The Green Dragon

Глава 1: Материнская любовь «За Дозор». Он почувствовал, как лезвие пронзает его плоть. «За Дозор». Снова. «За Дозор». И ещё раз. «За Дозор». И снова. Его тело рухнуло на холодную, твёрдую землю. Он судорожно глотал воздух, несмотря на пронзённые лёгкие. Тепло разлилось вокруг — он быстро понял, что лежит в луже собственной крови. Джон Сноу, сын Эддарда Старка и лорд-командующий Ночного Дозора, чувствовал, как жизнь ускользает из его тела. Мышцы наливались свинцовой усталостью. Это было странно — видеть, как вся его жизнь проносится перед глазами, видеть всё размыто, как сквозь туман. Он вспомнил Винтерфелл, отца, братьев и сестёр, Призрака… Игритт. И вдруг понял: он не так уж и боится смерти. По сравнению с ней — она волновала его куда сильнее. Облегчение накрыло его. Он сражался так долго и упорно. Пережил смерть отца, Красную свадьбу, смерть Игритт… Тогда его сердце разрывалось от боли. Но теперь… теперь он мог снова их увидеть. Он закрыл глаза. Ни о чём не жалел. Он прожил жизнь, стараясь поступать правильно. И если кто-то осудит его за любовь к Игритт, он бы дал тому пощёчину, а потом попросил у неё прощения — лишь бы снова почувствовать её губы. Он заслужил это. К черту живых, если их гордость важнее выживания. Теперь можно отдохнуть. Пусть прошлое смоется встречей с теми, кого он любил. …Или он так думал. Следующие мгновения были полны смятения. Его тело сжалось в позе эмбриона, веки сомкнулись. Паника захлестнула его. Неужели пустота — вот что ждёт его впереди? Но вдруг — удушающее давление. Джон попытался вдохнуть — воздуха не было. Захотел закричать — но рот не открывался. Кажется, он услышал голос. Один из старых богов? И тут — крик. Приглушённый, словно подушкой. Что, чёрт возьми, происходит? Через секунду он родился. Лёдяной воздух обжёг кожу сильнее любого ветра за Стеной. Он закричал от ужаса. Огромные руки подняли его, вокруг гремели непонятные восклицания. Он пытался вырваться, но почти не мог двигаться, несмотря на все усилия. — Семь адов! — воскликнул незнакомый голос. — Этот младенец дик, как одичалый, и силён, как бык! Тело Джона укутали одеялом. Он попытался говорить, но из его рта вырывались только крики. — Клянусь Семеркой! — прорычала женщина. — Никогда не видела такой задиристой девчонки, честное слово. — Ваша светлость! — раздался другой голос. — Вы ещё не закончили! Ещё один! — Ещё один?! — ахнула королева Алисента Хайтауэр, прежде чем ей вновь велели тужиться. Джона погрузили в тёплую воду. Он продолжал кричать, не понимая, что происходит. Мягкие руки, омывающие его крошечное тело, немного успокоили его. И с ужасом он понял — он стал младенцем. И тут раздался ещё один крик — пронзительный, отчаянный, полный боли. Это был самый жуткий вопль, что он когда-либо слышал. По спине побежали мурашки — даже Белые Ходоки звучали не так страшно. К счастью, вскоре он стих. Его сменил детский плач — но это был не его собственный крик. Алисента Хайтауэр испустила долгий, облегчённый вздох, когда ощутила, как второй ребёнок покидает её чрево. Голова без сил опустилась на подушку, простыни были пропитаны потом и кровью, но ей было всё равно — её мучительно долгие роды наконец подошли к концу. — Поздравляю, Ваша Светлость! — с радостью воскликнула одна из акушерок. — У вас родились мальчики-близнецы! Мальчики-близнецы… — с трудом подумала она, приоткрыв глаза. — Неудивительно, что роды были такими тяжёлыми. — Где они? — потребовала она, немного придя в себя. — Где мои сыновья? — Вот ваш первенец, Ваша Светлость, — ответила старшая акушерка, подходя к ней с вымытым младенцем — Джоном — на руках. — Второго младенца нужно омыть, и его тоже принесут к вам. Алисента слабо кивнула, нетерпеливо протянув руки. Она почти выхватила ребёнка и, прижав к груди, принялась с любовью его рассматривать. Джон перестал плакать от смущения. Эта женщина… только что назвала его своим первенцем? Он что, встретился со своей матерью? Неужели Старые Боги даровали ему второе рождение? Отчаянно желая понять, что происходит, он собрал все силы и с трудом открыл глаза. Первым, кого он увидел, была молодая девушка — пятнадцать, может, шестнадцать лет. Не старше Сансы, возможно, даже младше. Но в её глазах светилось такое тепло, такая любовь… И её нежная улыбка растопила его сердце в одно мгновение. Слёзы радости блеснули на щеках Алисенты, когда она впервые в своей юной жизни держала на руках собственного ребёнка. Она почти рассмеялась от счастья, заметив его любопытный взгляд и крошечные нахмуренные серебристые бровки. Он был совершенно совершенен. — Привет, малыш, — прошептала она, прижимаясь щекой к его лобику. — Я твоя мама… Грудь Джона сжалась. Глаза наполнились слезами — он мечтал об этом моменте всю жизнь. Он не мог сосчитать, сколько раз молил Старых Богов даровать ему мать. И теперь… теперь, после всех испытаний, после всей боли… он был вознаграждён. Вторая жизнь. Настоящая, любящая мать. Он не мог просить о большем. — Ой, не плачь, малыш! — с лаской пробормотала Алисента, чувствуя, как его слёзы скользят по её коже. Она начала укачивать его. — Мама тебя очень любит. Её слова поразили Джона сильнее, чем удар великана. И он заплакал ещё громче — от переполняющих душу любви и благодарности. К сожалению, момент был нарушен. В комнату вошла другая акушерка, неся второго ребёнка, уже омытого и плачущего. Алисента хотела взять его тоже, но усталость взяла верх — у неё не было сил держать обоих. С неохотой она отдала Джона обратно в руки старшей акушерки и прижала к себе второго сына, чтобы его успокоить. Джон был расстроен: так скоро покидать мамины объятия было невыносимо. Но, несмотря на второе рождение, он не стал мелочным — его брат заслуживал ту же любовь и заботу. Он просто надеялся, что скоро вернётся в её руки. Пока акушерки поздравляли молодую мать, в комнате распахнулась дверь, и послышались торопливые шаги. — Алисент! — прозвучал взволнованный мужской голос. — Всё хорошо? Роды прошли благополучно? Ребёнок здоров? — Дети, — слабо поправила она, одарив его усталой, но сияющей улыбкой. — У нас мальчики-близнецы, любовь моя. Оба — с твоей прекрасной валирийской внешностью. Визерис улыбнулся и тяжело вздохнул — с облегчением, но и с тенью печали, что не укрылось от взгляда его жены. Он подошёл ближе и опустился на край ложа, чтобы получше разглядеть младенца, которого она держала на руках. — Это должен быть наш первенец, — сказал он. — Его имя будет Эйгон. Эти слова охладили радость Алисенты, как ледяной ветер гасит костёр. Она резко повернулась к нему, глядя с таким упрёком, на какой только была способна. Но Визерис, не заметив — или не желая замечать — её взгляда, уже перевёл глаза на второго сына. Однако на этот раз королева не позволила ему продолжить. — На самом деле, любовь моя, Эйгон — всего лишь твой второй сын, — произнесла она с чуть большей радостью, чем намеревалась. — А вот Джонотор здесь — твой первенец. Брови Визериса изумлённо взлетели, осознав свою ошибку. На мгновение его лицо застыло в растерянности, после чего он повернулся к жене: — Джонотор? — переспросил он, словно сомневаясь, что правильно расслышал. — Джонотор, — повторила она, на этот раз твёрдо и уверенно — достаточно для них обоих. Король тихо вздохнул, признавая поражение. Он встал, подошёл к повитухе и аккуратно принял своего первенца на руки. — Джонотор Таргариен… — произнёс он, рассматривая младенца. — Довольно необычное имя. — Ну… Наш сын довольно необычный, — ответила Алисента, не сводя глаз с малыша. — И ты посмел назвать второго без моего согласия… — с горечью подумала она. Я вынашивала их девять месяцев. Я часами страдала, чтобы подарить тебе этих детей. Мне следовало бы самой выбрать имена — обоим. Она не знала, что Джон был гораздо меньше обеспокоен своим новым именем, чем тем, что только что услышал от отца. Его фамилия, внешний вид этого человека — его нового отца — пронзили его сознание, как молния. — Таргариен?! — закричал он про себя. — Я… Таргариен?! О, Старые Боги, за что?! Видимо, паника отразилась на его лице, потому что Визерис бросил на Алисенту смущённый взгляд. — Кажется, ему это не очень нравится, — неуверенно заметил он. Но Алисента не собиралась сдавать позиции. Она отдала Эйгона обратно повитухе и с любовью протянула руки, чтобы вернуть Джонотора. Визерис без слов подчинился. — Привет, Джонотор, — прошептала она, одарив его самой тёплой улыбкой, какую Джон когда-либо видел. — Тебе нравится твоё имя? И как он мог бы ей отказать? Он уже так сильно любил её. Да пусть хоть Ланнистером его назовут — лишь бы остаться её сыном. Он улыбнулся и издал радостный крик, быстро перешедший в тихий, довольный смех. Увидев это, Визерис тоже улыбнулся — с теплотой, но и с примирением. — Очень хорошо, — сказал он, обернувшись к мейстеру. — Пусть будет известно всему королевству, что королева Алисента родила двух здоровых принцев: принца Джонотора и принца Эйгона. И тут Джон почувствовал, будто молния ударила прямо в его разум. — Королева Алисента?! — пронеслось у него в голове. — Его брат — Эйгон?! — Нет… — мысленно выдохнул он, осознавая истину. — Нет, только не это… — Позовите принцессу Рейниру, — добавил Визерис, бережно прижимая Эйгона к груди. — Ей нужно познакомиться со своими новыми братьями. — Нет… Ошибки быть не могло. Он не просто переродился… он попал в прошлое. Почти за два века до своей собственной смерти. В эпоху, когда драконы ещё витали над Вестеросом… и собирались затанцевать последний и страшный Танец. (-) (-) (-) В конце концов, Рейнира так и не пришла в комнату, чтобы встретиться со своими новыми братьями. По словам акушерок и служанок, наследная принцесса наотрез отказалась даже приблизиться к месту, где умирала её мать — воспоминания были слишком свежи, боль слишком велика. Джон, как ни странно, понимал её. Несмотря на всю путаницу и попытки осознать, что с ним происходит, он всё ещё оставался Джоном Сноу. Но тело младенца не могло выдержать тяжести взрослого сознания — энергии на глубокие размышления не хватало. Измученный эмоциями, он почти сразу уснул, как только его положили в детскую рядом с братом. Но той ночью ему не снились ни Стена, ни Винтерфелл, ни Нед Старк, ни Арья, ни Робб… Ему снилась она — мать, которую он никогда прежде не знал. Тёплая, любящая, нежная. Он снова ощущал её щёку на своём лбу, её голос, её слёзы — и ту любовь, о которой он мечтал всю свою прошлую жизнь. Он не знал, какой будет его путь как принца Таргариена в разгаре надвигающейся бури. Но он уже знал одно: он будет вечно благодарен Старым Богам за дар, который они ему преподнесли. К сожалению, сон был недолгим. Резкий плач Эйгона разорвал ночную тишину. Джон проснулся — усталый, раздражённый… и голодный. Но, в отличие от брата, он не стал кричать. Гордость, по-прежнему присущая ему, даже в этом теле, не позволила ему выть в ночи. Он просто лежал, дожидаясь няни… и втайне краснел от мысли о кормлении грудью. Няни не заставили себя ждать. Их комнаты находились совсем рядом, и скоро оба мальчика уже ели свой первый полуночный ужин. Джон не мог сдержать лёгкий румянец, когда молодая женщина с мягкими руками и добрыми глазами приложила его к груди. Он не мог сопротивляться — вкус был восхитителен, и инстинкты победили всё остальное. Он не знал, сколько времени длилось кормление — всё слилось в уютную, тёплую негу. А вот момент, когда его заставили отрыгнуть, и он случайно испачкал её платье — этот он запомнил. От стыда он чуть не задохнулся. Но няня лишь засмеялась, нежно поцеловала его в лоб и уложила обратно в колыбель. Джон даже не мог вспомнить дня, когда получал столько любви и заботы. Он зевнул, взглянул на брата — но в темноте различить что-либо было трудно. Его тело отказывалось слушаться. Он закрыл глаза, надеясь продолжить свой сладкий сон. Но тут дверь детской открылась. В комнату вошла гостья — со свечой в руке и лёгким шагом. Кто-то поднял его, и Джон почти испугался. Но едва он встретился с парой фиолетовых, печальных, пронзительно умных глаз — узнал её. Рейнира. Его новая сестра. Она была ещё красивее, чем он ожидал. Даже в её меланхолии таилась благородная сила, и Джон смотрел на неё с тем же любопытством, с каким она изучала его. Он ждал… враждебности? Ревности? Но увидел лишь печаль. Тихую, тянущую грусть. — Ты должно быть Джонотор, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Первенец, которого Отец всегда хотел… Джон нахмурился. Если отец всегда хотел сына… то почему оставил её своей наследницей? Рейнира заметила его выражение и едва заметно усмехнулась. — Если бы ты появился раньше… от другой женщины… всё было бы проще… На миг сердце Джона болезненно сжалось. Неужели… она будет ненавидеть его — так же, как его ненавидели в прежней жизни? Только из-за матери? Он затаил дыхание. Но стоило Рейнире начать нежно покачивать младенца, как тревоги Джона постепенно рассеялись. — Знаешь… — прошептала она. — Насколько я помню, отец всегда мечтал о сыне. Настолько сильно, что подталкивал мою мать рожать снова и снова, пока она не умерла от этих попыток. Джон не мог поверить своим ушам. — Когда она умерла… думаю, он пытался искупить свою вину, провозгласив меня наследницей. Я простила его… хотя тогда ещё не знала, действительно ли хочу престол. Мне просто хотелось, чтобы отец увидел во мне не девочку, а своего первенца. Теперь Джон понял, что она пыталась сказать. В каком-то смысле они с Рейнирой были похожи. Он тоже хотел, чтобы лорд Старк признал его — несмотря на то, что он бастард. Хотел, чтобы тот видел в нём сына, как в Роббе, Бране и Риконе, а не только напоминание о неверности или неуважении к леди Кейтилин. И Рейнира, его новая сестра, тоже просто хотела, чтобы отец признал её — несмотря на то, что она была дочерью. — И какое-то время… — продолжила она, — я была счастлива. Я была важна для отца и для королевства. Впервые в жизни я чувствовала себя по-настоящему признанной. Слёзы упали с её щек на лицо Джона. Он моргнул своими яркими фиолетовыми глазами, стараясь не сомкнуть век. — А потом… — прошептала она с горечью, — прошло меньше шести лун после смерти моей матери, и моя лучшая подруга вышла замуж за моего отца. Стала моей мачехой. А ещё через год родила ему не одного, а двух сыновей. И я ничего не могу с собой поделать… но чувствую, что всё, что у меня появилось после смерти матери, было отнято. Что её жертва была напрасной. Жизнь пошла дальше, а я осталась одна — без матери, без опоры, без того, кто утёр бы мне слёзы и сказал, что всё будет хорошо. Джон понимал. О, как он понимал. Это был не вопрос трона — это был вопрос семьи. В своей прошлой жизни он мечтал стать лордом Винтерфелла. Не ради власти, а ради любви — той, что получал Робб. Он не хотел узурпировать положение брата, напротив — вступил в Ночной Дозор, чтобы доказать это. Чтобы показать, что он больше, чем просто бастард, что он достоин уважения. Но в глубине души Джон знал: он бы отдал всё — титулы, честь, место в ордене — за материнскую любовь. Если бы у него была мать, как у его братьев и сестёр, разве нужно было бы что-то ещё доказывать? — Многое, — сказал бы лорд Старк, — но это теряет смысл, когда сердце пусто. Теперь всё изменилось. Теперь он был первенцем короля… Боги, он всё ещё не мог в это поверить. Принц? И с первым же вдохом он затмил Рейниру. У него было всё, о чём она когда-то мечтала. Но главное — у него была мать. То, что она потеряла навсегда. Джон почувствовал вину. Не он выбрал родиться таким, но не мог не сожалеть, что стал для неё живым напоминанием о потере. Неужели так же чувствовал себя Робб, когда Джона называли бастардом? Это была не его вина — и всё же он страдал. Теперь Джон понимал: несмотря на то, что Рейнира всё ещё была наследницей, у неё почти ничего не осталось, чтобы наполнить её жизнь любовью. И тогда в памяти всплыли слова мейстера Эйемона: «Что такое честь по сравнению с любовью женщины? Что такое долг по сравнению с ощущением новорождённого сына на руках или воспоминанием об улыбке брата? Ветер и слова. Мы всего лишь люди. Боги создали нас для любви. В этом наша слава… и наша трагедия». Что такое Железный Трон по сравнению с материнской любовью? — подумал Джон, поднимая детские ручки к заплаканному лицу Рейниры. Что получает правитель в награду, кроме брака без любви, вечных угроз и критики? Вот что дал ему титул Лорда-командующего: нож в сердце, принесённый долгом перед живыми. Рейнира вздрогнула, почувствовав, как крошечные ладошки коснулись её щёк. Она широко распахнула глаза — Джон неуклюже вытирал её слёзы. Удивлённая, она открыла рот… но улыбка младенца и его тихий, радостный смех растопили её сердце. Он был всего лишь ребёнком. И всё же в этот миг дал ей больше утешения, чем кто-либо за долгие годы. Рейнира не могла объяснить, что произошло. Единственное, что она чувствовала — это тепло в груди, которого не знала с детства. И на мгновение её печали улетучились. Она глубоко вздохнула, облегчённо рассмеялась и едва не раздавила брата в объятиях. — Спасибо, — прошептала она искренне. — Ты не такой уж плохой. С нежной улыбкой она положила его обратно в колыбель, поцеловала в щёку и взглянула на Эйгона — он спал. Не желая его будить, она тихо вышла из комнаты, бросив последний взгляд на Джона. Джон почувствовал редкое, но глубокое удовлетворение. Его новая жизнь могла быть не той, которую он выбрал бы. И ничто не заменит его стаю. Но теперь у него была новая семья, которой он мог отдать своё сердце. Стая, которую он должен был защитить. Он всё исправит — ради них. И подготовит королевство к Долгой Ночи лучше, чем когда-либо смог бы на Стене.