༺✶ Когда просыпается Зов ✶༻

      …Иногда мерещилось, что Проточный дол ведает мысли. Не вторит им, — нет. Просто ждёт, пока ты подумаешь о чём-то слишком громко.       Зачинавшийся день в Доле был прозрачным, как тонкое стекло — и не менее хрупким. Воздух тянулся от воды влажной прохладой, пахло тиной и подгнивающим деревом и ещё чем-то душным и тяжёлым, металлическим. Как будто вглубь земли просочилась и прела пролитая кровь.       Над извилистыми протоками висела лёгкая туманная дымка, прощально растекающаяся под лучами между ржавыми кустами осоки, цепляющаяся за настилы проложенных мостков. На воде — ни ряби. Вся гладь — как зеркало: зелень по берегам, редкие деревянные лачуги и схроны на сваях, причалы с перевёрнутыми лодками. Всё отражалось чётко, с непогрешимой точностью, как будто мир второй, отражённый, жил своей собственной, только беззвучной жизнью.       Стаи серых чаек сидели прямо на воде и лишь иногда поднимались коротким беспорядочным вихрем. Без причины, без оглядки, будто небу и земле больше верить нельзя.       Трава вдоль тропы, ведущей к узкой выемке бережка, на котором засели Берт и Ларч, была им почти по пояс. Густая, насыщенно-зелёная, с глянцевыми бликами росы. Где-то в ней переговаривались лягушки, вяло и ворчливо, как будто по-стариковски. Изредка в камышах коротко шелестела рыба или ящерки, плескаясь.       Мостки на бережку канала скрипели, казалось, от любого движения пришлых гостей. Старые подгнившие подпорки выглядывали из воды, лоснясь налипшими водорослями.       Берт подобрал под себя босые ноги и задумчиво мусолил сорванную сухую травинку. Ларч уставился на примостившуюся под густыми зарослями осоки ворону. Та сидела, вжавшись в землю, будто пытаясь стать меньше, втянув шею и взъерошив перья.       — Слышал, его везут, — бросил Ларч, не отрывая взгляда от вороны. Берт не сразу уразумел, про кого говорил друг. Поднял взор медленно, будто через прозрачную толщу простёршейся перед ними воды.       — Кого?       — Зовущего. Пока живого.       Тишина. Даже чаек вдруг не стало слышно — только едва уловимый скрип прохудившихся досок.       — Говорят, Коса вернулась. Или возвращается. Толком никто не знает. Но Зовущий у них.       Ларч оторвался от вороны, повернулся к Берту.       — В молчальнице. Но дышит.       Берт слегка нахмурился.       — Зовущих не возят живыми.       — А его — везут.       Ларч сорвал сухой стебелёк и тоже сунул в рот. Начал небрежно жевать.       — Я не сам слышал, — продолжил он. — Рыбак рассказывал. Или торговка… Кто-то. Всё одно. На окраинных выселках уже видели, косачи везут железную клеть.       — Может, пустая? — Берт старательно не смотрел на него.       — А может, они уже рядом. Все уже слышали, кто-то даже видел. А мы — нет.       Где-то вдалеке вновь вспорхнули птицы. Резко и почти беззвучно, только камыш качнулся.       — Я хочу увидеть. Пока Зовущего не утащили в Дом Отца, Пастырь не вытравил скверну и не отправил в Чертоги.       Берт непроизвольно сжал кулаки. Не в гневе — чтобы унять волнительную дрожь в пальцах.       — Хочешь посмотреть, как он… какой он?       — А ты нет?       Ответа не последовало. Только лёгкий стук камня под ногой и тихий вздох ветра в траве.       — Знаешь же, в город Зовущего введут тайно. Казнь никому не покажут. Как окажется в Доме Отца — всё.       Слова прозвучали почти неслышно, под нос. Но ворона всё равно внезапно сорвалась ввысь без единого крика, только чиркнув крылом по воде. Берт вздрогнул. Ларч улыбнулся.       — Вот. Нас уже слышат.       Берт отвернулся. Глупо было слушать это. Глупо было сюда идти. «Зов не кричит. Он проникает сначала в сны. Потом — в тело». Так было написано в книгах. Берт много раз читал об этом и не придавал значения. Но сейчас всё звучало и ощущалось иначе. Что-то тянуло в груди, а ладони покалывало. Просто холод. Просто влажность. Так мог Берт убеждать себя.       Отражение в воде колыхнулось. Как будто в глубине кто-то пытался дышать за него. Другие строчки словно в ответ дальше поплыли по памяти: «Зов приходит без голоса. Сначала ты просто не в силах уснуть. А потом — не сможешь замолчать».       Но это были лишь слова. Вычитанные в книгах, которые Берт раскладывал на полках по указке батюшки. Или, ведомый любопытством, выцеплял сам. Это было не о тех, кого он видел своими глазами. И подавно это было не о нём самом.       Пальцы задрожали. Берт запустил их вернее в траву, унимая. Стоило остаться дома. Просто воздух слишком тяжёл и душен. Просто слишком рано встал. Мальчик наконец посмотрел прямо на Ларча. Тот всё так же следил за небом, словно ожидая чего-то. Однако не станет ждать друга, если Берт решит остаться в стороне.       — У выхода на Дольный тракт Косу всяко можно будет увидеть. Там, где ивы начинаются перед Долом, помнишь? Можно укрыться, никто и увидит. Ларч как будто лишь рассуждал вслух. Берт выдохнул с явным усилием сквозь зубы.       — Ты даже не знаешь, когда они точно прибудут.       — Не знаю. Но хочу быть там, — кивнул Ларч. И усмехнулся. — Вдруг и сам попробую запеть.       Берт только распахнул глаза шире. И вдруг ощутил — что завидует. Не смелости. Не дерзости. А спокойствию и честности в этом голосе.       — Если нас увидят… — начал он.       — Не увидят, — перебил Ларч. — Косачам будет не до нас. Рядом с Зовущим что им какая-то случайная уличная вольница.       Больше Берт не отвечал. Только закрыл глаза.       Колкая жёсткость и влажность травы. Беспечное посвистывание Ларча — всё смешалось в один долгий, тягучий гул, который застрял где-то под кожей.       А следующим утром всё ощутилось иначе.       Тогда он ещё был под защитой родного крова. Матушка тихо молилась перед началом нового дня — вполголоса, без пауз, будто боялась остановиться. Батюшка протирал печатный станок — широкие большие ладони механически проходились ветошью по тускло блестящей в отсветах очага поверхности. На лбу его пролегла непривычная складка, делая обычно мягкое лицо смурным и несговорчивым. В залах всё так же пахло пылью, металлом и деревом. От растапливаемого очага тянуло теплом и сдобной сладостью выпечки.       Берт вовсе не был взаперти. Он замер у лестницы, босыми ступнями на досках, прохладных и шершавых под пятками. Воздух стал таким плотным, как будто сам кров держал дитя. Он чудился теснее обычного — словно стены медленно подбирались ближе, чтобы не выпустить. Каждый шаг давался с усилием, будто идёшь против невидимого течения. Даже пылинки в лучах света из открытого оконца в рабочей зале казались лениво зависшими. И уже тогда Берт окончательно уразумел для себя, что пойдёт.       Матушка с тяжким вздохом закончила молитву и не сразу повернулась к спустившемуся сыну. Поправила заслон очага и только потом подняла взгляд, приветливо улыбнувшись.       — Побудь сегодня в лавке, — попросила она мягко. Без приказа, поучения и строгости. Без иных увещеваний и объяснений. Самым нутром Берт уловил — родичи знают о ведомом в Вечеград скверном. Знают — и не скажут ему. Поверят в благоразумие. Не пожелают, чтобы сын понапрасну тревожил свою душу непотребным знанием.       Благоразумие. Будь благоразумным, сынок. Останься. Здесь безопасно. Так и оставшаяся невысказанной просьба родичей.       Родной кров, любый ребёнку уют — стали теперь клеткой. Клеткой из страха и неведения. В которой впервые начинаешь задыхаться. Начинаешь лгать. Себе. И родичам. Он не мог сидеть здесь, окутанный неведением, пока кого-то другого — такого же окованного — вели на казнь. Благоразумие кончилось возле зарослей ив у Проточного Дола. Осталось только то неизвестное и пугающее, которое надо видеть. Надо узнать.       — Мы с Ларчем вчера припозднились удить, ничего не достали. Сегодня пораньше сходим. Как кого поймаем — сразу назад, и нам сготовишь?       Матушка переглянулась с батюшкой.       — Ну раз Ларч присмотрит…       Ох, знали бы, кто тянет Берта наружу. Кольнувшая совесть затихла так же, как и вчерашние сомнения.       — К обедне чтобы оба были в лавке. Отработайте, бездельники, — наконец неохотно разрешил батюшка. Возможно, он смутно надеялся на неведение ребят. Или же скорее понимал, что те прямой запрет при желании обойдут и ослушаются. А лучше надеяться на добрую волю Отца — убережёт детей. Да и Коса, чай, не совсем безумная, на виду целого города везти Зовущего к Пастырю. Уж позаботятся, чтобы никто не увидел. И не услышал.       Лицо Берта просветлело. Он торопливо поблагодарил родичей прижатой к животу рукой и склонившейся головой и сгрёб со стола несколько подсохших вчерашних хлебцев, распихав по карманам. Опутывающая тяжесть словно соскальзывала с плеч. Кров сдался, отпуская оберегаемое дитя, и Берт выскользнул наружу.       В нескольких шагах, прислонившись к грубой каменной кладке, стоял Ларч. Всё такой же высокий, нескладный, в вечно потрёпанной одежде. Он не улыбался. Просто смотрел на друга. Светлые, почти прозрачные глаза были спокойны. Он встретил Берта без единого вопроса или насмешки. Просто ждал, зная, что тот выйдет. Так же, как чувствовал, когда птицы взмоют в небо без крика.       Берт легко шагнул за порог. Он не оглянулся. Не посмотрел, захлопнулась ли дверь. Только синхронный приглушённый топот двух пар ног по мостовой ещё только начинающей просыпаться в рассветный час улицы. Город проводил детей пасмурной серой дымкой, размывая и сглаживая угловатые очертания домов, стелясь молочной пеленой над вечеградскими каналами, а вместе с ними смягчая и дурные предчувствия Берта.       До самых окраин никто не проронил ни слова. Выводки поникших ив, знаменующих границы Дола, укрывали редкие, прячущиеся в зарослях причалы. Ларч шагал мимо них неторопливо и уверенно. Словно уже заранее точно знал, где они будут выжидать возвращения косачей. Берт не спорил, позволяя другу вести себя. И верно, облюбованное Ларчем местечко оказалось весьма удачным. Конвой на почти открытой местности можно будет увидеть издалека. Если, конечно, они пройдут наезженной дорогой. Всё равно оставались сомнения, что с таким грузом Коса вернётся как ни в чём ни бывало по главным путям. Однако Ларч в этом не сомневался. И Берт верил его чутью без оглядки.       … Покойничьи звонцы услыхали издалека. Берт так и подобрался. Прав оказался друг, едут, где и обещал! Утренняя дымка ещё не развеялась над Долом, укрывая шествие от посторонних глаз. Поэтому Косу разглядели, лишь когда те почти поравнялись с укрывшими соглядатаев навесами ив.       Впереди, чуть опережая ведомую им процессию косачей, шёл жнец. Высокий, крепкий. Просалившиеся и выбившиеся пряди волос цвета потемневшей меди, собранных в высокий хвост, неопрятно обрамляли угловатое лицо, чуть сглаженное сплошной густой щетиной. Красивым и благородным такое могло помститься только первые мгновения. Из-под рукавов выступали чёрные линии кровавых печатей. Широкую грудь пересекали увесистые вериги, но судя по размеренному и лёгкому шагу, веса их носитель не ощущал, буквально сросшись с облачением Косы за долгие лета службы.       Память подсказала Берту, что вечеградского жнеца звали Элмиром Эглтауном. Ровесник батюшке, но столь же отличный, как различны раздобревший от домашней неги кот, не знавший охоты, и дикий камышовый кот, в прыжке сшибающий на взлёте птицу. Не самое почтительное сравнение, отнюдь не в пользу батюшки, но как устоять мальцу от вида вооружённого бойца?       На некотором расстоянии за жнецом следовали ещё несколько косачей. Между парой коней катила грубо, но крепко сколоченная повозка с железной клеткой, плотно накрытой грубой и потемневшей, отяжелевшей от грязи ветошью. Значит, не врали. И правда везут Зовущего. В клети из некованого железа, не давая касаться земли, что могла бы дать сил запеть.       Жнец дал знак, и небольшая колонна из семи человек послушно замерла.       — Прибыли рано, — голос Эглтауна оказался таким же сухим и словно бы обветренным, как собственное лицо. Судя по возникшей и многозначительной тишине, как Ларч и предсказывал, посреди ясного дня в Вечеград со своим пленным они вступать не собирались. Двинутся в обход, уже в темноте зайдя в город-сердце с самой северной стороны, обнесённой с одной стороны проклятым Поречьем, а с другой — подступами непроходимого Чернолесья.       Из косачей никто не отозвался, не тратя время на праздные речи и вопросы. Поэтому на последовавший знак один из косачей, что ехал верхом, молча приблизился и склонился, готовый слушать распоряжение.       — Отправляйся вперёд и сообщи Пастырю о скорых гостях, — язвы в словах почти не угадывалось. И потому они прозвучали особенно зловеще. Едва жнец умолк, конь с седоком с места пустился в стремительную скачку — до города оставалось всего ничего, и беречь силы скакуна нужды уже не было.       Берт из их укрытия изо всех сил пытался рассмотреть клеть. Но пленник был почти полностью скрыт. Из-под навеси виднелись лишь толстые сплошные прутья, почерневшие и ржавые, но всё ещё надёжные.       — Привал, — коротко распорядился Эглтаун, с видимым неодобрением щурясь на светлую кромку восходящего солнца. Воины привычно и споро устроились в стороне от дороги у зарослей ив. Объездная дорога отнимет времени в несколько раз больше прямой.       Берт помышлял: косачи добрались раньше необходимого и в город собирались войти лишь в сумерках, избегая ненужных соглядатаев. Отрок беспокойно поёрзал. Если конвой так и пробудет на постое, ничего интересного им не узреть. Ларч, как будто не замечая тревоги меньшого, оставался недвижим, и только жадно мечущийся взор выдавал его нетерпение.       Спустя довольно продолжительный срок томительное выжидание было вознаграждено. Или, вернее будет сказать, наказано.       Все напряжённые члены от долго сидения у Берта затекли. И он уже больше тщился устроиться удобнее, нежели что-то углядеть. Поэтому чуть не вскрикнул, когда Ларч ткнул его под бок локтем, но вовремя прикусил язык, дабы не выдать себя. Берт внезапно ощутил: что-то происходило. Он не ведал, чуяли ли то же самое остальные. Но по потяжелевшему взгляду жнеца, каким тот во время привала всё чаще окидывал окрестности и стоящую в отдалении укрытую клетку, было ясно: эта неясная выматывающая тревога тянула душу не только из него.       — Ларч, давай воротимся? — наконец едва слышно шепнул Берт. Пока ещё не поздно.       Ларч нахмурился и скривил губы в недовольном и упрямом протесте. — Ещё немного? — неохотно отозвался он, сдаваясь. Всё же и ему не улыбалось вдруг по случайности попасться Косе на глаза.       Мальчишки не поняли, почему Эглтаун вдруг резко оказался на ногах. Однако скрывающая клеть ветошь вдруг колыхнулась, а затем и вовсе слетела под резким порывом ледяного ветра. И оба любопытствующих едва не выпали из укрывающих их зарослей ив, стремясь разглядеть пленного.       Всё произошло слишком быстро. В глаза Берту бросились только чёрные и запёкшиеся грязными паклями волосы. Лицо было так раскурочено, что невозможно было угадать возраст, — от рта осталась кровавая, гниющая рана из выбитых зубов и вырванного языка, чтобы Зовущий не сумел издать ни единого связного звука.       Руки с перебитыми кистями вскинулись в разные стороны словно в попытке ухватить воздух за пределами решётки.       — Убить! — взревел жнец, первым кидаясь к клетке. Но прежде чем кто-то из косачей успел двинуться, тело пленного буквально взорвалось. Берт с открытым ртом взирал, как кровавая масса рванулась из клетки во все стороны и устремилась вверх, расходясь кровавым облаком над злополучной стоянкой. Там облако не задержалось и тут же обрушилось на людей плотным кровавым дождём.       Берт застыл, чувствуя, как по щеке стекают горячие плотные капли. Он видел, как светлые волосы Ларча темнеют и намокают, а по лицу точно также ползут кровавые линии.       Всё прекратилось столь же скоро, как и случилось. Даже косачи выглядели пришибленными и потрясёнными. Эглтаун некоторое время постоял возле опустевшей клетки.       — Всем собраться.       Несмотря на происшествие, косачи мгновенно исполнили приказ, образовав короткий неровный ряд. Если Берта и Ларча в их укрытии кровавый дождь просто немного зацепил, то попавшие в самый его центр мужчины все до единого были покрыты кровью.       — Кто последний кормил скверного? — наконец произнёс он равнодушным и оттого ещё более пугающим голосом. Один из косачей, явный новобранец, сделал маленький шаг вперёд.       — Я, жнец, — срывающимся от страха и паники голосом выдавил косач.       — Что давал?       — Воды да бурды хлебнуть, ничего больше! — резко и истерически отозвался косач, ощутив неминуемое наказание.       Эглтаун надолго замолк, остановив на опустевшей клетке неподвижный взор. Кровь стыла на слипшихся волосах и грубом лице.       — Кости. Оставались в бурде кости? Хоть с малой частичкой живой плоти?       — Я не…       — Именно. Ты не, — устало завершил жнец. Наверняка теперь уж ничего не вызнать, оставалось лишь предполагать — косач по недосмотру дал Зовущему то, что позволило тому позвать, не прибегая к голосу. Чужая животная плоть, хоть малый остаток кости, помог восстановить связь с Матерью и собрать остатки сил для последнего Зова. На который сами Зовущие решаются, если не оставалось никаких шансов выжить. И осталось лишь желание забрать с собой побольше других.       — Жнец…       Эглтаун больше не смотрел на виновного. Он махнул рукой, подзывая одного из мужчин постарше и опытнее. И без воодушевления пересчитал и без того небольшой отряд.       — У кого нет Кровавых печатей — к Отцу.       Даже сквозь размазанные потёки на лице стало заметно, как посерел от приговора косач.       — Жнец!       — Что?! — только теперь, не сдерживаясь, гаркнул Эглтаун, давая волю ярости. — После этой порчи пустить вас к людям?! А если потом услышите, то что, наглядно казнить, пока сами позвать не захотели?!       Отряд пришибленно застыл.       — Кто без Кровавых печатей — к Отцу, — повторил жнец вновь уже тише и жёстче. — Выполнять.       Без защиты оказались двое. Один — тот самый новобранец, давший скверному позвать. Протест на молодом лице сменился обречённостью. Второй, постарше и опытнее, в первый момент нервно жевал губы, как будто не веря, что всё завершится вот так. А ведь как раз после этого похода наконец собирался уж сделать Кровавые печати!       Приговорённые тоскливо переглянулись. На их лицах появилось угрюмое смирение, и мужчины отдали жнецу своё оружие. Не о такой смерти на службе они грезили. Берт, кажется, забыл о дыхании на всё то время, пока косачи молча и выпрямившись возносили своё приветствие Отцу. И не чуял судорожно сжатой на плече руки Ларча.       Косачи так и продолжали стоять в приветственной позе, пока подошедший жнец не вогнал им в грудь под сердце возвращённые клинки. Обмершие в зарослях юнцы не смели шелохнуться, пока оставшиеся косачи не проводили прощальный — прощальный, разумеется, только для оставшихся ритуал. Тела надлежало сжечь вместе со всем имевшимся при них железом или же сыскать таковое, дабы сила Матери не позвала и не осквернила ушедших.       Разведённый костёр занялся быстро и сухо, жарко трещал, поглощая тела, пока косачи сворачивали стоянку. Без ускользнувшей добычи выжидать и задерживаться в Доле смысла более не было.       Наконец молчаливая процессия двинулась вперёд — никуда уже не сворачивая и не скрываясь.       Когда затихли покойничьи звонцы на веригах удалившихся, Берт и Ларч без сил почти выпали из укрытия и распластались на земле.       Берт уставился в посветлевшее небо.       — Не надо было приходить, — подавленно выдавил он.       — Все когда-нибудь уйдём к Отцу. Чего бояться? — внезапное спокойствие в ровном голосе Ларча так и резануло Берта. Он с трудом удержал себя от того, чтобы как следует не взглянуть на друга. Неужто в самом деле Берт здесь единый, кто испугался? И физически ощутимое напряжение старшего было ничем иным, кроме как чистым восторгом от лицезрения чужой силы?       По лицу Ларча никогда нельзя было наверняка угадать, о чём тот думает. Сейчас мешали ещё и расходящиеся по резким острым скулам потёки попавшей на них крови. Это отрезвило Берта. Успеется подумать о старшем, а пока что бояться надо того, как в таком виде воротиться в Вечеград пред очи батюшки с матушкой. Да и другим людям на улицах явиться как есть никак невозможно. Приглушённые потрясением от расправы чувства начали постепенно возвращаться, и в нос ударил тошнотный металлический запах, как будто въевшийся в язык.       — Искупаться бы, — после долгой паузы пробормотал Берт.       — Ну так пойдём, — легко согласился Ларч, больше ничем здесь не удерживаемый.       Подходящих укромных проток по близости находилось сколько угодно. Берт вспомнил об одном из самых любых им мест, но быстро отмел эту мысль и повёл к другому — коли по-честному, на сей раз первому попавшемуся. Осквернять чистые воды скверной кровью показалось противным. Благо, одежда на мальцах была тёмной — попавшая на ткань кровь почти не различалась глазом. А то, что оба мокрые насквозь — что ж, удить же ходили, не сдержались и от водных проказ. Видимо, Отец решил пожалеть непослушных и после долгого и тщательного купания послал им действительный улов— второй день к ряду являться с удилища без рыбы родичам точно привидится подозрительным.       Несмотря на все попытки отмыться и отстираться, ржавый запах никуда не делся. Или же продолжал Берту мерещиться. Самого Ларча ни запах, ни случившееся как будто вовсе не испугали. Спросить, как оно на самом деле, было страшно.       Отмывшись от крови и нагрузившись несколькими отловленными рыбинами покрупнее, отроки повернули в Вечеград. Влажная одежда неприятно липла к телу, усилив и без того глубоко засевшую тревогу. Неспроста жнец учинил расправу, не пожалев сослуживцев. Боялся, что услышат. Берт и Ларч тоже были без защиты Кровавых печатей и ушедших к Отцу, чей прах давал печатям силу. Увидь жнец столь малых годами и разумом свидетелей — смягчился бы, пожалел? Свистящий хлюп вонзаемого под рёбра клинка звучал в ушах и не оставлял сомнений — не пощадят.       А они просто воротились. И никто из встречных не обратил внимания на невзрачных мальцов, жмущихся друг к другу и нестройно шагающих по проснувшимся улицам городища.       Перед дверями печатной лавки Берт на мгновение удержал Ларча за рукав.       — Увидимся? — без уверенности обратился младший.       — Увидимся, — ничто не омрачило улыбку Ларча при их обычном прощании, скрывшегося с глаз так же легко и скоро, как утренний туман. Берт успокоился. Поверил. С облегчением скрылся под защитой крова.       И больше Ларча не видал.       Родичам и себе самому Берт охватившую его дурную бессонницу объяснил беспокойством за пропавшего друга. Причин могло быть много: расправа от иной уличной вольницы, внезапный недуг, да и долго ли какому дурному человеку покончить с никому не нужным отроком? С самым страшным — и очевидным — Берт это связать никак не решался. И вообще зарёкся вспоминать об их вылазке.       Только ради друга Берт изредка ходил к тем самым зарослям и протокам, утаивших некогда мальцов. Глупо было надеяться, что Ларч объявится именно там, когда даже в известных Берту укрытиях того и следа не сыскалось.       Не считая отсутствия старшего, всё остальное оставалось до боли обыденным. Так, что невольно лезла мысль — а если и сам пропадёшь, кто вспомнит? Ну, разве что кроме родичей. Те, хоть и проявили участие к судьбе Ларча, очень скоро перестали спрашивать о нём, поглощённые собственными ежедневными заботами.       Берт, как и пристало, продолжал посильно помогать батюшке в лавке: подсоблял со станком, бумагой, переплётами, разносил увесистые и бережно завёрнутые стопки заказчикам. С подобной оказией Берта отправляли не столь уж редко, даже учитывая его малый возраст для охраны ценной ноши. В Вечеграде прекрасно были осведомлены, что с книгами покупателю вручается и листок с прихотливым оттиском — торговым знаком лавки и полагающейся суммой платы за заказ. И каковую практику по всему городу давно начали перенимать многие мастера иных дел, желавшие зарекомендовать себя. А покупатели и подавно проявляли бдительность, привередливо спрашивая мастеровые бумаги и не желая, само собой, переплачивать.       Беспокоящий металлический ржавый запах постепенно вытеснился привычным и плотным запахом бумаги, дерева и железа — книг и знакомого до последнего рычага станка. И разве что по ночам, оставаясь наедине со своими мыслями, Берту иногда мнилось, будто он всё ещё слышит отзвуки и запах кровавого дождя.       Всё складывалось до обидного нормально. Или же Берт продолжал убеждать себя в том, когда замечал, что уже неизвестное количество времени смотрит на одну и ту же страницу очередной книги. Или не сразу слышит зовущих его матушку с батюшкой. Но как ни старался, Берт не мог разобраться, о чём помышлял в такие моменты и что хотел услышать.       При попытке же что-то выяснить книги объясняли и рассказывали гораздо меньше ожидаемого. Вполне вероятно, по-настоящему опасные детскому разуму вещи печатник держал подальше от любопытного глаза. Поэтому Берт решил выведать требуемое окольными расспросами, чтобы и самому избежать ответного допроса, с чего он этим заинтересовался.       — Батюшка? — Берт заученными ловкими движениями полировал запасные крохотные литеры, пока тот проверял набранный и готовящийся к оттиску текст.       — Что такое? — рассеянно и неохотно отозвался печатник. Мальчик рассчитал момент верно — батюшка слишком сосредоточен и поглощён тонкой работой, где нельзя допустить ошибок.       — Спросить хотел… А правда, что скверного привезли?       — Болтают, — последовал ответ резче необходимого. Но почти тут же тон смягчился. — Говорят, никого не схватили, так Коса одна и вернулась. Да ещё и людей как будто положили.       — А чего тогда боялись? Коса же умеет заглушать.       На этот раз батюшка думал дольше обычного, явно взвешивая, чем безопасно поделиться с дитём.       — Не всякий Зов можно заглушить. Особенно если есть кому услышать.       Берт коротко кивнул, а внутри неприятно холодело и тянуло.       — А услышать и впрямь всякий может?       — Нет, — на сей раз уже вполне твёрдо ответил батюшка. — Кому-то повезло, и Зов он не услышит, как бы тот ни был силён. И сам позвать, конечно, не сумеет. Не так уж много неслышащих. Обычно таких сызмальства в Косу или Дом Отца отдают. Так ты это и сам, верно, знаешь, неужто не читал?       — Как-то забылось, — почти честно повинился Берт. Который от грызущего его беспокойства и впрямь не упомнил сразу столь важных деталей. От чего если и стало спокойнее, то совсем ненамного.       Всё же Берт, стремясь унять внутреннюю нарастающую бурю, в комнате на чердаке снова взялся за давно прочитанные книги. Безуспешно пытаясь найти среди до последней буквы знакомых слов подтверждение тому, что уже было ведомо. А сколько всего оставалось укромным? Верно ли делился ли батюшка всем, что знал, или берёг дитя от опасного знания? Допускал Берт и то, что Дом Отца также мог делиться не всяким знанием. Но таким мыслям дальше ходу давать не стоило.       Нормальный сон так и не воротился. Спал Берт урывками, беспокойно. Но пока достаточно, чтобы родичи не взволновались слишком сильно: ну, растёт малец, так ещё и друг давний запропал неведомо куда. Сам он к бессоннице привык так, как в итоге привыкают даже ко всякому неудобному и плохому, если это длится долго и постоянно.       Куда сильнее тревожил не недостаток сна, а размышления, которые он неминуемо навевал. Медленно, вязко и неотвратимо опутывая и изматывая слабый детский разум.       Против воли всё чаще Берт прислушивался непонятно к чему. И сам пугался, ловя себя и осознавая, что тщится услышать… Что? Ничего сверх обыкновенного Берт не слышал. К своему облегчению. И не желал услыхать никоим образом. Если не станет слушать, то и услышать будет нечего, верно же?       Этот неразумный липкий страх по итогу оказывался сильнее. Приводя с собой не менее жуткие опасения, которые Берт с упрямством и наивностью уверенного в абсолютной защите ребёнка яростно отвергал. Несмотря на их едкие и непроходящие следы, раз за разом напоминающие и растравливающие сами себя. Кому и что он может сделать, в самом деле? Он всего лишь сын дольников, который продолжит родовое дело. Отец видит и знает, Берт никому не желает плохого. Не желает и не сделает. Так с чего бы тогда опасаться? И стремиться схорониться как можно дальше, пока не поздно? Разве он хищный загоняемый зверь, чтобы желать ему расправы?       Ларч откинул укрывающую тёмный вход ветошь. Сущая нора, в которой едва развернуться. Неловко пристроенные доски изображали опору стен, а слежавшаяся солома — пол. Застоявшийся запах плесени и грязи. Шорох и деловитая грызня непуганных крыс где-то за самодельными перегородками. Отвратительные условия даже для самых захудалых дольников, а для высокочтимых родников — так и вовсе оскорбление одним своим неприемлемым видом. Уличная вольница жила так годами.       Отработанным жестом Ларч запалил огарок свечи и утроился перед стопкой мятых бумажных листов, сложенных перед лежаком на единственно свободном местечке. Берт вознегодовал бы от одного вида такого непочтительного обращения с дорогим ему во всех смыслах материалом. И пришёл бы в настоящий ужас, опознав знакомые страницы, которые Ларч по едино ему ясным логике и порядку раскладывал перед собой.       Вырванные ловко, аккуратно и незаметно. Из книг, что лежали у Берта наверху или же внизу, на продажу или только ожидающие переплёта. Сколько таких листов Ларчу пришлось изничтожить за ненадобностью, тот с точностью уже и не упомнил бы. Далеко не всегда выдавалась возможность получше присмотреться к добыче, чаще хватать наугад, и только потом, в неведомом младшему тайном укрытии, разбираться, стоило ли она того. Ещё и читал Ларч куда медленнее того же Берта, благодаря которому разбирал буквы куда лучше иного бескровного вольницы.       Украденные страницы лежали в видимом беспорядке. Однако на каждой из них так или иначе говорилось о Зове. Или Косе и том, как та Зов заглушает. Ларч перебирал листы машинально, давно наизусть затвердив всё, что там было. И наконец смахнул всю стопку и задвинул под лежак.       Берт, как назло, почти не казался из лавки просто так. А подгадать, когда и куда тот побежит по поручению, было непросто.       Но у Ларча времени и терпения водилось с избытком. Прежнее разочарование сменилось натянутым ожиданием. Он слышал Зовущего. И он хотел его услышать.