и в красном свете, заметь меня

             Дымка перед глазами Кая рассеивается, и лицо Субина, чуть розоватое на скулах, оказывается совсем близко к его. Округлое, но с высокими скулами. На щеках и в уголке глаза — крошечные родинки. Моргнёшь — и точно пропадут, затеряются в румянце. Только ямочек на щеках без улыбки, такой широкой, кроличьей, увы, пока не видно.       Пол под оголёнными коленками холодный. Кай почти не придаёт этому значения, не сейчас, когда всё внимание Субина наконец-то сосредоточено на нём. Когда жар от его тела намного сильнее, под ним.       В голосе Субина, чуть с хрипотцой, сквозит горькая смесь раздражения и чего-то ещё, Каю не известного, когда он наконец подаёт голос: — На что ты смотришь?       Прекрати, — слышится в этой резкой фразе, но ни Кай, ни он сам не предпринимают попыток сдвинуться, встать с пола.       Субин сегодня озадачен, медлителен, не рационален в действиях, в касаниях. За маской грубости — нежность, которую он упорно прячет, почему-то, и Каю почти до слёз обидно, особенно после касания губами, приятного и вместе с тем — саднящего. Их первого. С инициативы Кая — Субин бы ни за что не сделал первый шаг.       Кай, вопреки его словам, смотреть не перестаёт. И посмотреть есть на что. На припухшие полные губы, с клубничным вкусом, он теперь знает, на заалевшие уши из-под растрёпанных, крашенных в серо-фиолетовый волос, на блеск колечек-серёжек в проколотых мочках. Субин хочет казаться бунтарём, себе ли или кому-то ещё, но в пустой, не считая их двоих, комнате ему совсем не нужно доказывать это.       Кай ведь знает его. Или знал. Когда-то.       Прекрати быть таким упрямым, таким жестоким, таким… наивным. Кай не знает, кому адресует эти слова: Субину или же себе самому. Его губы зудят от поцелуя, спонтанного и жадного, и по языку прокатывается металлический привкус, стоит Каю облизнуться, не найдя больше слов.       Его милый паинька-хён прокусил его губу, за что заслужил ответный укус, а ещё он почти опрокинул Кая на пол; тот самый, прохладный и твёрдый. На пояснице Кая, под футболкой и аляповатой рубашкой, что висит на нём мешком — фантомные следы от чужих пальцев, не то от попытки Субина выместить эмоции, не то удержать его — или самого себя же. От поцелуев. Кай не сердится на него, хотя, по-хорошему, он должен. — На тебя смотрю, — миролюбиво, насколько это возможно, напоминает Кай своему такому несообразительному хёну. — Я уже не маленький, хён, — добавляет Кай, чуть более отчаянно, чем хотелось бы. — Неужели ты не видишь меня? Ты мне так нравишься. Так нравишься, Субини-хён.       На свету глаза Субина кажутся почти что светлыми, похожими на янтарь. Это кажется Каю одновременно странным — глаза Субина обычного не светлее ночного беззвёздного неба — и завораживающим, и его собственный взгляд перетекает с чужой прокушенной губы куда-то выше, где он может затеряться сразу в двух бездонных мирах.       Янтарь этот опасно блестит, и, обычно равнодушный, взгляд Субина сменяется хищным. — Посмотри на меня тоже, — шепчет Кай, и чужие ноги, сплетённые с его собственными, едва дёргаются. Субин не переставал этого делать, не отводил взгляд, но Каю кажется таким важным напомнить ему об этом лишний раз. Точнее, не лишний, совсем нет.       На свету у Субина такие неестественно широкие зрачки, из-за него; Кая почти ведёт. — Вот так, — с придыханием шепчет, — так и смотри.       Смешок, который у Кая вырывается, скорее от удовольствия: всё это внимание достаётся ему, не кому-то ещё, а ему, Каю, который столько лет был на правах милого младшего братика, с которым Субин вроде и смеялся, и играл, но никогда — в полную силу. Сегодня же Субин целовал его рьяно, кусал, сжимал кожу на боках и запястьях почти до синяков, а потом смотрел волком, облизывая припухшие губы. Точно осознавал, что ошибся, но не делал ничего, чтобы исправить это. — Милашка-хён.       Кай не удерживается от ещё одного смешка, от пьянящих голову мыслей. Сегодня он не против побыть Красной Шапочкой, не против заблудиться, обнаружить немигающий, голодный взор на себе.       По телу Субина прокатывается волна, которую Кай не видит — чувствует. Так же явно он чувствует влажный хриплый выдох где-то на ключицах, не скрытых воротом майки. По бёдрам скользят уже знакомые ладони, большие, немного грубые в своих касаниях — кожа на боках до сих пор слегка горит, — и прижимают Кая ближе к Субину, ещё ближе, пока они с Субином не оказываются нос к носу. — Ты нарываешься, — выдыхает Субин, с неопределённым взглядом из-под неопределённого цвета чёлки; с чёткой интонацией и цепкой хваткой на пояснице, на шее Кая: предупреждает.       И целует снова.       Под его касаниями Кай плавится, тает, точно нагретый сахар. Поцелуи с Субином слаще сахарного сиропа, с лёгкой ягодной, кисловатой ноткой от съеденного ранее холодного десерта. Сейчас Каю жарко, и прохладные пальцы на разогретой коже только усугубляют ситуацию. Красная Шапочка в пасти Серого Волка, красная кожа на скулах, красный клубничный джем, красная капелька крови на языке; Кай шипит и почти хнычет. Субин больно кусается, но так же осторожно сцеловывает вздохи, стоны с губ Кая. Каю кажется — он делает это нарочно, а, может, и не кажется вовсе. Впрочем, он не жалуется, подаваясь навстречу субиновым рукам и губам в исступлении. — А-ах, Субини, — не удерживается Кай, когда Субин смыкает зубы на его шее, под ухом, и Кай в его руках взвивается, но чужие руки держат его близко.       Когда-то Субин боялся многих вещей, и часто закрывал глаза руками, когда не знал, что делать. Кай, естественно, перенял эту привычку себе. Только со временем начал зажмуривать глаза: слишком смешно его хён выглядел, закрывшись руками. Разве это поможет?       Затерявшийся в эмоциях, сейчас Кай жмурится, нахмурив брови. Прячется. Ему так хорошо, что голова идёт кругом, а шея — вероятно, такая же красная, как его щёки — горит от новых синяков. Он едва находит в себе смелость приоткрыть глаза: делает это только потому, что Субин приподнял его подбородок умелым движением.       Взгляд напротив — не менее пьяный, но мягче, добрее. Кай не знает, можно ли назвать Субина добрым. — Скажи это ещё раз, — шепчет Субин. Не просто шепчет: требует.       Кай не сразу понимает. — Что я тебе…? Скажи, Кай-я, — нетерпеливо поясняет Субин. Вся его прежняя медлительность пропала, испарилась.       Вот оно что.       Какие же они глупые. Не только Субин. — Ты мне нравишься, — повторяется Кай. — Нра-вишь-ся, — по слогам произносит, чтобы наверняка, чтобы его ненаглядный, несмышлёный Субин понял, потому что реакция его так сладка: в зачастившем дыхании, в капельках пота на висках и шее, в подрагивающих пальцах у кромки шортов Кая.       Вместо ещё одного поцелуя Субин сжимает его в объятиях, прячет голову у Кая на груди и почти дрожит. Точно прячется сам. Его макушка была повторно выкрашена в серо-фиолетовый, совсем недавно, и Кай, не найдя ничего лучше, запускает пальцы в его волнистые волосы. Немного жёсткие от осветлителя, с запахом ягод. Волчок.       Субин бормочет что-то, тихо и невнятно даже для самого себя. — Ты не смотришь на меня, — напоминает Кай. — Смотри, хён.       Субин возится, и наконец переводит на него взгляд, намного более ясный. — Я весь твой, Кай-я. А ты — мой.       В чужой улыбке, непривычно-широкой, Кай точно видит заострённые клыки, и на нижней губе вот-вот лопнет кожа и разойдётся свежая ранка. Но он не против.       Не против, потому что на щеках милые ямочки, потому что Субин, довольно, сладко, пьяно щурится, и его сердце беспокойно стучит под рёбрами: Кай решил проверить, ладонью под рубашку. Не против, потому что чужая прямолинейная краткость не только прожигает снаружи, а ещё и согревает изнутри и заставляет Кая ёрзать на месте, чудом не оставляя синяки или ссадины на озябших коленях.       И упрямым и столь же наивным за это время Кай быть не перестал, а потому позволяет поднять себя, увести за руку вверх по лестнице, по выученному за годы знакомства с Субином пути до его комнаты. Позволяет толкнуть себя к кровати, спиной вперёд, и оказаться прижатым к ней самим Субином, что моментально нависает над ним.       Его хён так аккуратен и терпелив. Милашка. Кай усмехается самому себе, и так же быстро замолкает, ощутив губы Субина на своих, его влажный горячий язык в своём рту. Субин впечатывает его в постель своим телом, ложась поверх, и Кай почти задыхается — под его весом, окружённый знакомым приятным (даже очень) запахом. Окружённый Субином.       Но сейчас Субин не прогоняет его. Наоборот: делает всё, чтобы Кай не мог сбежать. Но зачем ему сбегать? Он всегда был рядом. Просто Субин не замечал, не видел его, не задерживал взгляд так же часто, как это делал Кай.       До сегодняшнего дня.       До поцелуя с клубнично-металлическим привкусом.       Возможно, Каю стоило сначала поговорить с Субином, и уже потом целовать, повалив его на пол, стоило им остаться наедине?       Отчего-то Кай не жалеет. Тянет Субина за волосы, и только слышит клацанье зубов перед тем, как старший приподнимается на локтях. — Ты такой красивый, что я готов умереть, — шепчет Субин, низко, так, так хрипло, что щёки Кая вот-вот сгорят. Сам же говорил, просил смотреть, но это оказывается такой сложной задачей, выдержать этот тяжёлый сосредоточенный взгляд. — Кай-я, — тянет он, издевательски медленно, задевая пальцами чувствительные точки на боках, потому что знает. — Доверишься мне?       Какой глупый вопрос. Кай мимолётно надеется, что не кивает так же поспешно глупо.       И позволяет Субину плавно, без прежней спешки, которую Кай мог сравнить разве что с жаждой, стянуть с него цветастую рубашку. . . .       Кай не замечает, что Субин закрыл дверь на защёлку, пусть в этом доме они сейчас полностью одни. Не замечает, что Субин накалён до предела, после всех касаний и провокаций.       Это осознание Субина будоражит до подрагивающих пальцев и пересохшего рта. Сдерживаться рядом с Каем ему всегда было сложно; не трогать, не говорить, не смотреть лишний раз — снова и снова походило на пытку, когда его сердце болело от желания, от леденящих кровь мыслей разорвать многолетнюю дружбу, лишь бы не думать о чём-то большем.       И Субин явно заигрался.       Но.       Отчего-то Субин не жалеет, приникая губами к красным ссадинам на угловатых коленях, к красным от высохшего сока клубники предплечьям, красным пятнам на взмокшей шее, красным щекам, красным от свежих ранок губам, приоткрытым в немом стоне, когда его руки наконец-то могут касаться Кая так, как ему хотелось уже целую вечность. Целую вечность без разомлевшего, податливого, влюблённого в него Кая. Кто же знал, что стоило всего лишь реже отвечать ему, чтобы Кай наконец заметил его, чтобы проявил инициативу сам?       Чтобы целовал его, ласкал, признавался в любви? Субин прячет самодовольную улыбку в животе Кая, спускаясь ниже и ниже, когда Кай хрипит «пожалуйста, хён».       И в красном, невозможно красном свете заката Субин наконец не сдерживается.