одновременно стирая вконец онемевшей рукой накапавшую кровь, вспоминал Семинаров. — А я стоял напротив и в руках у меня был коньяк. Не напейся я тогда, она была бы жива. А впрочем, нет, не в коньяке дело. И не в Энгере, и ни в ком-либо ещё. Дело в том, что я выстрелил. Остальное — мишура и в сущности не имеет никакого значения». Семинаров перевел взгляд на судорожно и даже как будто раздраженно вздрогнувшее окно. Рама была криво заклеена белым строительным скотчем, сверху уже слегка отошедшем. С каждым новым ударом с подоконника слетела рассыпанная соль. Интересно, слышали ли соседи? Если придут жаловаться, ничем хорошим это не кончится. Хотя, куда хуже? Даже запястье, казалось, стало сильнее кровить. Эдуарду было жутко смотреть на собственную руку. А вот кстати, где главный подвох. Это «продержаться до обеда» сразу не понравилось Семинарову. «Слишком просто» — мелькнуло тогда в его голове. На деле же это оказалось совсем не просто. В какой-то момент, — Семинаров сам не понял когда именно, — он вдруг подумал: а что если открыть окно? Мысль это была случайная, как бы возникшая сама собой, но тем ни менее она не оставила Эдуарда. Поначалу было что-то вроде любопытства. «Что, если я открою окошко? Он вытолкнет меня на улицу или убьет на месте?». А потом постепенно стала чем-то логичным и даже само собой разумеющимся. Тут же прилепились разные, шут знает откуда взявшиеся мысли. И: «Мне больше ста лет, пора уже», и: «а вдруг, если я не умру, он опять в какого-нибудь вселется?», и: «я ему обещал», и, самое страшное, «надоело сидеть на полу». Была и ещё одна маячившая мыслишка, которая хоть и выступала за то, чтоб открыть окно, но давала, скорее, двоякий эффект. От неё Семинаров то и дело отмахивался, следовательно, в ней скрывалась истина. К тому же следом сразу вспыхивала другая мысль, больше похожая на истерический вопль: «Я не хочу умирать!». Её Эдуард в своем расстроенном состояние считывал за трусость. Но не в ней была трусость, не в ней! В ту минуту, когда кровь закапала, как вода с потолка затопленной соседями квартиры, первая мысль зажужжала назойливой мухой: «Я умру и верну долг перед Ясной». Да нет, не так вовсе. Даже у себя в голове Семинаров умудрился перекрутить эту мысль так, чтобы она хотя бы для него одного звучала приемлемо. На деле она была иной. До кучи всколыхнулось давнее воспоминание из детства: Эдуарду было года четыре, и он играл в саду со своей семилетней кузиной. Та подняла срезанную садовником веточку махровой розы и, начав размахивать ей, случайно оцарапала Эдуарду щеку. Эдуард, тогда ещё, впрочем, Эдвард, зашёлся плачем. Он до сих пор помнил, как саднила ранка и испуганные глазища Энни. Помнил и то, как Энни, казавшаяся ему тогда такой большой, схватила эту веточку и со всей силой хлестнула себя по щеке. Тут должна была нарисоваться параллель, но шашки снова запрыгали. Семинаров передёрнул плечами. Ему было очень холодно. Обнаженные по локоть руки покрылись мелкой гусиной кожей. — Морозов, сколько сейчас время? — прохрипел Семинаров. Никто не ответил — вероятно, Арсений был на кухне. Очень медленно, опираясь руками о стену, Эдуард поднялся. Его мокрая, липкая от крови ладонь скользнула по обклеенному пленкой косяку. Эдуард успел схватиться за дверную ручку и только поэтому не упал. Не отводя с окна глаз, он неловко шагнул вперёд. Если бы в эту минуту затрясся паркет, Семинаров бы не удержал равновесия и не поднялся до той самой поры, пока всё не закончилось бы. Но пол не дрожал. Тьма, точно прочтя мысли Эдуарда, затаила дыхание. «Вот и всё» — подумал Семинаров. Та мысль, которую он так отчаянно от себя гнал, уже вовсю громыхала в голове. «Ты это не для неё, а для себя делаешь», «Ясне от того, что ты умрёшь, ни жарко, ни холодно» — звучало почему-то голосом Морозова. Громко, но как бы задним фоном. Рука, наконец, сжала оконную ручку. Тут Семинаров даже подивился и испугался. До конца он всё же не верил, что вообще подойдёт к окну, но понял это только теперь. Эдуарда затрясло. Второй рукой он повел по подоконнику и вдруг с размаху стряхнул крупинки поваренной соли. В окно громыхнуло, едва та разлетелась по полу. Захлебнувшись воздухом, Семинаров отшатнулся в сторону. Он чувствовал себе так, как чувствуют после сильной истерики, когда голос сорван, и слабость овладевает всеми мышцами. Удары в стекло, до того, казалось бы, привычные, производили на Эдуарда ужасающие впечатление. Семинаров стоял, сцепив руки на солнечном сплетение, не смея шагнуть ни вперед, ни назад. В голове у него всё перепуталось: «открой окно!», «не открывай!», «пора и честь знать», «Морозов, позови меня, отвлеки», «нет, не открою окно», «врешь, откроешь! Решил же уж, что откроешь!», «отжил свое! Свыше двух веков по земле шляешься! Открывай окно!», «я не хочу умирать», «а жить хочешь? Ну, Семинаров, жить-то ты хочешь? Ведь у тебя, куда бы ни подался, вечно на антресолях окровавленные тряпки лежать будут! Даже, если ты их завтра сожжёшь!» «а ежели года через два опять ёлку почувствуешь?», «ты почти три столетия живёшь, а Ясна до двадцати пяти не дотянула, по чьей вине спрашивается?», «а ведь за тобой не одна только Ясна! Посчитай, сколько людей полегло!», «вон как у тебя по руке течет! Лужи-то под ногами накапало! И ты с такой раной жить собрался!». Эдуард тряхнул головой. Комната поплыла и накренилась, но почти сразу вернулась на место. Вместе с ней вернулись и толика силы. Вытерев кровь о полу рубашки, Семинаров поднял подбородок и уже без всяких сомнений схватился за ручку. Острые уголки врезались ему в ладонь. — Умирать не хочу, но и жить не хочу! — воскликнул он, улыбаясь и глядя на липы за окном. За этими липами, да за соседней пятиэтажкой прянично-рыжего цвета, шла алея с памятником той самой женщине, всю свою жизнь любившей покойника. Анне Волковой. Морозов утверждал, что всю эту Ясна историю придумала и никакого балетмейстера, сгинувшего в лагерях, не существовало. Но это будто бы и не важно было. «Тряпки на антресолях» у Анны висели рядом с туалетным столиком, и, в отличие от Семинарова, «не помнить» о них хотя она не могла. — Так она его не убивала, — Эдуард не понял, вслух он это произнёс или только подумал. Не убивала, но убийцей себя считала. Ведь, собственно, из-за романа с ней балетмейстер в лагеря загремел. — И до девяносто лет с этим грузом жила, — прошептал Семинаров, — я бы отравился лучше. Тут Эдуарда окончательно обуял страх. В непонятном ему самому ужасе Семинаров поднял оконную ручку. Но тут же опустил её. — До девяносто лет жила с этим… — рассеянно крутя головой, забормотал он, — до девяносто лет! Так ведь в этом и смысл! Смысл в этом! Господи, боже мой! В этом ведь и весь смысл! — Семинаров, у тебя там всё в порядке? — послышался со стороны коридора голос Морозова, — ты чего орёшь? Эдуард оглянулся. Он хотел было шагнуть назад, но споткнулся, наступив на собственную штанину. Рябая темень окутала комнату. Семинаров потерял сознание.