༺✶ Когда просыпается Зов ✶༻

      По возвращении в Вечеград Берту наивно мнилось, что ему достанет нескольких полных лун со всем разобраться. Только когда пришла пора совершить первые шаги на пути кровного долга, что юноша самовольно назначил Косе, прояснилось, на какие прочные и вездесущие сети он замахнулся. Простой люд старался не поминать ни Мать, ни её детей Зовущих всуе. А Косу, способную управиться с этой силой, боялись и чтили равно.       Невозможно было обратиться к кому-то за советом или помощью, более того, следовало тщательно хорониться и не вызывать подозрения своими расспросами. И пуще всего прятать изувеченную руку: любой сколько-то сведущий человек, увидев такое, сразу же поймёт, что это скверный платит свою цену за способность звать. Со временем какая-то чувствительность к руке Берта вернулась, постепенно сошло полное онемение и ощущение бесполезной пришитой плети. Но нормально действовать левой рукой он больше так и не смог. Что, к слову, сызмальства ему было более удобно и привычно. Поэтому ещё часть такого необходимого времени он со смирением приговорённого потратил на свободное овладение правой рукой. Совершенно не желая, чтобы в ответственный момент по нелепой случайности неловкость увечного тела его подвела.       Почти целый оборот ушёл только на то, чтобы приблизительно представить количество причастных к Косе. Травные луны сменились сборными, а потом и покойными, прежде чем Берт смог уяснить, что никому доподлинно неизвестно, как при необходимости самому выйти на Косу. Жнец и косачи находили и являлись сами. Это позволило сделать единственный вывод: у жнеца и его подневольных в Вечеграде c избытком водились соглядатаи.       Показательных казней и облав Коса не устраивала. И в этом была главная сложность. Неизвестность пугала и огораживала посторонних от того, чего знать не следовало. Первое, что тогда выяснил Берт, — если находили Зовущего или того, кто уже начал слышать Зов, человек исчезал без лишнего шума и демонстрации. Все прекрасно понимали, что это ради их же блага. Даже сами косачи не всегда могли доподлинно предречь, как способен позвать тот или иной Зовущий. Элмир, однажды допустив ошибку в Проточном Доле, больше такого не позволял.       Это оказалось следующим, что пришлось принять Берту. Элмир Эглтаун по сию пор нёс службу и являлся жнецом Косы при вечеградском князе. За несколько полных лун юноша смог увидеть его лишь однажды, на выходе из Дома Отца. Металлический удушливый запах, незримым плащом раскинувшийся от жнеца во все стороны и собственная закипающая кровь дали Берту понять, что только что был очищен и отправлен к Чертогам очередной Зовущий.       Берт не стремился стать следующим. И, впервые спустя обороты после возвращения вновь увидев знакомого ему жнеца, просто кивнул себе тогда. Он не боялся и тем более не радовался. А всего лишь наверняка ведал отныне, против кого идёт. И предпочитал не думать, как время работало против него самого. Элмир за не такой уж малый срок ничуть не стал выглядеть дряхлее, только тёмную рыжину тронула по бокам седина. Да словно вырубленные черты ещё более огрубели.       Берт же, войдя в лета, мог бы назвать себя сколько-то притягивающим женский взор. Почти исчезнувшая нескладность сменилась крепким и жилистым телом человека, привыкшего выживать в Поречье. Проклятых землях, которые несли гибель обычным людям, но готовых принять к себе Зовущих. Узнавая в них отзвуки собственной неукротимой силы.       Нечистое Поречье стало домом Руте и её ученику, как и другим Зовущим, кто сумел там выжить. И было одним из немногих мест, куда даже Коса не смела следовать за ищущими спасения скверными. Что и неудивительно — не слыша Зова, на землях Поречья не выжить. Но и Зовущим, нашедшим там пристанище, время от времени приходилось возвращаться в Проточный Дол, а то и вовсе в сам Вечеград, чтобы добыть самое необходимое. И чего в безжизненных землях, обиталище порождений Матери, не достать. Кто-то и по сию пору верил, что неведомые жуткие твари из Поречья — это некогда бежавшие и утратившие всякий человеческий облик Зовущие. Рута на это только качала головой, словно не слыша вопросов Берта. Но и не отрицала суеверий. А ныне и некому было поведать юноше хоть сколько-то значимую долю правды.       На счастье и удачу простого люда большинство пореченских порождений Матери не любили ясный дневной свет и огонь, который легко их отпугивал. Служба на охранных постах на границе Проточного Дола вдоль Серой реки, за которой пролегло Поречье, давненько и вовсе считалась чуть ли не канителью. Слишком немногие твари отваживались пересечь открытую воду, а потом и оказаться на открытых всем ветрам местах. Только старики ещё помнили байки столь же древних на ту пору собственных дедов и бабок, когда из Поречья жуть лезла непрестанно, от голода и неуправляемой злобы не боясь ни света, ни чистой воды. Опустошая и вырезая целые выселки и городища. А сейчас кто бы вспомнил, как от такого оборониться! От всех ужасов тех лет не забылись лишь Зовущие — порченая частица силы, проникшая из Поречья подобно животному мору. Но бывшая в разы опаснее и непредсказуемее, ибо сам Отец не мог предвидеть, кто и как услышит губительный для него Зов.       Берт почти наяву слышал нещадные проклятья Руты на свою никчёмную голову, пока терпеливо и выверенно, по крупицам собирал нужные имена и места. И с равнодушным удовлетворением заглушал отголоски совести и сожаления. Рута поколотила бы ученика за его стремление погубить себя. Однако остановить юношу было некому. Он и сам чуял, что после призванного Кровопутья в Проточном Доле в нём окончательно заговорила сила, которая более не отпустит. И теперь нужно либо продолжать бороться, либо уступить.       Без Зова Берт не отомстит за наставницу. С принятием проклятого дара Берт не в силах был угадать, сколько он способен будет хранить ясный разум, пока окончательно не перестанет слышать что-то, кроме Зова. Или намного ли хватит уже и без того увечного тела. Если Зов заберёт зрение или окончательно лишит возможности передвижения, всем планам и чаяниям конец. А потому на него рассчитывать и полагаться никоим образом не следовало. Разве что если это будет до крайности необходимо и сработает для главной цели.       Избавиться от Косы — вот, что нужно было успеть. Остальное не имело значения. Конечно, со временем наберутся новые косачи. Поэтому ударить надобно было сразу и наверняка так, чтобы уничтожить ударную силу Вечеграда. Паника и страх неизбежно разольются по городу, лишённому привычной защиты. Все начнут подозревать всех, и правых и виноватых. Вечеград и прочие городища и выселки за его пределами охватят смута и страх. Долго же придётся восстанавливать покой и порядок! А положивший начало этому Берт, буде он выживет, со свободной душой затеряется в Поречье, которое его более не отпустит.       Нестройный ропот чужих разговоров в вечеградской едальне не мешал Берту привычно обдумывать следующий шаг. Перед началом как всегда подбивая и собирая стройно то, что стало ему ведомо к этому моменту. За минувшие несколько оборотов набралось не так уж мало.       Ведомы имена и в лицо самые исполнительные и близкие жнецу косачи. Ведомы несколько наиболее частых маршрутов, по которым Коса отправлялась по поступавшим ей донесениям или по собственному почину. Берт неуклонно тенью следовал за ними даже за пределы Вечеграда — особенно за пределы города-сердца. Мало кто из Зовущих решился бы хорониться прямо под боком у ищущей их смерти. Хотя Берт почитал такой ход очень даже ловким и очевидным. Либо же сам просто не был достаточно сломлен и запуган, чтобы желать лишь покойной и тихой жизни. Или, вынужден был признать он, Зов просто не успел заглушить ему рассудок. Из поучений Руты он помнил, что утрачивающие над собой контроль Зовущие начинают сторониться людей и всё более напоминают ищущих укрытия затравленных зверей.       Ведомы Берту стали несколько осведомителей Косы, которые соглядали и наушничали той в пределах города. Одному Берт без всякого Зова и украшательств свернул ночью шею. После наведавшись к несчастному, до которого по направленной кляузе вот-вот добралась бы Коса. И ни отзвука силы в нём не ощутил.       Проведал Берт и то, что у жнеца Эглтауна имелась дочь. Последнее заставило насторожиться юношу, как идущую по следу ищейку. Что рвалась не до добычи, которую прямо было не одолеть, но до сколь возможно слабых её мест, где или за кои добычу эту можно было ухватить. Когда же до Берта дошли слухи о предстоящей в скором времени помолвке жнецовой дочери, он, ещё не зная ничего толком и наверняка, тем же животным нутром почуял: именно оно и было нужно.       Учитывая, что розыски Ларча постепенно сошли на нет, юноша положил себе всецело собраться мыслями на едином деле. Переговорив, не сразу, конечно, с доброй половиной посыльных Вечеграда и с таким же количеством уличной вольницы и каменников и не добившись ничего, Берт нехотя примирился с тем, что давно и окончательно потерял старшего друга.       А ещё и следовало самому как-то продержаться в каменных стенах города. Поречье при должной сноровке и навыках давало скудную, но достаточную для выживания пищу. После нескольких неудачных попыток Берту повезло устроиться всё тем же посыльным. Он и без того умел быть незаметным, а новое место и вовсе делало его невидимым для всей оставшейся части города — кто обращает внимание на посыльных? Негласное правило признавали все, не сговариваясь, — не хочешь, чтобы кому было что до твоих дел — сам не лезь в чужие. По-своему расторопные и скорые посыльные ценились не хуже иного лекаря. Никому не было ведомо, от какой вести или же требуемого срочно груза могла зависеть твоя жизнь или благополучие. И потому даже каменники с руками по локоть в крови, которых заждалась плаха, не покушались на обладателей синей перевязи. И даже за немыслимые размером платы не брались перехватывать их.       Берт на память никогда не жаловался. Исхоженный с Ларчем Вечеград и его внутренние пути он помнил досконально. А честная и прибыльная работа, требующая внимания и отдачи, позволяла ему держать в узде собственный разум. Берт твёрдо осознавал, что без этого не сможет жить в городе и держать Косу на виду (условно выражаясь, так как косачи открыто по улицам не ходили). И как бы ни раздражало промедление, так как разнос посланий и вещей отнимал существенную часть дня и львиную долю сил, это не шло ни в какое сравнение с проблемой, какую принесло бы отсутствие собственного угла в городе. Возвращаясь мыслями к Косе и её главе, пока был занят работой, Берт заключил, что медлил уже с избытком. Какое решение ни прими — риск никуда не денется. Ухватившись за разговоры о предстоящей помолвке, Зовущий эту нить более не отпустил. Жнец, конечно, был приближён ко двору великого князя и являлся его разящим мечом, благо что охрана от самых обычных и лишённых Зова лихоимцев занимала не в пример больше времени.       Даже если Эглтаун предпочёл бы выдать дочь без лишних толков, обойти великого князя столь значимым событием означало бы великую грубость и неуважение ко всему княжескому род-корню. Быть свадьбе публичной, а значит на какой-то момент жнец окажется открыт и уязвим для удара. Отнюдь не прямого и героического, а исподволь, где нет места благородству. А только необходимость не оставить противнику шансов.       Берт с самого начала, уже как несколько оборотов назад, разведал, где располагался кров жнеца. Однако до сих пор знание это оставалось на крайний случай. И пригодится, только если не выйдет сработать во время церемонии. Конкретный остававшийся срок и дата принесли спокойствие определённости.       Свадьба дочери самого жнеца под началом великого князя, без сомнения, будет благословлена пастырем в Доме Отца. Стало быть, и место ныне можно рассчитать. Впрочем, Берт сильно сомневался что придётся действовать на виду. Пока, не зная всех деталей и полагаясь лишь на слухи, которые не торопились подтверждать, до конца юноша уверен был лишь, что никак не должен выдать себя. Ни сейчас, ни когда наступит момент действовать. Ни на какую помощь со стороны рассчитывать не приходилось. Хватало одной мысли, что при малейшей неудаче он окажется у Косы — и никто более не вспомнит о нём и Руте. Некому будет восстановить справедливость. Память о наставнице исчезнет вместе с ним. И неукротимое желание сберечь её любой ценой заставляло Берта сдерживать это яростное внутреннее пламя, не давая сгубить ни единым неосмотрительным поспешным словом или шагом.       Когда до торжества осталось менее одной полной луны, все родники из приближённых к князю родов-корней были оповещены о событии и приняли приглашение, в том числе кое-кто из особо важных и зажиточных дольников. Берт не удивился, прослышав, что и его родители приглашены. Значения это не имело, так как даже они не удержали бы от задуманного. Для остального народа на площади перед Домом Отца готовили большое уличное угощение и развлечение.       Берту не нравился поднятый шум, но приходилось мириться. Тем более что оно в итоге только сыграет на руку. Умеющему миновать чужие взгляды посыльному в разы проще затеряться в праздничном балагане. План сформировался в голове достаточно, чтобы по необходимости быстро подстроиться под всякие неожиданности и изменения, присущие всяким крупным событиям.       Которых по итогу избежать взаправду не вышло. Вот только пришли эти неожиданности совсем не с той стороны, с какой Берт с крепко выработанной осторожностью и предусмотрительностью готовился принять возможные проблемы.       Именно в этот день Берту понадобилось вспомнить некогда пользованный им образ вольного реза. В предстоящем плане без него ныне тоже было не обойтись.       Для воплощения Берт облюбовал одну из откровенно плохоньких едален на самой окраине города, подальше от крова, в котором гостевал, и где не успел пока никому примелькаться на глаза. Берт положенным образом повязал заметно отросшие волосы платком и с угрюмым независимым видом занял дальний свободный стол. И рядом с дымящейся полной тарелкой положил на виду кожаный кошель с деньгами. Негласный знак для знающих, что вольный рез готов к разговору и вероятной сделке.       Лицедейство дало свои плоды: к закрытию едальни Берт переговорил с парой любопытных, чья нужда перевесила страх перед репутацией вольного реза, а потом и перед предстоящей задачей. Посвящать их в детали необходимости не было, и всё, чем удовлетворились нанятые люди — это то, где куда им следовало доставить некую ценную живую добычу. Тот не собирался изменять своей осторожности и вполне справедливо полагал, что вряд ли сумеет в одиночку незаметно вывезти юную девушку из Вечеграда. Гораздо надёжнее было непосредственно лишь поспособствовать похищению, а затем выждать достаточно времени, пока уляжется шум от пропажи невесты, и жнец упустит все ниточки, по которым мог бы её отыскать.       Задаток Берт дал достаточный, заплатив почти всеми накопленными для этой цели венцами. Как после избавиться от самих исполнителей Берт пока не задумывался, решив для начала дождаться выполнения ими своей работы. Когда после заключённого уговора те покинули едальню первыми, юноша задержался ещё немного, впервые ощутив, насколько ближе он стал к цели. И с усталым удовлетворением заключил, что выдержка себя оправдала.       Однако уйти Берт не успел. На освободившееся место перед ним опустился ещё один заинтересованный. Которому можно было бы уже и отказать в наёме. Тем более что для такой задачи незнакомец показался слишком уж юным. На вид всего несколько оборотов как вошёл в возраст, так ещё и ростом и крепостью тела заметно уступал тем, кого ранее предпочёл отобрать Берт.       — Вижу, работа имеется? — ожидаемо спросил юнец, живо постукивая пальцами по столу. Казалось, он мгновения не способен провести в неподвижности и покое. Самым же приметным в нём оказались глаза. В них как будто полыхал огонь — настолько яркими и затягивающими они были, остро и уверенно взирая из-под густой небрежной шапки вьющихся волос.       — Нашлись люди. Опоздал, — коротко отказал Берт. Однако оставить его не спешили.       — Что, совсем лишние руки не нужны? — не унимался юноша.       — Повторять не стану, — в ином положении Берт бы успел раздражиться от такой настойчивости. Но он был слишком удовлетворён сегодняшними результатами.       — Ну коль так…       Берт, больше не удостоив его взглядом, смахнул со стола опустевший мешок и поднялся. И в ровном гомоне едальни почти пропустил мимо ушей насмешливый и вкрадчивый подавшегося к нему юнца.       — А скажи-ка, с каких пор резы после отказа отвечают?       Берт с трудом заставил себя не дёрнуться и не обернуться, раскрывая учинённый спектакль. Обыкновенная болтовня, уязвить напоследок. Да что этому мальчишке ведать?.. Берт всё же повернул голову. На язык запросилось невольное проклятие. Полумрак помещения сыграл с ним злую шутку. Только теперь Зовущий обратил внимание на приятный медовый оттенок кожи юноши. Который не вязался с характерным грубым загаром всякого уличного трудяги. Не говоря уже о том, что Берт взаправду ошибся, продолжив разговор. Настоящий вольный рез установленные ими правила нипочём не забудет и не спутает.       А сколько ещё таких мелочей и вовсе неизвестны? Изображать реза было рискованно, но Берт уже и не помнил, когда видел вольных в Вечеграде в последний раз. И угораздило же нарваться на взаправдашнего реза именно сегодня! Сам парнишка им являлся вне всяких сомнений. Отсутствие платка сбило Берта с толку, как и любого постороннего. Оставалось только гадать, каким образом ещё Берт мог выдать себя. Уж наверняка и без повязанных платков вольные резы способны были на раз опознать своих.       Решать следовало быстро. Уйти, как ни в чём ни бывало? А ну как за сегодняшний день Берт примелькался, потому и подослали парня разобраться, кто этот осмелевший лицедей таков и что надобно? Тогда запросто более не отделаться. С другой стороны — отсутствие платка у настоящего реза вызывало поболее вопросов, чем к самому Берту. Ещё меньше, чем о настоящих вольных резах, ведали про тех из них, кто некогда оставил своих. Судьба по разному складывалась, но чаще всего такой уход почитался равным предательству. В лучшем случае оставившему резов не приходилось рассчитывать ни на чью защиту и поддержку. В худшем же — от таких избавлялись, дабы не выдал никаких потаенных знаков, мест и путей.       Берт привычно велел себе охолонуть и не поддаваться животному страху преследуемого. Попытаться поговорить верно стоило, поэтому он вернулся за покинутый столик.       — А тебе будто и впрямь работа требуется? — в том же тоне отозвался Берт, словно не попытался только что покинуть в спешке едальню.       Мальчишка смешливо фыркнул. И Берту невольно подумалось: разве он и сам когда-то был таким же? В такие же лета он потерял Руту. И нисколько не походил на это живое воплощение огня и безудержного движения.       — А коли так? Обделишь?       — Обделю. Уговор был, — без сомнений повторил отказ Берт. Уж не резу, даже бывшему, толковать о неприкосновенности состоявшейся сделки. Но вот пригодиться парнишка мог. Не говоря о том, что такого приметного свидетеля отпускать восвояси опасно.       — Но сыщу новое, — почти сразу добавил юноша.       — А расплатиться-то хватит? — от прозорливого взгляда, верно, не укрылось, что лицедей остался с пустым кошельком.       — Не к спеху труд. Сговоримся к новой луне, — пообещал Берт.       — Никак верно нанять меня решился? — парнишка наконец явил искреннее удивление.       — Коли скажешь, что самому от меня надобно, так может и сразу о деле условимся, — посулил Берт. Не слишком верилось, что вольный рез решил посмотреть на его притворство ради веселья. Хотел бы посчитаться за оскорбление и обман — уже бы сделал. Ну и или хоть попытался бы выманить в переулки, чтобы не привлекать внимания.       Незнакомец помедлил, продолжая незаметно для себя отстукивать по деревянной поверхности подвижными ловкими пальцами ему одному понятный и известный ритм.       — Может, и условимся, — юнец сразу стал выглядеть сдержаннее и серьёзнее. — Я ищу одну вещь.       Берт лишь вскинул брови, показывая, что слушает, и не задавая лишних вопросов.       — Резная печать. Знаешь, что такое?       — Не уверен. Но предположу, что явно что-то очень важное, — не без насмешки ответил Берт.       — Для резов это как ваши родовые али княжеские знаки, — рез сразу взъерошился, явно задетый таким непочтением.       — Никак сам вольным резным владыкой решил заделаться? — ничуть не испуганный его реакцией, ещё более колко поддел Берт. И по окаменевшему лицу парнишки понял, что попал в точку.       — Не владыкой, — резу явно потребовались все внутренние силы, чтобы не вспылить и держать себя в руках. — Право на корабль. И наречение нового рода-истока. Я… Ходят у наших слухи, что у кого-то из земельных одна такая хранится.       — Но видимо без успехов ищешь, раз один? Да ещё и непокрытый? — жалеть юнца Берт нисколько не собирался. Чем сильнее заденет, тем больше выяснит. Хотя уже и стало ясно, что у реза на душе совсем иное дело. Пусть и довольно занятное, но вряд ли это могло как-то помочь самому Зовущему. Вот только запросто отпускать мальчишку, запомнившему его, точно не годилось. Раз пообещал сделку, будет резу сделка. Однако исключительно на условиях Берта.       — Горазд зубоскалить, — огрызнулся доведённый рез. — Лучше скажи, подсобить и впрямь сможешь? Или баешь, чтобы не сдал?       Продолжать дразнить мальчишку становилось опасно. Спугнуть и растравить раньше времени столь ценного управу для своих целей было нежелательно. Поэтому Берт наконец выбрал относительную честность, чтобы ослабить бдительность вспыльчивого, но сторожкого парня.       — Не сам. Но ведаю, кто бы помог вернее. Устроит такое?       Рез, по-прежнему натянутый, как струна, напряжённо кивнул.       — Будь по-твоему.       Он первым протянул руку, положив начало уговору. Берт не преминул сжать её в ответ. И не отпустил, резко склонившись к самому уху застывшего от неожиданности реза. Только он расслышал в ровном гуле ничего не подозревающей едальни ядовитый шёпот, что почти физически ощутимо влился в уши, стремительно оплетая и сжимая каждый внутренний нерв.       Больно не было. И оттого было только хуже и страшнее, ибо рез не понимал, что именно с ним сделали. Осознание, кем являлся Берт, пришло слишком поздно. И что-то подсказывало наверняка — в порядке рез будет ровно до того момента, пока не откроет рот, чтобы выдать Зовущего. Взгляд Берта потемнел и утратил всякую участливость. Он почти вонзился в жертву, убеждаясь, что тот без лишних слов всё понял и не нуждается в дальнейших предупреждениях.       — Как кличут? — вновь сухо и равнодушно потребовал Берт, откидываясь на стуле и давая себе расслабиться. Вот теперь точно никуда не сбежит.       — Сорока, — враз одеревеневшими губами выдавил рез, опустив глаза.       — Значит, Сорока. Будет тебе работа, Сорока. Как и обещал.       К уже решённому делу с дочерью жнеца Берт приспосабливать таким удачным образом образовавшиеся свободные руки не собирался. Зато мог вернуться к поискам Ларча, кои давно забросил. Если этот мальчишка с птичьим именем обнаружит что-то стоящее, возможно, они даже разойдутся мирно. Смышлёный малый уловил, с кем имеет дело, и не станет вершить глупости. Не будет же Берт его разубеждать, что Зов человеческие мысли не читает. И воздействовать на человека способен только сам Зовущий, коли уверится, что Сорока темнит и выходит из-под контроля. Вот тогда Берту и останется только позвать.       — И какое дело? — безо всякой охоты спросил Сорока.       — Ничего особенного, — тут Берт, строго говоря, не приукрашивал. Поскольку и правда не видел чего-то непосильного в розыске человека для реза, который через своих способен прошерстить весь Вечеград подобно ситу. — Поможешь найти моего старого знакомца. Мы разошлись много оборотов назад. И сейчас я бы не отказался вновь свидеться с ним.       Сорока выслушал его с неубывающим подозрением. Очевидно слабо веря, что только это от него требуют.       — Кто таков?       — Кликали Ларчем. Из уличной вольницы. Волосы что солома. Сейчас должен быть старше меня на несколько оборотов.       Сорока не перебивал, ожидая продолжения, но умолкнувший Берт вновь поднял брови, и мальчишка с обречением и досадой заключил, что эти жалкие крохи сведений — всё, чем придётся располагать для поисков.       — Я не обещал, что будет просто. Иначе бы и ты не понадобился, — заметил Берт без особого сочувствия. На душе стало ненамного, но чуточку легче. Он и сам не подозревал, что всё это время пропажа друга висела на нём пусть и на вид небольшим, но мешающим и отягчающим камнем. Берт ничуть не пожалел о содеянной и весьма односторонней сделке. Как и о том, что за наложенную на Сороку привязь в очень скором времени неминуемо поплатится. И до этого надо непременно успеть вернуться к себе.       Всё же напоследок над резом Зовущий сжалился.       — Если найдёшь Ларча, он, возможно, поможет тебе с твоим искомым. Коль не он — так и никто во всём Вечеграде не сгодится.       Ни облегчения, ни радости от этого посула на лице Сороке не возникло. Он бросил прощание сквозь зубы и сгинул среди покидающих едальню столь же стремительно и незаметно, как и появился.       После ухода реза Берт не стал терять время и так же скоро покинул едальню. Он уже чувствовал, как Зов начинает брать своё. Ещё по дороге в занимаемый им кров в груди тяжело сдавило. Бесчувственная ранее рука внезапно стала отзываться болью. Когда Берт на едва держащих его ногах наконец добрался до своего спасительного уединённого угла, его уже мутило, и он едва смог вздохнуть, валясь на неубранную постель. Холодный пот заливал глаза, тошнота и отдающая в руку и спину боль никак не проходили и не ослабевали.       На миг Зовущий готов был поддаться панике. Неужели призванное им проклятье на Сороку оказалось настолько могучим? Берт пытался рассчитать силы и желал лишь, чтобы тело подвело Сороку, если тот замыслил что-то против. Но сам Берт должен быть рядом, чтобы чужое, подчинённое Зову тело его послушалось. Сейчас же складывалось ощущение, что первым отдашь душу Матери и Отцу от разрыва принявшего на себя откат сердца.       Нескоро скрутивший Берта приступ миновал. Он почти застонал от облегчения, когда дышать наконец стало легче. А к руке вернулась неожиданно столь благословенная бесчувственность. Остаток вечера приходя в себя, Берт только и поминал Зов тихими злыми словами. В очередной раз вспоминая, почему так не хотел с этим связываться. Возможно ли вообще обуздать такую непредсказуемую и дикую мощь? Рута могла. И совершила всё возможное, чтобы и её подневольный ученик ненароком не убил себя или подвернувшихся рядом в попытке обуздать Зов. И отчаянно злилась, когда Берт никак не желал принять эту часть себя.       Однако Руты рядом больше не было. Некому было его направить. Оградить от возможных глупостей. Некому было любить и принять его таким, с готовым сорваться из-под контроля Зовом. Рута любила. И не простила бы ему большей части того, что Берт уже сотворил и ещё только собирался. В такие моменты Зовущему хотелось горько и надрывно смеяться. Без неё ничего бы ничего этого не случилось. Он бы не выкосил Кровопутьем целый выселок, не отправил бы в Чертоги с добрый десяток людей за те обороты, что провёл, готовясь и выжидая подходящего мига для ответной кары. Не проклял бы раскрывшего его так некстати неповинного мальчишку.       Чувствуя, куда заводят мысли, Берт привычно оборвал их. Едкая обжигающая ненависть и желание высвободить её навязывались растущим внутри Зовом. Рута учила, что изначально зла в этом не было. Но тогда выходило, что Берт сам позволял этой силе облечься желанием разрушения и мести. Он не ведал, как могло выходить по другому. Как у Руты. Которая, без сомнения, лишилась всего того же, что и он, и даже более. Но не обозлилась на проклятую силу. А обрела с ней гармонию и единение вопреки всей неописуемой боли и потерям, что та принесла Зовущей. Берт этому так и не научился. И уже никогда не научится. Хорошо бы, будь это единственное, чем он некогда разочаровал наставницу.       Рута никогда открыто не обвиняла Берта в ошибках и неблагодарности. Но её влажный, тяжелеющий и темнеющий от внутренней бури взгляд без слов говорил, что это доставляло женщине неизмеримо большие страдания, чем любая собственная расплата за призванный Зов.       Довольно с Берта. Он давно положил себе, что отомстит за наставницу. И не имели значения ни жертвы, ни силы, которые пойдут на это. Он не задумывался, что будет потом. Вероятно, потому что не рассчитывал свою месть пережить. Но ни на миг не забывал, что до исполнения его цели собственную жизнь надлежало сохранить.       Холодное спокойствие наконец снизошло на Зовущего. Губы привычно скривила улыбка, возникающая на пределе истерзанных чувств. Приступ постепенно миновал, и с прояснившимся сознанием Берт, подобно роли в лицедейской постановке, повторил каждый свой последующий шаг, что станет первым и едино вершающим, буде случится он успешно.       Дождаться кануна свадьбы, что назначен в последний день луны.       Дождаться всеобщих гуляний.       Дождаться, пока нанятые им люди остановят свадебный кортеж и уведут дочь жнеца в назначенное место.       И спокойно оставить вместе с добычей пределы Проточного Дола. Вся ночь для этого будет в запасе. Похищения с последующим выкупом невесты родники из знатных родов-корней не привечали, относя это к развлечениям простых дольников и коренцов. Но кто из простых станет разбираться, пошто это славному жнецу вздумалось придержаться для своей дочери низших традиций? Ещё и порадуются, что так простых людей решили уважить. Когда обнаружат, что невеста на обручение до Дома Отца не доехала, а выкупа женихом никто не организовывал, Берт вместе с нею уже давно покинет Вечеград. И только к рассвету в новую луну встретившие у Дома Отца пустой кортеж жнец с женихом опомнятся и в спешке созовут поиски пропавшей.       Только необходимость оставить Сороку самого по себе немного тревожила Берта. Но он успокоил себя тем, что так скоро тот всё равно ничего не разузнает. И не факт, что выяснит что-то даже к возвращению Берта в Вечеград. А там ловкий рез сгодится и для чего другого, особо если в нынешнем плане что-то пойдёт не так. Зная Эглтауна, Берт с одолевающим его внутренним липким холодком чуял, что лишившийся дочери жнец сумеет его неприятно удивить.